3

      Морок всегда выбирал одну и оберегал. А еще никогда больше не отпускал. И если ж глаз спускал со своей нареченной, то тотчас другим напоминал, кому та принадлежит.       Драган знал это не понаслышке.       Венцена, мать Драгана, сквозь метель и стужу уходила из дома, оставив мужа и сына. С самой колыбели Драган воспитывался отцом. Мать изредка возвращалась в избу. С ее приходом тени свечей плясали на стенах как заговоренные, а новорожденный мальчик тянулся к родному теплу, но каждый раз был отвергнут. Нет, не гулякой она прослыла, а чаровницей. Папенька пред ней на коленях стоял, молил не покидать их, чаще на пороге дома появляться. Женщина была непреклонна, не читаема. Год за годом Венцена все на более долгое время уходила в лес. Не появлялась в селе, а если ж и приходила, все сельчане дворы запирали, до того за ней мрак и неизвестность тянулись, что казалось, вот-вот и в тумане деревня растворится. Этого не происходило. Она обменивала у тогдашнего жреца ягоды и травы на дичь, а родители Лады отдавали женщине войлок и шкуры в обмен на камни и знания о хороших пастбищах, вокурат от кромки тумана.       Когда Драгану заходил двенадцатый годок, по весне Венцена пришла до них с отцом. Одиннадцать зим они без нее поживали, и, только как снег сходил, являлась она. Зачем душу им так изводила, от чего не пропала с концами? Староста, пусть нравом был справедлив и строг, но как до жены дело шло, делался мягкотелым. Драган на печке сидел, сжался весь, никогда он пред матерью да пред женщиной не унизится. Не признает, что власть их в том, что, рядом они появляясь, одним словом способны любовь и тепло подарить. Весь подобрался, затих, а губы надуты от обиды. Покинула, позабыла.       — Ты меня не жалеешь, сына нашего пожалей! — Слышит Драган у входа отцовский голос. Надрывный, но тихий, столько горечи в нем. — Хоть бы раз приголубила, по голове приласкала, как хворь к нам приходишь. Сгинула бы в лесу!       — Ты прости меня, мой любимый, — Венцена будто слов всех бранных не слышит, будто нравится ей потешаться над семьей своей. Разрушительная она, непутевая, — знаешь ведь, не могу по-другому, долг таков, я…       — Одно и тоже брешишь, — Мужчина вспылил.       Драган уже глаза тереть начал от одних речей матушки, ему кинуться к ней охота, вцепиться в подол ее длинный, пол подметущий, и не отпускать. Но сидит он на печке как истукан и слушает папеньку:       — Хоть бы раз объяснилась, по что меня и дитя у самой люльки оставила! Только и слыхали, что долг у тебя перед лукавым…       — Собака брешит, я говорю. — Голос сменился, будто задели ее слова отцовские. Драган весь задрожал - да как стыда ей хватает, на них обиду держать за отношение эдакое? Заслужила! — На вот, возьми, сыну подарок на восемнадцатую зиму, как зрелым молодцом станет. — И замолчала. Дверь затворилась, только отец посох уронил.       С тех пор непонимание в душе детской, пустой и холодной, теплом матери не обогретой, превратилось в обиду и презрение жуткое. Если ж не ко всем женщинам, то к двум конкретным, столь сильно похожим. Драган как зеницу ока оберегал в себе тайну и знания, что если раз уже была Мороком девица забрана, будет и вновь. Как же сильно он был разочарован, узнав, что девицей той станет Лада. То вышло случайно.       К концу юношества Драган во всю уже трудился на благо села и отца. Рукастый, он никогда не брезговал самой тяжелой работой. Деревьев и дров нарубить, брусья отшлифовать, строить, на высоту взбираться да крышу прохудившуюся залатать. Заплатки сам шил на одежде, раз женщины в доме нет. А еще с кузнечным делом он быстро спелся, нравилось ему в жаре подсобной мастерской часы свои коротать. За все готов взяться. Лишь бы не в лес. Сторонился он этой гремучей чащи, коль нужно было на край хутора выйти, в одиночку упрямился. Ему все казалось там одинаковым, плутовским. Заблудиться как нечего делать, сторон света не понимал. И вот раз занесло. Закружился на месте.       