Часть 4

На протяжении пяти дней Саске не трогал меня — совсем. Дал, так сказать, отдохнуть. Приносил кофе с булочками, суп, пытался накормить. Но мне не лез кусок в горло. Стоило вспомнить, что он сделал, — слёзы градом катились по щекам. Подушка была мокрой, хоть выжимай. Как только я видела его, едва не случалась истерика. Такая, что я чуть не вылила ему на голову всё, что бы он мне ни принёс. После этого он больше не заходил. Я жалела себя, сама себе соболезновала. За пять дней родители так и не объявились. Но в запасе оставалось два дня, и я молилась на них — молилась, чтобы они объявились и вернули долг поскорее. Утро следующего дня Я уже проснулась, но не вставала с кровати. Сегодня моё состояние было чуть лучше, чем вчера. Сегодня я не чувствовала себя дерьмом. В дверь постучали. — Войдите! — крикнула я. Даже голос восстановился. Саске вошёл вглубь комнаты, делая её маленькой. В воздухе едва уловимо чувствовался запах его одеколона — свежий, резкий. Тот самый, что ещё недавно вызывал у меня дрожь. — Доброе утро. — Доброе. — Позвони маме. Эти слова словно бальзам капнули мне надушу. Быстро вскочив, я взяла телефон и набрала номер. «Хоть бы взяла, хоть бы взяла…» В последнее время он смотрел на меня предвзято. Оно и понятно почему. В трубке пошли гудки — как и в предыдущие разы. — Они не берут, — сокрушённо осела я на кровать. В уголках глаз собралась влага. — Только без истерик, ладно? Если хочешь об этом поговорить — давай, но только после того, как покушаемТебе надо поесть, — он осторожно взял меня за руку. Его пальцы были тёплыми, но я всё равно вздрогнула. «Он говорит это так, будто мы просто будем завтракаем после ссоры, — пронеслось в голове. — Будто ничего не было». — Пойдём кушать? — Я не голодна, спасибо. — Ты так и будешь себя голодом морить? — Нет. Мне кусок в горло не полезет. — Не полезет? Поверь, я тебя накормлю. У меня есть младшая сестра, так что в кормлении детей — стаж, сложенный годами. Он только что сравнил меня с ребёнком? Ачего я ожидала? Я сейчас сопротивляюсь, как маленькая девочка, которой не нравится, что ей дают, и которая надеется на сладкое. — Я не хочу есть, — резко вырвала я свою руку из его. — Так не пойдёт, — мужчина улыбнулся, подходя ближе к кровати. Я сжалась в комок в ожидании новой порции боли и унижения. Перед глазами мелькнуло: его руки, сжимающие мои запястья… — Не надо, не подходи. Я не хочу, я не могу.Я прошу тебя, — шептала я словно мантру дрожащим голосом. Но моё тело стало невесомым — меня подняли на руки. — Я ничего тебе не сделаю. Не сейчас, не в таком состоянии. Я не бездушный. Я понимаю, что поступил с тобой ужасно и отвратительно. Я и сам себя чувствую дерьмом. В этот момент я не думала ни о чём. Я разбита. — А сейчас пойдём есть. Хорошо? Мужчина донёс меня до кухни и усадил на стул. — Итак, маленькая милая леди, вам нужна каша. Но у меня её нет, и даже если бы я её приготовил, она была бы отвратительнаяПоэтому… — всё это мужчина говорил, передвигаясь покухне легко и непринуждённо. Его движения были чёткими, почти механическими, будто он проделывал это сотни раз. — Будем есть то, что у меня получается превосходно. А именно… — он поставил передо мной тарелку с беконом и яичницей, — яичницу с беконом. В нос ударил аромат поджаренного бекона — неожиданно уютный, домашний. Как будтоэто утро ничем не отличалось от других. Торжественно, словно произнося тост, он добавил: — Тебе подходит, малыш Сакура? Я посмотрела на яичницу. Запах был настоящим. А он? Был ли он сейчас настоящим — или это очередная игра? От его ласкового тона и того, как он со мной разговаривал, мой