Часть 3

—Доброе утро. От страха я упёрлась ногами в кровать, пододвинулась к изголовью, натянула одеяло до шеи. Глаза метались от мужчины к двери — в голове крутилась одна мысль: «Если рвану к выходу, успеет схватить? А если к окну?..» — Я… пришёл поговорить, — он выставил руки перед собой, словно пытался остановить не меня, а собственные слова. — Не нужно убегать. В этом нет необходимости. Ты ничего не хочешь мне сказать? Я помотала головой. В горле стоял ком — даже «нет» не протиснулось. — Хорошо, — он вздохнул так тяжело, что воздух будто сгустился. — Я вчера перепил. Знаю: это меня ни в коемслучае не оправдывает и не красит. Я не хотел тебя трогать. Хотел… только поцеловать. А когда ты побежала, хотел напугать, связать, раздеть, да, но не насиловать. Этоне входило в планы. Думал, смогу устоять.Был уверен. Но не смог. Прости меня, пожалуйста, если сможешь. Я сожалею о том, что сделал. Да, я хотел тебя все эти дни, не буду врать. Ты красивая, у тебя фигура, которой позавидует любая, ты умна… и ещё девственница. Тут любого поведёт, я не исключение. Хотя считал, что у меня сила воли железная. Ты не подумай, я не насильник. Ты была первой и последней. Больше ни с кем такого не будет. Если ты меня ненавидишь, так и должно быть. Презираешь, боишься, считаешь сволочью и уродом, я всё это понимаю. И заслуживаю. Я молчала. Он правда думает, что эти слова что‑то исправят? «Такое не прощают. Такое даже не облекают в слова», — билось в голове. Слёзы потекли сами — горячие, злые. «Где они только берутся? Я же всё выплакала вчера…» — Только не плачь. Хочешь, ори, обзывай, бей всё, что под руку попадётся, хоть меня. Но не плачь. Выговорись мне, тебе станет легче. — Я не хочу… Уйдите, пожалуйста, — слёзы хлынули сильнее, застилая глаза. «Не хочу плакать, но они льются… Где‑то читала: когда не можешь остановиться — это душа плачет. А её вчера разорвали на куски». Я почувствовала, как фраза «душу рвёт на части» становится не метафорой, афизической болью. — Расскажи, пожалуйста, — его голос звучал издалека, будто сквозь вату. Я всхлипнула: — Мне было очень больно. Сейчас, в эту минуту, больно. Больно осознавать, что какой‑то 26‑летний мужик, будучи пьяным… — я выдохнула, борясь с комком в горле, — забрал то, что ему не принадлежало и никогда не будет принадлежать. И сделал это… — облизнула пересохшие губы, — в таком ужасном формате. Саске сидел неподвижно. В его глазах не было раскаяния — только тяжёлый, будто свинцовый, взгляд. — И ты всерьёз думаешь, что мне полегчает, если я всё выговорю? — мой голос сорвался на крик. Я вскочила с кровати. — У тебя что, вместо мозга опилки? Как от этого может стать легче? Я стою перед тобойи чувствую каждую секунду вчерашнего дня! — Тело ныло: ноги, спина, кожа на голове, низ живота. «Он даже не понимает, что боль — не только в памяти, она в каждом нерве!» — Я могу… — он начал вставать. — Нет! Не подходи! — я выставила руку, как щит. Он сел обратно. — Не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Снова. — Вот, я тебе рассказала, и мне не стало легче. Я чувствую только боль, злость и ненависть к тебе. Я ненавижутебя. Ненавижу, — каждое слово было острым, как осколок стекла. — А теперь убирайся отсюда. Уходи— прошептала почти беззвучно, словно моля Он поднялся с кресла. Я отступила на два шага, замерла. Страх сковал тело, дыханиеперехватило. «Что он сделает? Пойдёт за мной? Схватит?» По спине потёк холодныйпот, а в висках стучало: «Беги!» Он сделал робкий шаг. — Нет! Не подходи, пожалуйста, не подходиНе надо, — Саске остановился. — Я ничего тебе не сделаю. Я хотел помочь — Нет. Не нужно мне помогать. Ни в чём. Учиха взял плед с кровати, сделал ещё шаг. Я съёжилась, зажмурила глаза. Почувствовала, как мягкая ткань коснулась голог плеча, он укрыл меня. Только сейчас до меня дошло: я стояла перед ним голая. «Как я могла не заметить? От страха, от ярости, от этой чёртовой беспомощности…» — Сходи в душ. Я зайду к тебе позже. Хорошо? — он не дождался ответа и вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна с эхом его слов и биением сердца. «Чего ждать? Он вернётся. Зачем? Всё понятно зачем. Не могу здесь оставаться. Ни минуты больше». Схватила одежду — штаны, майку, кофту — натянула дрожащими руками. «Если замёрзну в лесу? Если меня найдут звери? Лучше так, чем снова чувствовать его руки». Нет. Здесь я не останусь. Пусть будет холодно, страшно, опасно — но не с ним. Бежать. Без оглядки. «Он казался рассудительным… А оказался маньяком. Если сделал один раз — сделает снова. Я не игрушка». Куда идти? «Куда угодно. Лишь бы подальше от этих стен, от его взгляда, от запаха его одеколона». Я открыла окно. Прыгать невысоко. Глубокий вдох — и прыжок. Приземлилась на ноги. "Невероятно…" — Да я ниндзя! — успела подумать я. Но радость оборвалась: из‑за угла выбежал доберман. Его лай разорвал тишину, указывая на моё местоположение. Собака остановилась в метре, оскалилась. Глаза — холодные, чёрные. «Хороший пёсик…» — пискнула я, чувствуя, как ноги становятся ватными. Саске Что же я творю? Сам запутался. Никогда не был в такой ситуации. Всё решено: я её отпущу. Плевать на отца, на брата, на их «надо» и «должен». Мне её жалко. Она не заслужила того, что я с ней сделал — и не только я, но и вся моя семья. Ей бы сейчас влюбляться, гулять, переживать первую любовь. А вместо этого — разбитое сердце и душа, которую я разорвал на куски. «От этого гадко. И ещё… что‑тоноет в груди. Она будет с кем‑то другим? С каким‑нибудь прыщавым мальчишкой?» Гадко думать, что кто‑то будет касаться её кожи, её волос, её тела. «Это не моё дело. Она не моя. Никогда не будет». Когда её родители отдадут долг, она исчезнет из моей жизни. Будет избегать меня, как чёрт ладана. Может, уедет из города. «Я не смогу подойти. Если попробую — она либо убьёт меня, либо я увижу, как быстро человек может бежать». С этими мыслями я приготовил два кофе. Зашёл в комнату Сакуры — и замер. Девушки не было. Окно распахнуто настежь. Меня охватила злость — и острый привкус адреналина, предвкушение погони. «Ты доигралась, девочка. Лучше бы делала всё, что я говорю». Чашки с кофе полетели на пол — звон разбитого фарфора разорвал тишину.Я рванул к лестнице, едва не сбив охранника. Вылетел на улицу, метнулся к окну её комнаты. Картина, открывшаяся мне, вызвала странную смесь чувств. Сакура стояла неподвижно, словно изваяние. А перед ней — мой доберман, оскалив зубы, рычал, прижав уши к голове. — Ну как тебе моя собака? — я улыбнулся с холодной иронией, ощущая прилив превосходства. — О‑о‑о, вижу, вы общий язык не нашли. — Отзови его, — её голос дрожал, звучал почти беззвучно. — Зачем? — я не скрывал интереса, всматриваясь в её лицо. В её глазах плескался чистый ужас, такой густой, что его можно было потрогать. — Может, позволить ему откусить от тебя кусок? Как это сделал вчера его хозяин, — на моём лице расплылась дьявольская улыбка. Девушка была в ужасе. Она попыталась сделать шаг — доберман оскалился и зарычал, обнажив жёлтые клыки. Воздух наполнился низким,вибрирующим звуком, будто сам воздух стал опасным. — А-а-а — я помахал пальцем, наслаждаясь её замершей позой, — лучше не делай резких движений. Боишься? — Да, — выдохнула она. Голос был тонким, как нить, готовой оборваться. Я улыбнулся. В этом страхе было что‑то… приятное. Контроль. Власть. — Аода, ко мне! Пёс, виляя задом, подбежал, начал тереться о мою ногу. Я погладил его за ухо, взял морду в ладони: — Она гостья. Понял? Я всегда обожал собак: они куда умнее и преданнее людей. В их глазах — ни лжи, ни двойных смыслов. Только инстинкт и верность. Пёс, по‑прежнему виляя бесхвостым задом, отошёл. Девушка всё ещё не могла пошевелиться. Её плечи дрожали, но она стояла прямо — будто пыталась доказать себе, что не сломалась. — Ну что, трусишка? — шутливо спросил я. Она не ответила. Только взгляд — твёрдый, как камень, — говорил больше слов. — Пойдём в дом. — Я не пойду, — её голос звучал тихо, но без дрожи. Упорство. Глупое, опасное упорство. — Не глупи. — Если ты и дальше хочешь надо мной издеваться, то лучше позови Аоду, пусть разорвёт меня. Лучше уж с ним, чем с тобой. Ты хуже животного. Её слова ударили неожиданно. Не злостью чем‑то глубже. Виной? Совестью? Нет, не сейчас. Не здесь. — Зря ты так, — без лишних слов я закинул её худое тело на плечо. Она билась, вырывалась, царапалась. Но ячувствовал: это не ярость — это отчаяние. Бессмысленное, как крик в пустоте. Занёс её в комнату, поставил посередине, закрыл окно и выкрутил ручку. «Заберу с собой — от греха подальше». — Ты себе ничего не отбила? — спросил я, глядя на её спутанные волосы, на дрожащие пальцы, сжимающие край майки. Она молчала. Глаза — два тёмных озера, в которых тонуло всё: страх, гнев, усталость. — Хорошо, — я поднял с пола разбитые чашки и вышел. За дверью я замер. Тишина в комнате была густой, как смола. Ни шороха, ни вздоха. Я провёл рукой по лицу. «Надо попробовать её накормить. Не хватало, чтобы она умерла от голода». Но что‑то внутри сопротивлялось. Не жалость — другое. Что‑то сложнее.