Точно волчком завертевшись, голову к небу задрал, какой ориентир встретить надеялся. Не подвезло. И вроде вот та дорожка худая, местами поросшая, а кажется, и не она. Пошел прям по ней, а вдоль травы все выше и выше кудрявые, непроглядные. Он назад побежал, снова вышел на пень тот высокий. Смеркаться уже начало, а никто так и не ищет. Голосов не слыхать. Сел под этот же пень, а себе признаться не хочет, что в лес он пошел из-за матери. Не пришла она в этот год. Забеспокоился. Подсказала ему одна пряха, что нужно болото все обогнуть, а там, мол, тропа, мимо кочек по ним перейти, чтоб на избу ее выйти. Послушал да пошел. И вот сидит теперь на земле влажной, скользкой. Весь в зелени измарался. Не чаял Драган в душе, сколько времечка уж прошло. Прикумарило его воздухом свежим, разомлел и не понял, как утомившись, уснул. На бок лишь завалился.       — Эй, проснись, — Лада, в недоумении на парня смотрит, что, свернувшись от холода изморози вечерней, прям на мхе спит, — Драган, вставай, заболеешь. — В плечо его толкает, а тот еле-еле пошевелился, присел. Тело все затекло, ноют суставы, ломит кости.       — Ты что тут забыла? — Едва глаза продравши, видит он девушку, да не абы кого, а Ладу… Нахмурился.       — Овец я домой гоню, — Лада на него смотрит без злобы, голову чуть наклоняет к плечу, в глаза заглянуть хочет. Драган наоборот, сторонится, губы в полоску вытянув, замечает, что в улыбке та расплывается. Вот вот и хихикнет.       — Чего ты смеешься, зубоскалка? — Поднялся, в глазах зарябило. Чуть отшатнулся, но на ногах устоял. А она к нему пальцы тонкие тянет.       — Да ничего, тина у тебя на плече, дай уберу, — скинув изумрудную кляксу, со спины своей шаль принялась стягивать, — на, околел весь, идем домой. — Так, будто друзья они закадычные, повела себя добро. А Драган только и понял сейчас, как зябко на улице, если б не Лада… Следом за ней поспешил.       Шли в тишине. Лада лишь изредка его останавливала, чтоб овец ближе согнать. Драган только успевал по пятам. Она же плыла, по сторонам не глядела, и вроде чему удивляться, каждый день она тут со скотом шастает. А вроде и диковинно это, он в трех соснах заплутал, а она без ориентиров и ветра. Не сдержал любопытства, хоть и нехотя, с каплей зависти:       — И что ты, каждую тропу в лесу знаешь?       Лада палку пастушью в землю воткнула, через плечо обернувшись. Волосы ее завитками по спине покатились от этого действия. Вокруг огоньки болотные мерцают, а ей хоть бы хны, чувствует себя точно рыба в воде, без тревоги. То ли светлячок мимо пролетел, толь филин в дупле дубовом заухал, Драган напрягся. От Лады жест этот мимо не ушел, опять заулыбалась, игриво, как дразнит. Драган голову в плечи втянул, что ж он перед ней так оплошать торопится.       — Не знаю. — И дальше молчит. Отвернулась. — Сам меня ведет, — Драган аж удивился, нагнал ее, с неверием переспросил:       — Лес? — Драгану невдомек, что она под этим имеет. — Как он вести тебя может, не живой же он.       Лада на него, как на глупого и недалекого взглянула. Посохом в грудь ему надавила, чтоб в сторону отошел.       — У природы двух близнецов одинаковых не случается, — будто и не ему рассказывает, — вот смотри, куст волчьей ягоды, а не спелой, воды ей тут мало. А там — снова посохом указала, едва кончик носа его не задев, — иван-чай и купина неопалимая. Рядом цветут. Понял?       Драган ей ничего не ответил. Так и молчал до самого хутора. Только отец про матушку молодую так же молвил всегда… Юродивая, со своими пожухлыми травами.       Подошли незаметно те времена, когда из юноши Драгану в новый возраст входить пора. Зима стояла та ледяная. Ветра хлесткие все били по стенам избы, точно прутья спину в наказание. Пурга клубилась и все наметала на порог. Ставни обледенели, а мороз расписал окна гжелью. Снежные хлопья сыпались с белогривых облаков, укрывая все вокруг. По утру он проснулся, рубаху чистую надел. Подпоясал. Только новый тот пояс был какой-то алый, как рубин, никогда он такого себе не заказывал у ткачих. Бахрома его по двум сторонам окружает, внутри рисунок - цветы витиеватые, желтые и синие, колокольчики и ромашки. Кисточки на концах двух белоснежные, с зелеными бусинами резными. Драган понял, то матушкин был подарок.       Драган родился на самые святки. И вот тянут его потемну Тата с Вереей в гости к последней. Погадать! Выпить и повеселиться. Плутовки эдакие, нервов своих пощекотать не боятся. В доме у сестер всегда прибрано. Пахнет пряно и сытно, никогда у семьи этой амбар и закрома не пустовали. Заходят они с гоготом громким, таким, что слышно с самой калитки. У всех яблочки щек румяные, кончики носов подмерзли, шмыгают, но довольные. На санях катались. Колядовали.       