желудок заурчал. Не может быть, что сейчас передо мной стоит именно тот Саске, который был пять дней назад. Как он умеет так быстро менять лица? — Слышу, что подходит, — он лучезарно улыбнулся. Я отправила первый кусочек в рот в надежде, что меня не вырвет. Но это оказалось действительно очень вкусно — либо с голоду мне так показалось. — Очень вкусно, спасибо. Затем мы пили кофе. Саске рассказывал освоём детстве, о детстве сестры, о друзьяхВсё это время мужчина не сводил с меня взгляда. От его голоса, который сейчас звучал так приятно, моё внутреннее состояние заметно улучшилось. Аромат кофе смешивался с запахом его одеколона. Я невольно втянула воздух — тот самый свежий, резкий запах, что ещё недавно вызывал дрожь. Теперь он казался… нейтральным. Почти уютным. «Он может быть не куском дерьма, а вполне нормальным собеседником… — думала я. — Не считая того, что он сделал. Но он сделал то, что сделал, поэтому я всё же относилась к нему с опаской и недоверием». Если бы мы встретились при других обстоятельствах, он, возможно, мне бы понравился. Он симпатичный, в меру накаченный, с приятным голосом, который ласкает слух. У него красивые руки с выступающими венами… Эти руки принесли только боль. Я осмотрела его лицо: довольно милые, мягкие, красивые черты. Почему именно он  маньяк? Таким, наоборот, надо быть хорошим семьянином и человеком. Родился красавчиком — уверена, женщины бегают за ним толпой.  Ему, наверное, это всё надоело… Или он думает, что за зелёную бумажку можно всё? Он улыбнулся, и на щеке появилась едва заметная ямочка. Красивое лицо. От этой мысли меня бросило в жар. Как можно находить его привлекательным после всего? Это словно предательство самой себя. «Была бы у меня красивая внешность, я бы, наверное, тоже выбирала… А так — только Киба и клюнул. Чего стоят только мои розовые волосы…» Я машинально провела пальцем по краю чашки. На ободке — крошечный скол. Такой незаметный, но если присмотреться… Как и он. Вроде цельный, а где‑то треснул. Я пыталась отвлечься от плохих мыслей, разглядывая фигуру и лицо напротив. Мне нужно с этим жить. Я должна с этим жить и смириться. Я просто должна это пережить. Я обязана пропустить всё через себя и свои эмоции. Потому что, если я сейчас впаду в депрессию, вряд ли смогу из неё выбраться — навалилось слишком много негатива в последние дни. Я должна быть сильной и всё принять стойко. Не упасть в грязь лицом. В конце концов, всё это закончится. Я попаду домой. Я буду далеко от него. Я начну жизнь с чистого листа — вместе с Кибой или уеду из этого города навсегда. Я не сломаюсь. Не сейчас. Особенно сейчас нельзя. Не потом. Его рука потянулась к сахарнице — точно так же, как тогда, когда… Я резко опустила глаза. Не сейчас. Не думай об этом. — Сакура? Эй, Сакура! — щёлкнул пальцами перед моими глазами Саске. — А‑а, да, прости… Я… задумалась. — О чём? Я замешкалась, разглядывая узор на скатерти. — Ты правда хочешь знать? Или это просто вежливость? Он не отвёл взгляд: — Правда. — Только не смейся. — Обещаю, не буду, — с интересом разглядывая меня, сказал мужчина. В его глазах мелькнуло что‑то неуловимое.