Часть 6

— Слушаю… — от кома в горле голос стал едва слышным.Слова царапали глотку, будто осколки. — Для начала сядь, — Итачи указал ладонью на стул. Его пальцыдрогнули, но он тут же сжал их в кулак. Я покачала головой. — Хорошо. Сакура… Твои родители, как бы это сказать… — он запнулся, словно подбирал камни для моста через пропасть. — Они улетели из страны ещё вчера. Почва ушла из‑под ног. Колени подкосились, словно превратились в желе. В груди израненное сердце старалось ещё трепыхаться, барахтаться в океане боли. В глазах потемнело — я схватилась за косяк, чувствуя, как под пальцами трескается пластик. За минуту до того, как рухнул мой мирок, тишина говорила громче слов. Казалось, сама вселенная затаила дыхание, ожидая моей истерики. («Это сон. Проснись. Проснись!») — Я не верю! Я вам не верю! — голос срывался на визг. — Я не верю, не верю, не верю! Это неправда!Неправда! Это ложь! Это всего лишь… Это всё… Ложь… Они… Не могли так со мной! Я же… А я?.. — Я опустила голову, но перед глазами не видела ничего, кроме стекающих и капающих на паркет слёз. Каждая капля будто выбивала из меня частицу прежней жизни. Саске осторожно положил руку на моё плечо. Его ладонь была тёплой, но я вздрогнула, как от ожога. — Не трогай меня! — всхлипнула я, вжавшись в косяк.  — Но это не всё, — тихо проговорил Итачи. Его голос звучал словно издалека. Я перевела взгляд с одного мужчины на другого. В ушах бил набат, заглушая мысли. — А что ещё? — Они продали дом и компанию. Истерика накрывала волной, но я старалась держать себя в руках. («Дом… Где я рисовала на стенах, где мама пекла пироги по воскресеньям…») Истерика — не выход. Как они могли так поступить со мной? Такого просто не может быть. Это же просто плохой сон, кошмар, ужас… Тело затрясло. И что у меня в итоге? От всего этого шквала я засмеялась в голос, запрокинув голову. Смех рвался из груди,  — безумный, свободный, обречённый. Мужчины не шевелились, не пытались меня успокоить — просто ждали. — И что теперь? — сквозь смех спросила я. Из глаз уже давнотекли слёзы, от смеха заболело в боку, я наклонилась, держась за него. — Вы меня убьёте? — От этого я засмеялась ещё сильнее. Тишина после моих криков была густой, сковывающая движения. Затем выпрямилась, безумными глазами обвела комнату. — И что мне теперь делать? Что мне делать? Что делать?! — крикнула я. Наступила минута слёз — я плакала и смеялась одновременно. — Ненавижу, — прошептала я с улыбкой на лице. Горло сжималось так, что каждое слово приходилось выдавливать сквозь колючий спазм. Затем моё лицо стало серьёзным. — Да будьте вы прокляты все! Что это за родители? Именно из‑за вас я здесь! — кричала я, словно они могли меня услышать. — Да чтоб с вами так же было! Не прощу, никогда не прощу! Совершенно не заботясь о том, что со мной будет, уехали! А прикидывались, что вы хорошие, что переживаете за меня, что любите меня! — Я села на пол в гостиной, схватившись за голову. Пальцы впились в волосы, будто пытаясь удержать рассыпающиеся мысли. Мой голос стал тише, почти перешёл в шёпот: — Вы говорили, что любите меня. Вы говорили, что никогда не оставите меня в беде. Я ненавижу вас. Я смотрела на мужчин, но не видела их в упор. Перед моими глазами были родители  их улыбки, их обещания, теперь превратившиеся в пыль. — За что вы так со мной?! — крикнула я. Саске подошёл и взял меня за плечи с обеих сторон. Его дыхание коснулось моего виска — тёплое, живое. — А ты чего подошёл? Добить меня решил? Руки убери! — Я дёрнула плечами, пытаясь сбросить его руки. Ладони вспотели, и я безуспешно пыталась вытереть их о юбку, будто это могло вернуть мне контроль. — Успокойся, Сакура, — прошептал он на ухо. Его голос дрогнул, ноя не была уверена, показалось ли мне. — Убей меня, пожалуйста. Просто убей, и всё. Сама я не смогу. Я слишком трусливая для этого. Итачи, сидевший рядом, сжал край стола так, что побелели пальцы. Затем тихо проговорил: — Сакура, ты нам ничего не должна. — Он взял меня за руку, и я невольно посмотрела на него. Его глаза были тёмными, как бездонные колодцы. — Должны твои родители, не