Часть 27

      Аида вернулась в квартиру и застыла на пороге. Тишина оглушала, казалась чужой и неестественной, как будто мир вокруг неё вдруг утратил все звуки, погрузившись в глухое безмолвие. За последние пять лет она привыкла к шуму, к детскому смеху, к крикам и беготне по коридорам. В этой тишине было что-то страшное, что-то, от чего у неё по спине пробежал холодок. Она знала, что дети в безопасности — они остались у её родителей. Но это не принесло утешения       Её мысли потекли к Косте. При одной мысли о нём в глазах защипало от слёз, которые она пыталась сдержать, но горечь настигала её, словно кто-то крепко сжимал её сердце. Она знала правду — понимала, что деньги, машины, квартиры не появляются из воздуха. Она не была наивной, но всё равно верила, что её семья сможет остаться в стороне от этой грязи. Но в реальности всё оказалось иначе. Наступил девяносто пятый, год, который сметал прежние ценности, заменяя их грубой истиной — хочешь жить, умей вертеться. Такая была новая идеология, суровая и безжалостная.       Не снимая ни плащ, ни сапоги, девушка медленно прошла вглубь квартиры, её каблуки глухо цокали по деревянному полу. Она бросила ключи на тумбочку и небрежно, почти механически, вытащила из верхнего шкафчика бутылку коньяка. Рыжий коротконогий пёс, догадываясь, что хозяйка чем-то опечалена, осторожно подошёл и лег у её ног, его чёрные глаза были полны тихой поддержки.  Он не издавал ни звука, просто был рядом, словно его присутствие могло хоть немного скрасить её боль. Аида взглянула на него, почувствовав лёгкую благодарность, и провела рукой по его мягкой шерсти. Открыла бутылку и сделала большой глоток, ощущая, как обжигающая жидкость растекается теплом по горлу, но не снимает тяжесть в душе.       Квартира была погружена в полумрак, разбавленный лишь слабым светом уличного фонаря, проникающим через шторы. Темноволосая смотрела в темноту, не видя ничего вокруг, кроме воспоминаний. Время от времени звуки жизни — чириканье большого пёстрого попугая Ара и тихое чавканье декоративного кролика в углу — вырывали её из этого мрака. Казалось, что каждый обитатель их квартиры чувствовал её состояние, но никто не мог облегчить её боль. Костя всегда был таким — не мог отказать детям ни в чём, и постепенно квартира наполнилась животными, превращаясь в подобие небольшого зоопарка. Помимо пса и попугая, тут жил и кролик, и даже экзотические рыбки в огромном стеклянном аквариуме, мерцающем в темноте, как тихий маяк.       И вдруг её захлестнуло острое чувство утраты. Это была не только потеря спокойствия, но и утрата надежд, её мечты о будущем, которое когда-то казалось таким светлым и радужным. Она снова поднесла бутылку к губам и отпила, пытаясь утопить горечь в алкоголе, но это не помогало.       Аида заметила камеру, оставленную на стеклянном журнальном столе. Верочка, как и её отец, обожала снимать всё подряд. Костя купил камеру ещё в девяностом, и с тех пор ни одно важное событие не прошло без записи. Он запечатлел выписку детей из роддома, их первые шаги, первый раз, когда Платоша сказал "папа", когда они с Аидой рассказали детям, что у них будет братик или сестренка и те ласково гладили животик мамы.       Она осторожно взяла камеру и включила утреннюю запись, как будто стараясь поймать последние осколки их былого счастья. Она перемотала запись и, затаив дыхание, нажала на «воспроизведение».       — Теперь моя очередь, — требовал Платон, бегая за Верочкой по комнате. Девочка направила камеру на их пса, который возбуждённо гавкал на попугая, а тот, возмущённый таким вниманием, пронзительно верещал в ответ       — Отстань, мелочь, — отмахнулась девочка, продолжая снимать.       — Сама ты мелочь! Я старше тебя на три минуты, — не отступал Платон, сложив руки на груди с важным видом.       — Это я старше! — уверенно возразила Верочка и, осторожно положив камеру на стол, с силой толкнула брата, тот едва успел удержать равновесие.       Тут в кадр вошла сама Аида, держа на руках младшего сына, завернутого в мягкое полотенце после купания. Она отсутствовала буквально пять минут, но за это время в комнате словно пронёсся вихрь. Собака лаяла, попугай перекрикивал его, а дети устроили настоящую войну подушками. Боря заливался звонким смехом, уютно устроившись у мамы на руках.       — Дети, тише! Сейчас позову папу! — строго предупредила Аида, улыбаясь, хоть и старалась сохранять серьёзность в голосе.       — Папа уже здесь, — раздался знакомый голос, наполненный теплотой и лёгкой насмешкой.       