Драган кафтан меховой распахивает едва ли не на пороге. Первым проходит и видит Ладу. Девушка на лавке за столом расположилась, в руках вышивка, а напротив Ганна куклу мастерит, да какую страшную, жуть. Кривая, косая, а девушка косу ей из волос сенных плетет. На лице ль его мысли тогда отразились, иль сам он настолько внимание Лады отвлек, что та тут же палец на иглу наколола. Ткань ситцевая, что на пяльцы была натянута, каплю буру эту впитала. Лада пискнула, под нос себе пробурчала. А потом к самым устам палец уколотый поднесла, губы алые приоткрыв, коснулась его языком. Каплю свежую облизав, глубже его вобрала. Драгана чуть повело. То ли хмеля он перебрал, то ли в избе так натоплено, да только жар весь по телу прошел, стоило ей очи свои недовольные на него обратить. С самой шеи до пят окатило его, точно в бане. Так и застрял бы у косяка, за ней наблюдая. И только Верея с Татой из транса этого его вывели. Верея на лавку рядом с сестрой плюхнулась, на шею бросилась сразу, запричитала:       — Что ж ты за неумеха эдакая? — ладонь Лады обхватив, принялась на ранку дуть, — у кошечки боли, да у собачки боли, у Лады пройди!       — Хватит, — руку свою выдернув, Лада из-за стола поднялась, — папенька с маменькой до гостей пошли, а вы сильно тут не кутите, Ганне спать скоро. — Вышивку забрав, Тате и Драгану в знак приветствия кивнула да ушла в другую часть дома.       Едва ли время пришло расходиться, Тата первой вышмыгнула из дома. Не объяснившись перед друзьями, тонко лишь намекнула, что пора ей идти, да не домой… Верея так и уснула на койке, стоило спиной на перину упасть, Драган ее шкурой овечьей укрыл и тихонько по лестнице начал спускаться. Совсем темень стояла кромешная. Только лишь в уголке у самой прялки горел огонек. Лада все с вышивкой той не управилась, вся насупилась, надулась как мышь на крупу. Сосредоточенная, смешная на вид. И снова Драган думу себе нагоняет, что ж он засматривается на нее. Верея и краше, и веселее, а он, как прибитый, как корень глубоко посаженный, к Ладе взглядом прирастает, не выкорчевать. И если б не тот свет при луне, не увидел б он ее рукоделия. Присмотрелся, ну точно на его пояске ее вышивка. Не отличишь от матушкиной. Мысли вдруг гнусные ему в разум пробрались…       — Узорам ты этим откуда научена? — голос его тяжелый из ниоткуда прозвучал. Лада вздрогнула и молчит, и это ему больше слов любых все сказало.       По первому приходу весны, снег стаял, пришла к ним Винцена. На порог матушку не пустив, Драган грудью всей перед ней вырос, предстал исполином беспрекословным. Только спросил:       — Ее выбрал следующей? К тебе она через лес ходит, учишь ее?       Отшельница медленно кивнула, улыбнулась совсем не хитро, так по-доброму, но с толикой грусти. Щеки сына коснулась так ласково, очернить будто боялась. Сложилась тогда сама суть. Если ж Лада и обещана следующей, не знает об этом пока.       И будто набатом в висках. Все это пронеслось стремглав перед глазами. Сейчас иль во век больше не повторится, шанса не будет. Вечность прошла, а у них только миг — губ к губам.       — Ты что наделал… — Ладу, как молнией всю прошибло. Она толкнула Драгана в правое плечо, а тыльной стороной ладони губы накрыла. След его там пек и обжигал. И вновь, она злится, распалил до предела. — Это первый мой был…       Украл. Своровал. Сорвал. Как венок из воды к рукам его прибрал, а потом выкинет, поцелуй, и ее следом.       — Да ты ведь сказала, — запнулся, все осознал, — думал, сделаю и все пройдет. Морок твой скинет, — сглотнул неуверенно, — не уж то, не знаешь еще… — Опять обвиняет, а в чем?       — И как, помогло? — Лада не дала себе всхлипнуть, выскользнула из кольца рук, не помня, как сама в них попала. Драган ее колдуньей да ведьмой кличет, обзывает, но почему-то под его чары она попала. Как бы с детства они не враждовали, не позволила бы себе таких сетей губительных на него наложить, даже будь она ведьмой. Задевать чужое достоинство для Лады всегда было самым низшим поступком.       