Любопытство? Сочувствие? Или игра? Я отхлебнула кофе. Слишком горячий — обожгла язык. Вот и хорошо. Хоть что‑то реальное. —Где вас таких делают? — Каких? — не понял мужчина. — Красивых. Мне бы это место знать. Непременно бы пошла. — Меня мама с папой сделали. Так же, как и тебя, — улыбнулся он по‑детски. — Отец у тебя красивый. Ты на него похож, только цветом волос и глазами. У тебя черты лица мягче. — Я в маму похож, больше, чем даже сестра. Итачи — в отца полностью. — Да, я помню. — А ты думаешь, что с твоей внешностью что‑то не так? — Думаю, да. — Почему? Приведи три факта. — Во‑первых, розовые волосы. — Почему красишь в розовый, если не нравится? — Я не красила их ни разу. Это мой цвет с рождения, — заворчала я. — Каждый первый этот вопрос задаёт. — Не обижайся, но я тоже думал, что красишь. Я помотала головой. — Во‑вторых, маленькая грудь и большие бёдра. — Это на любителя. Мне, например, нравится. — В‑третьих, глаза слишком зелёные. В линзах — как две фары. — Красивые глаза. Как сапфиры или нефрит. Проблема не в теле, а в голове. Если копаться в себе, никогда ничего не будет нравиться. Всегда найдёшь изъяны. Сейчас ценят, как ты себя подаёшь. Внешность, второстепенно. Важна харизма. У меня есть друг, не красавец, но нравится многим. Потому что харизматичный. Если будешь думать, что ты самая красивая, так оно и будет. — У тебя есть парень? — спросил он. Я кивнула. — По какому критерию он тебя выбрал? Какие комплименты делал? — Сказал, что я самая умная на потоке. — Я задумалась. Кажется, всё. Саске поднял бровь: — Всё? — Да. — Вы точно встречаетесь? — Да. — Ты ему даёшь списывать? Подтягиваешь по предметам? — Когда просит. — Вы не встречаетесь. Он пользуется тобой, чтобы не скатиться в учёбе. Когда он с друзьями, подходит к тебе? — Нет. — Вот и ответ. Он говорит «люблю» только наедине или по телефону? — Да. — При друзьях говорил это? Обнимал? Целовал? — Ни разу. — Ты не глупая. А мудозвона не учуяла. Как так? Меня захлестнули воспоминания. Он никогда не подходил ко мне при друзьях. Никтов потоке не знал о наших отношениях. Он просил «держать в тайне», боялся, что «попытаются рассорить». Теперь эти слова звучали фальшиво. — Это были мои первые отношения, — прошептала я, на самом деле отношения были вторым. Но... Чашка в моих руках стала скользкой. Я поставила её на стол — звон фарфора разорвал тишину. — Знаешь, что самое обидное? — голос дрогнул. — Я даже не могу сказать, что он меня предал. Потому что ничего и не было. Саске помолчал, потом тихо сказал: — Зато теперь ты знаешь, как не должно быть. Это уже кое‑что. Вот и разобрались. Бросай его, пока не поздно. Мой тебе совет. Но решай сама. Тебе решать, и больше никому. — Я поняла. Пойду в комнату. — Ты расстроилась? Я промолчала. Обида сдавила горло. Как будто в нём застрял ком, который не проглотить. Я взялась за посуду в раковине. Вдруг сзади — прикосновение к руке. — Я сам помою. Я не бытовой калека. — Хорошо… От его прикосновения всё внутри сжалось.Как тогда, в первый раз. Но сейчас — хуже. Саске медленно провёл пальцами по моим кистям. На коже — синие следы от ремня. — Что ты делаешь? — Смотрю. У меня есть мазь. Пойдём, обработаем руки и шею. — Хорошо… Мы поднялись в его комнату. Он достал изтумбочки тюбик, повернулся ко мне. — Держи. Я протянула руку. Он схватил меня за запястье, слегка сжал. Всё внутри рухнуло. Ловушка? — За поцелуй. — Нет. — Я покачала головой. — Нет? Мы это проходили, помнишь? — Ты говорил, что больше меня не тронешь. — Говорил? Когда? — Вчера. Саске усмехнулся: — Я сказал, что ты будешь первая и последняя, на ком я это практикую. Но что не трону не говорил. Тебе стоило слушать внимательнее. Или ты думала… По щекам покатились слёзы. Сердце забилось чаще. Я не хочу. Пожалуйста. Я замахнулась, чтобы ударить его. Он перехватил руку, пригвоздил меня к стене. — Пожалуйста, отпусти… Я не хочу. Не надо! — Тш‑ш‑ш. Этим ты меня только сильнее возбуждаешь. Можешь кричать, вырываться, делай что хочешь. Но пока ты здесь, я будуделать то, что хочу. Я хуже, чем ты думаешь. И ты даже не представляешь, на что я