ты. Мы поговорили с отцом. Он сказал, что дети не должны расплачиваться за грехи отцов. Поэтомус тебя долг списывается. Мне жаль, что это произошло с тобой. — Вам не жаль, — я покачала головой, чувствуя, как внутри что‑то ломается. — Вам не жаль. Потому что вы привезли меня сюда целенаправленно. Вы прекрасно знали, что может здесь произойти со мной, вы прекрасно знали, каков ваш брат. От переизбытка эмоций меня накрыла волна успокаивающей тишины. Она обволокла меня, как кокон, и я зевнула, неожиданноосознав, что устала до дрожи в пальцах. Саске взял меня на руки. Его сердце билось ровно, почти успокаивающе. — Что ты делаешь? — Несу тебя в комнату. — Я свободна и могу уйти прямо сейчас. Ты не имеешь больше права меня здесь запирать. — Ты права. Давай ты поспишь, а потом пойдёшь, хорошо? Тебе вообще есть куда? — Я найду. — И где ты найдёшь? — Тебя это уже никак не касается. Всё у меня будет хорошо. Мужчина занес меня в комнату, уложил на кровать, накрыл одеялом. — Поспи, тебе станет легче. — Не станет. Вот теперь точно. Никогда мне не станет легче. — Я уже не плакала. Слёз попросту больше не было; вместо этого моё сердце постепенно превращалось в кусок льда. Я накрылась одеялом с головой, перевернулась на бок, запихав его между ног. В голову не лезла ни одна мысль — там было пусто. Я осматривала каждый участок комнаты, попадавшийся на глаза. Перевернулась на другой бок, закрыла глаза, выдохнула полной грудью… И не заметила, как провалилась в забытье. Из сновидений вырвал звук хлопающей двери. Я резко распахнула сонные глаза, готовясь уже бежать куда угодно. — Извини, я не хотел тебя разбудить. — Ничего, мне всё равно нужно вставать. — Зачем? — Я ухожу. Ты не имеешь больше права меня удерживать. — Я не держу. Тебе есть куда? — Да. — Тогда собирай вещи, я тебя отвезу. — Какие? — Свои. — У меня их нет. — Сакура, я купил их для тебя. Поэтому это твои. Они мне всё равно не нужны. Так что давай не будем. Собирай, я тебя жду в машине. Пожав плечами, я осторожно встала с кровати. Собрав чемодан, медленно спустилась с ним вниз. То, что я сегодня уеду из этого дома, не доставляло мне никакой радости. Меня уже ничего не радовало. Медленно вышла на улицу, вдохнула полной грудью морозный воздух. Машина Саске уже была готова, а перед ней раскрылись огромные ворота. Я осторожно открыла переднюю дверь. — Куда вещи? — Садись, — кивнул он головой. Я нагнулась, села в машину. Саске вышел, поставил мой чемодан в багажник. После того как мужчина сел в машину, она тронулась с места. — Держи, — достав из кармана, он протянул мне телефон. — Зачем? — У тебя нет. Поэтому бери. Там мой номер, если вдруг что‑то понадобится, просто позвони. Чем смогу, как говорится… «Ну уж нет. От тебя мне точно ничего не нужно, и видеться я с тобой больше не хочу». Но я не озвучила эти слова — только кивнула. — Куда тебе? — На Баумана, 16. Мужчина больше не сказал ни слова за всю дорогу. До дома тёти мы доехали очень быстро, остановились возле многоэтажки. — Тебе помочь? — Нет. Саске достал из багажника мой чемодан. — Прощай. — До свидания, Сакура. Машина тронулась с места, заскрипев шинами. От того, что я сейчас буду с родней, на душе не стало ни хорошо, ни плохо — никак. Радовало лишь одно: хоть кто‑то здесь остался со мной. Сколько я помню тётю, она всегда была ко мне добра, всегда меня любила. Поэтому, думаю, она мне не откажет. Поднявшись на этаж, я позвонила в дверь. Мне открыла тётя. — Сакура? — удивлённо спросила она. — Да. — Ты чего здесь? — Всё так же с непроницаемым лицом, бесстрастно. Но тон её голоса выдавал: она была недовольна или взволнована. Я переменилась с ноги на ногу. Я точно никак не ожидала такого холодного приветствия. «Она же, скорее всего, прекрасно всё знает». — Вы же знаете всю ситуацию? — вполголоса спросила я. Женщина взяла меня за руку, затянула в дом и захлопнула дверь. — Знаю, — раздражённо заметила она. — Почему вы сердитесь? — Я сержусь? — Она не пригласила меня в дом; вместо этого мы стояли в коридоре и разговаривали. — А как мне не сердиться? Твой отец… — Я думала, она сейчас