Кащей вошёл в комнату, с улыбкой глядя на творящееся безумие. Не успел он подойти, как Верочка подбежала и бросила в него подушку, ослепительно улыбаясь.       — Папа, давай с нами! — с весёлым вызовом крикнула она.       — Два на два? — хитро прищурился парень, переводя взгляд на младшего сына в своих руках. Малыш с воодушевлением закивал, словно уже понимал, что ему предстоит вступить в битву.       Аида наблюдала за ними с тёплой улыбкой. Она даже представления не имела, что эта запись станет одним из последних фрагментов их счастливой жизни, как кадр из прошлой эпохи, когда всё казалось беззаботным и полным света.       Девушка долго смотрела на кассеты, сложенные ровным рядом на полке, словно маленький архив их жизни, прежде чем выбрала одну — "Выписка из роддома". Потрепанная обложка, на которой виднелись следы времени и царапины, не скрывала аккуратных, вытянутых букв, выведенных его рукой. Каждая буква словно была написана с особой заботой, как если бы он знал, что эта запись останется с ними навсегда, частью их истории. Она осторожно вставила кассету в видеомагнитофон, уселась прямо на пол перед телевизором, обхватила колени, чувствуя, как сердце начинает стучать быстрее. Тихий шорох кассеты, затем щелчок, и экран ожил, наполняясь светом.       Первые кадры были размытыми — знакомый больничный коридор с тусклым освещением, где парень с дрожащей рукой наводил камеру на закрытую дверь. Его рука чуть подрагивала — волнение передалось даже через экран. Снова легкая встряска камеры, и вот дверь медленно открывается, в кадре появляется Аида, держа на руках два крошечных свёрточка, закутанных в тонкие голубой и розовый одеяльца. Она смотрит вниз на своих детей, её взгляд полон усталости, но в глазах светится тихое счастье, сияющее даже сквозь её измождённое лицо.        Камера приближается, изображение дрожит, пока оператор пытается подойти ближе, снимая одновременно.       — Ну, скажи что-нибудь, мамочка! — раздаётся его голос, хриплый, но тёплый, как будто он тоже едва сдерживает эмоции.       Аида поднимает глаза, и на её лице появляется робкая, нежная улыбка, будто ей немного неловко оказаться в центре внимания, пойманной в этот интимный момент. Она замирает на мгновение, словно пытается найти слова, и затем тихо, почти шёпотом, произносит: "У нас теперь всё будет хорошо". Голос её дрожит от волнения, но в этих словах звучит обещание, уверенность, что теперь они действительно семья. Камера приближается ещё ближе, и видно, как оператор — её Кащей — наклоняется и обнимает её, улавливая это мгновение, когда мир, казалось, сжался до них четверых.       Аида всхлипнула, ощущая, как в груди нарастает тупая боль от тоски по тем дням, по тем эмоциям. Всё казалось таким прочным, таким светлым. Времена, когда страх казался чем-то далёким.       Она задержала дыхание, стараясь не упустить ни мгновения, но желание вернуться к этим воспоминаниям оказалось слишком сильным. Дрожащими пальцами она потянулась за следующей кассетой — "Первые шаги". Едва она успела вставить её, экран снова ожил, и на этот раз перед глазами предстала их уютная гостиная.       В центре комнаты стоит маленькая Верочка — крошечная, неуверенная, одетая в мягкие розовые штанишки, которые немного сползают с её пухленьких ножек. Головка девочки наклонена, взгляд настороженный, в её глазах смешаны страх и восторг — перед ней открывался огромный, неизведанный мир.       Напротив лежит её отец, он слегка вытянул руки и с улыбкой подбадривает её.       — Ну, Верочка, иди ко мне! Давай, ты справишься! — его голос тёплый, нежный, полный любви и гордости.  Он смотрит на неё, как будто в этом моменте слились все его надежды, вся его радость.       Маленькая Верочка, покачиваясь, делает первый, неуверенный шаг. Её ножки дрожат, но она упрямо ставит одну перед другой, словно ей предстоит покорить целый мир. Отец продолжает тихо говорить с ней, мягко подбадривает, но не вмешивается, давая ей шанс почувствовать собственную силу, сделать свой первый шаг самостоятельно.       Она делает ещё один шаг, ещё чуть-чуть — и падает прямо в его протянутые руки. Он подхватывает её, смеясь, и подбрасывает в воздух, её звонкий смех разносится по комнате, будто чистый колокольчик, наполненный беззаботным детским счастьем. Камера чуть подрагивает — Кощей тоже смеётся, его голос едва слышен сквозь её смех, и в этом моменте кажется, что они делят не просто первые шаги — это мгновение стало началом их общей жизни, неким невидимым мостом, который свяжет их навсегда.