способен. — Отпусти… — Слёзы лились ручьём. — У меня всё болит… — Тихо. Если не будешь сопротивляться, я буду нежным. Я умею быть нежным. Он смотрел мне в глаза. Я чувствовала обиду и боль. Зачем? Все те дни он был заботливым, сегодня — снова монстр. Маска? Притворство? Меня накрыло осознание: я поверила, что он сожалеет. А это была игра. — Не трогай меня… — прошептала я. — Что? — Я сказала: не трогай меня! — крикнула я и ударила его коленом в пах. Он отпустил меня, согнулся. — Беги. И не оглядывайся! Я бросилась к входной двери, выбежала на улицу, метнулась к воротам. Заперты. — Откройте! Прошу, откройте! — стучала в створки. Ко мне подошёл мужчина. Какаши? — Девушка? — оценивающе посмотрел на меня. Я была в шортах и майке, в комнатных шлёпанцах — совсем не по погоде. — Откройте ворота! — почти крикнула я. — Меня отпустили, я могу идти! — Хорошо, хорошо. Сейчас спрошу у Саске‑сама. Всё. Он выйдет — и мне конец. — Спрашивайте, — безнадёжно сказала я. Он достал телефон. — Алло, Саске‑сама… Да, она здесь… Понял, жду. — Что он сказал?! — Слёзы навернулись снова. — Он сейчас выйдет. Я в ужасе смотрела на дверь. Она открылась. Саске шёл уверенно, глаза — холодные, злые. — В дом, — кивнул он. — Я не пойду! — отступила к воротам. — Нет? Хорошо. Он сделал пару шагов, схватил меня, перекинул через плечо и понёс внутрь. Я билась,колотила его по спине, махала ногами. Он шлёпал меня, укусил за бедро. — Отпусти! Помогите! — взглянула на Какаши. Он пожал плечами иушёл. Саске швырнул меня на диван. Я брыкалась, пару раз ударила его по лицу. Он заломил мои руки. — Я хотел быть мягким. Теперь будет по‑моему. Я чувствовала, как нарастает боль. Пыталась вырваться, но он держал крепко. — Пожалуйста, не надо!!.. — Расслабься. Иначе будет больнее. Он держал меня железной хваткой — одна рука сковывала оба запястья над головой, вторая властно скользила по телу. Губы на шее, не поцелуй, а укусы, короткие, острые. — Уснёшь, зарежу. — выдохнула я, пытаясь вырваться. Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться со мной взглядом. Он замер на миг, затем усмехнулся, низко, глухо. — Идёт, — прошептал в ответ, и его пальцы сжались сильнее. Он вошёл резко, без намёка на нежность — будто вбивал гвоздь. Я прижалась к его груди, скуля, как раненая тварь, которую загнали в угол. Его движения были безжалостны: он не просто прижимал меня к дивану — он уничтожал всякое ощущение контроля. Зубы рвали кожу на шее, оставляя горячие следы. Внезапно он замер. Резким движением поднял меня, усадил сверху, глядя в глаза с холодной усмешкой. — Теперь сама. — Я не буду… — Жаль. Его руки схватили меня прежде, чем я успела вздохнуть. Он насадил меня на себя с такой силой, что воздух вырвался из лёгких. Я попыталась вырваться — в тот же миг его пальцы сомкнулись на запястье и волосах, рванули вниз так, что шея хрустнула. — Вот так, детка, — прошептал он, и в его голосе звучала угроза, от которой кровь стыла в жилах. — Поднимись. Ещё. Отлично. Опустишься — и я покажу, насколько могу быть еще ужаснее. Поняла? — Да… — прошептала я, чувствуя, как по спине ползёт ледяной страх. Он задвигался. Я перестала плакать, умолять. Только положила голову ему на плечо,тихо стонала. Через некоторое время он закончил. Поднял меня, отнёс в душ. Я сидела, не шевелясь, пока он мыл меня. — Раздвинь ноги, — прошептал он. Я подчинилась. После он завернул меня в полотенце, отнёс в комнату. — Поспи, — бросил он, уходя. — Я ненавижу тебя… — прохрипела я, чтобы он услышал. — Знаю. Дверь хлопнула. Только тогда я дала волю слезам, сжимая подушку. Сквозь боль и слёзы провалилась в сон.