начнёт защищать меня. Но всё оказалось не так. — Продал дом! — Я резко переменилась в лице. О чём говорит эта женщина? — А со мной даже не поделился, ничуть мне не оставил. Укатил за границу и ищи свищи его! А этот дом, между прочим, был наших родителей, и мне там тоже часть полагалась. — Вы слышите себя? Что вы говорите? — Я не могла поверить своим ушам. Ей, как и моим родителям, полностью плевать на меня. Всех интересуют только деньги, а не я, их кровная. — А что я сказала не так? — Тётя, я здесь. Меня держали в плену почти две недели. А тебя интересуют только деньги? А как же я? Меня родители бросили, я пришла к вам в надежде, что вы мне поможете. А вы… — Разочарование ударило в голову. — Вам всё равно? Да? — Сакура, извини. Но я тебя не приму. Это был удар ниже пояса — жёсткий удар в душу. На глаза навернулись слёзы. — И почему же? — Как тебе это сказать? — замялась тётя. — Как есть, — мой тон стал жёстче. — Судя по твоим рукам и шее… Ты не девочка, да? — Нет. — Тебя изнасиловали? — Да. — И заявление ты писать не будешь, да? — Не буду. В этом нет смысла. Все знают их семью, всё куплено, — попыталась оправдаться я. — Извини, Сакура, но такой позор я на нашу семью не возьму. Ты лучше уходи. У тебя две сестры растут, их будут дразнить, а я не хочу… — Ахх… Позор, значит? — Я готова была кинуться на неё. — А то, что твой родной брат проиграл дочь вкарты? Что он, чтобы не отдавать долг, свалил из страны, потому что знает: его здесь убьют. Что он продал компанию и вложился в карточный долг, это не позорит твою чёртову семью?! — крикнула я. — А знаешь что? Тётя, пошла ты к чёрту, ты и вся твоя семейка! Она занесла руку для пощёчины — я вовремя схватила её запястье. — Никто, — прошептала я, — никто не смеет меня бить. — Голос окреп. — Ещё раз и я вырву твою руку. — Затем оттолкнула её, будто коснулась чего‑то мерзкого. — Меркантильная мразь. Тётя распахнула дверь, указав на выход: — Пошла вон, малолетняя шалава. — С удовольствием. — Я дошла до порога, обернулась: — Знаешь что, тётя? Ты  лицемерная дрянь. Дал бог родственничков… Моральные уроды. Хлопнула дверью так, что задребезжали стёкла. Куда идти? Что делать? Все школьные друзья разъехались. Однокурсники живут в общежитии (туда меня не пустят) или с родителями — к ним я не пойду. Набрала Кибу — не ответил. Написала: "Киба, привет. Это Сакура. Позвони, пожалуйста, мне нужна помощь." Отправила. Потом позвонила ещё три раза. Тишина. Да что с ними всеми? На телефон раздался звонок. — Алло… — Слёзы покатились сами. — Сакура? — Да. — Что случилось? — Мне нужна помощь. Можно у тебя пожить? Немного. Как устроюсь на работу, сразу съеду. — Не можешь. — Тон жёсткий. — Почему? — Ты что, думала, я не знаю? Об этом уже все говорят: ты таскаешься с этим Учихой. — Что?.. Откуда ты… «Таскаюсь»? — Ком вставал в горле с каждым словом. — Да, ты. — Ты всё не так… Это всё неправда… Кто тебе это сказал? — Об этом знают все. — Я всё могу объяснить. — Не нужно ничего объяснять. Порченый товар мне не нужен. — Я… Порченный товар?.. Как ты можешь так?.. Меня изнасиловали, меня забрали… — Сердце оборвалось, вскипела злость, переходящая в агрессию. — А знаешь что, Киба? — крикнула я в трубку, сжимая телефон так, что костяшки побелели, будто грозя раздавить гаджет. — Пошёл ты к чёрту, маменькин сынок! Резко сбросила звонок. Может, к Ино? Но у неё две сестры, плюс мать‑инвалид. Что делать? Оставался один вариант. «Но он же тебя изнасиловал! Как ты можешь после этого к нему вернуться?» «Лучше он, чем ты сегодня останешься одна на улице. А завтра твоё расчленённое тело с разорванными гениталиями найдут по пакетам грибники в лесу». Из двух зол выбирают меньшее. Достала телефон, набрала его. — Алло, — на том конце провода раздался мягкий бархат. — Саске… — Голос треснул, как натянутая струна. — Сакура? Ты где? — По голосу не понять: он переживает? — Я возле тёти… — Всхлип. — Что случилось? — Она меня выгнала. Мне некуда пойти. Я хочу попросить у тебя помощи. Можно я… — Никуда не уходи. Сейчас буду. Он сбросил трубку. Через десять‑пятнадцать минут я услышала знакомые