***

      Ранним утром темноволосая приехала к родителям, чтобы проведать детей. Утро было прохладным, воздух ещё хранил ночную свежесть, покрывая траву лёгкой росой.       Они сидели в старой деревянной беседке — Аида, её отец и Наташа. Беседка, где когда-то они собирались всей семьёй, казалась сегодня пустой, как символ того, что не вернуть. Все молча наблюдали, как Верочка, Платоша и маленький Боря возились с собакой на лужайке, смеялись, играли, будто не замечая тяжести, которая легла на плечи взрослых.        В это утро будущее казалось Аиде не ясным и пугающим. Что ждало её детей в мире, где каждый шаг мог определяться силой, где спортивная бита и пистолет стали основными инструментами для решения споров, а чужая собственность могла перейти в руки того, кто окажется жестче, беспринципнее. Молчание тяготило их всех, но никто не решался начать разговор. Это молчание было плотной, почти осязаемой стеной между ними, стыд и страх переплетались, заставляя отводить взгляды. Они все прекрасно знали, что, формально, были соучастниками. Кащей и Вова, вместе создавшие свою группировку, которая держала в страхе половину города, приносили им «кровавые» деньги, на которые были куплены машины, дома, вещи, одежда.       Наконец Аида решилась, нарушив затянувшееся молчание.  Её голос прозвучал неожиданно резко, словно удар.       — Знаете, мне кажется, то, что произошло, справедливо, — она с трудом выговорила это, словно горькая истина распирала её изнутри. — Сколько они... убили людей, — слова её оборвались, и ком в горле стал слишком тяжёлым, мешая говорить.       Наташа вздрогнула, как от пощёчины. Она сидела напротив, ссутулившись, будто защищаясь от ударов судьбы, но её лицо напряглось, а глаза загорелись. Она не могла молчать.       — Вова не убийца, он не способен на убийство, — резко возразила она, голос её дрогнул, но прозвучал твёрдо. Ей самой не хватало уверенности, но она чувствовала, что как жена должна защищать своего мужа, даже если сомнения пожирали её изнутри.       Аида встретила её взгляд, не моргая. В уголках губ мелькнула едва заметная усмешка — грустная, лишённая злорадства, как будто внутри уже что-то смирилось с тем, что нельзя изменить. Почему-то она не могла так защищать своего мужа. Быть может, то чувство, которое у неё было к нему, изменилось, перевернулось. Теперь она видела его иначе, с какой-то горечью и разочарованием. Словно всё, во что она верила, оказалось иллюзией.       В этот момент её мысли прервал детский голосок.       — Мам! — Боря, её младший сын, подбежал к ней, улыбаясь, и протянул свои крошечные ручки, ожидая, что его поднимут.       Аида улыбнулась и, отвлекаясь от мрачных мыслей, подхватила сына, прижала к себе, мягко погладила его по голове. Боря устроился у неё на руках, его маленькие пальчики сжимались на её плече. Она всматривалась в его лицо, замечая каждую знакомую черту — такие же, как у отца, кудрявые каштановые волосы. Если Верочка и Платоша стали больше похожи на неё, с прямыми волосами и веснушками, то Боря был маленькой копией отца.       — Когда папа приедет? — спросил он, не задумываясь над тяжестью этого вопроса.       Аида опустила взгляд, ощущая, как всё внутри скручивается от болезненной, неутихающей тяжести. Слова Вовы, сказанные этим утром, не отпускали её. "Костя пришёл в себя, ты можешь его навестить," — словно бы он говорил о чём-то обыденном, хотя каждый звук этих слов бил в сердце, оставляя за собой глубокие рубцы. И всё же она отказалась. С трудом, молча, так и не объяснив причины. Просто не хотела его видеть.       В глубине души её разъедала горечь, превращающаяся в холодную, почти ледяную ярость. Она с трудом могла выдохнуть, представляя, что в тот момент, когда на мужа нацелили оружие, рядом мог оказаться кто-то из детей. Эти мысли били по её сознанию, заполняя его беспощадной, мучительной болью. Она видела перед глазами эту воображаемую картину — своих малышей, напуганных, беспомощных перед этой жестокостью. Её сердце сжалось, и по телу пробежал холодок. Она ненавидела его за то, что он подвёл их, что своими действиями поставил их детей под удар. Он, мужчина, которому она доверяла свою жизнь и жизни своих детей, оказался не тем, кого она видела рядом с собой на пороге роддома, когда они оба держали своих новорождённых на руках.       Вспышка воспоминаний пронеслась перед её глазами — как Кащей был рядом, обнимая её в больнице, его лицо светилось радостью и заботой. Он тогда говорил, что защитит их, что их жизнь будет счастливой и безопасной. И всё это казалось таким реальным, таким надёжным. А теперь… Сейчас она видела, что это была иллюзия, что всё его обещание распалось на осколки, оставив её с болезненной правдой.       И теперь эта правда резала, как нож, заполняя душу пустотой. Ей было стыдно за те мгновения слабости, за все оправдания, которые она находила для него раньше. За те ночи, когда он возвращался домой с чужой кровью на рубашке, а она убеждала себя, что это просто работа, что такова жизнь, что это не затронет их семью. Но он нарушил это обещание. Он предал её, предал их детей, подвергнув их опасности, которая могла раз и навсегда разрушить их жизни.