Из-за близости соприкасаются они всем телом, с его рубашки мокрой все на ее сорочку перешло. Ткань прозрачная - обнажила и без того не скрытое. Грудь высокую, талию узкую и бедра. Лада изворачивается в руках, лишь бы сбежать от него, от позора этого, поскорей. А он не дает, вцепился как клещ в кожу, прилип к душе своим безрассудным и дерзким поступком. Она не кричит, не плачет, сама теперь на него не смотрит, игнорирует. Драган впервые осознал, вот как взгляд его, на Ладу обращенный, выглядит. Будто чужими глаза видит он их двоих. Что-то в ней переломилось, как щепки из-под топора разлетелись чувства. Отпускает ее. Неказисто Лада стоит перед ним, чуть качается, словно тонкая осинка на ветру, а потом просто мимо духом бесплотным проходит. Драган забыл кто он, забыл, как попал на поляну эту треклятую, как в речке чуть не утонул. Если Лада уйдет сейчас, не будет ему покоя вовек. Ты меня волнуешь — станется неозвученным.       Никто не ожидал. Сам от себя он не ожидал.       Драган за ней обернувшись, в воду коленями валится, за подол ее ухватив, цепляется, на себя тянет. Лишь бы оглянулась, взглядом своим наградила, знак подала, что будет он еще жить радостно на этом свете. Лада застыла. Он будто бы у алтаря, весь просящий. Вверх голову вскинув, очей свет ее ищет. Отчаянно за ноги и бедра ее хватается, ближе тянется, обнимает. Руки так близко, твердо, с нажимом ползут только выше, каждый изгиб обводят, не без страсти, но с явным неверием. Страхом. Будто растворится как морок пред ним. Добравшись до талии, Драган ее обнимает, так и стоя в воде, утыкается носом в живот. Столько мольбы в этом, сколько в лице его необходимости, нужности в ней, в ее волосах золотистых, запахе травяном и душе, зеркале голубой глади. Шумно воздух втянув, аромат знакомый в себя отпечатывает, запоминает, запечатлевает, будто до этого не слыхал. Запереть бы ее, забрать, присвоить себе. Пусть хоть потешается над ним, но больше он юлить не станет. Ему этой вольности будто всю жизнь не хватало. Ее не хватало, такой близкой и одновременно далекой.       Дыхание быстрое, щекочет влажную кожу. Лада чуть слышно вздыхает. Щекотно, хочется живот втянуть, и тянет все внизу и колется в диафрагме. Ей стыд как это нравится, и дело ль в Драгане, иль ощущения новые, Лада не понимает. Глаза жмурит до искр, до мушек под веками. В копну его темную хочется всей ладонью нырнуть, провести, со лба убрать, погладить точь кота. Нет, не заслужил такой милости. И все ж Лада сдаться готова, потому что помнит лишь его губы и вкус. Мурашки по рукам и ногам. А он пальцами гладит поясницу… Сквозь землю бы к супостату провалилась, но заново это ощутила. Сполна. Лишь бы сейчас не отпускал.       — Посмотри на меня, Лада. — умоляет. — На коленях я, посмотри. Этого ты хотела?       Повторяется то, что клялся он не совершать: «Не признает, что власть их в том, что рядом они появляясь, одним словом способны любовь и тепло подарить».       — Никогда я этого не желала, — Лада не дышит совсем, смущения нет, она вся нагая пред ним, что там эта сорочка, у них двоих нутро нараспашку, — уйди с глаз моих.       — Поклянись.       — В чем я перед тобой обязана? — На коленях он, а она, клясться должна? В душе странное, темное просыпается, Ладе кажется, именно так выглядит власть. И властью этой сломленный. — Где оплошала?       — В том, что не колдовала, поклянись. — И вот наконец глаза ее цвета топаза на него посмотрели. Светлые и прозрачные, без тени притворства и лжи. А его — с поволокой желания. Как зависимый, будто черта ему подселили.       — Никогда. — Лада руки его мягко, нежно взяла, отвела от тела своего, где успел он коснуться, прижаться, и вышла на берег.       Драган за ней вслед потянувшись, так и остался стоять на коленях, в сердцах от безысходности крикнул:       — Да с тобой даже черт голову сломит! — Так она его растоптала, так своим чувствам он доверять не хотел. Хотя сказала как есть, не врала, понимал разумом. Любит своим сердцем, не привороженным. Лада смешок тихий не сдержала:       — Под ноги пусть глядит внимательней.       Платье с земли прихватив, Лада убежала домой, не обернувшись. Оставила ему лишь след из капель воды и самого красивого отчаяния, которое она видела за всю свою жизнь. Драган сам ей его показал.