звуки. Саске подъехал прямо к лавочке, быстро вышел из машины, подошёл ко мне, взял за плечи. — Сакура, посмотри на меня. Слезы застилали глаза — я ничего не видела. Но после его голоса разревелась уже в полную силу. Чувствовала, что обо мне заботятся. Что он приехал на помощь. Он. Не кто‑то другой. Именно он — человек, который издевался надо мной, — приехал по первому звонку. Может, из‑за грязной выгоды? Но у меня просто нет другого выхода. Либо с ним — и жива. Либо на улице — и к утру мертва. — Я им не нужна, — на выдохе прошептала я, всхлипывая. — Никому не нужна, вообще никому, понимаешь? Тётя сказала, что я малолетняя шалава… — На лице проскользнула улыбка обиды. — Что такого позора на семью она не возьмёт. Что отец продал дом, там якобы часть ей полагается, но он ей ничего не отдал… "Как это возможно? Её кровную забрали, бог знает, что с ней делали, а им плевать. Всем плевать." — Как же мне больно… — Прижала руки к сердцу, к солнечному сплетению. — Вот здесь. Как будто всё выжигают огнём. Всем будет лучше без меня. Мне некуда пойти, негде жить, нечем платить за учёбу, еду, одежду, жильё… — Я разревелась ещё сильнее. — Я буду бомжом. Эти уроды пустили меня по миру с протянутой рукой. Саске обнял меня, прижимая к себе. — Пока я рядом, тебе бояться нечего. А сейчас поехали домой, хорошо? Успокойся, не плачь. Он поднял меня на руки, усадил в машину. Мы уехали от дома тёти. Я плакала, иногда в голос. Не смотрела на мужчину, который молча подавал мне салфетки. Как они могли? — Только один вопрос: как вы все могли так поступить со мной? Я же их дочь. Я же их племянница. Я не заслуживаю такого отношения. Не заслуживаю. Это всё незаслуженно. Где я могла так провиниться? За что мне такие испытания? Тебя я понимаю: я тебе никто, тем более, дочь должников. А вот их… Я их не понимаю. Я просто их ненавижу. Мысли крутились в голове со скоростью света, одна сменяла другую — я не могла их сформулировать, поэтому слова лились вразнобой. — Я же… — Всхлип, ещё один. — Я всегда делала то, что они говорили. Всегда была послушной. Говорили учиться хорошо, я училась. У меня ни одной четвёрки в аттестате. Все пятёрки. Сказали поступать на бухгалтера, я поступила. Хоть душа к этому не лежит. Я всегда хотела быть врачом. Для этого учила биологию и химию. Никогда не пререкалась с ними. Потому что родители всегда правы. Я считала их центром своей вселенной. За что они так со мной?! — Крик рвался наружу, подступала истерика. — За что вы так со мной?! — Я стукнула кулаком по панели, затем прислонилась к ней лбом. — А Киба… Он сказал, что я порченный товар, — прошептала я. — Товар, прикинь? Товар… Со стороны Саске послышался судорожный, гневный вздох. — Сакура, милая, успокойся. Всё будет хорошо. — Хорошо?! Ты мне это говоришь? Самому неудачливому человеку в этом чёртовом мире? Не будет. Говорят, всё, что ни делается, к лучшему. Я в это не верю. Ничего уже не будет хорошо. Мы подъехали к дому Саске. Он молча вышел из машины, открыл мою дверь, протянул руки, взял меня. Молча занес в дом, в ту комнату, где я была раньше. — Полежи, — положил он меня. — Я сейчас приду. Через десять минут вернулся с бокалом в руке. — Выпей. Прислонив бокал к губам, я уловила запах валерьянки. — Это валерьянка? — сморщилась. — Да. Не говоря ни слова, я выпила валерьянку. Горькая жидкость скользнула по горлу, оставив послевкусие травы и отчаяния. — Поспи, хорошо? Я позже к тебе приду. Мы всё решим. Вместе. Успокоительное начало действовать — веки налились тяжестью. Перед глазами мелькнули лица: тётя с брезгливо поджатыми губами, Киба, холодно бросающий «порченный товар». Я моргнула — и провалилась в сон. Проснулась оттого, что кто‑то гладил меня по ноге. Резко подскочила. Саске поднял руки перед собой: — Извини. Не знал, что у тебя такой чуткий сон. Я не хотел напугать. В полумраке комнаты его силуэт казался чужим. На запястье блеснули часы — дорогие, с гравировкой, которую я не успела разглядеть. — Ничего, — прохрипела я. — Поспишь ещё? Или поговорим? — Поговорим. Он присел на край кровати. От него пахло кофе и чем‑то хвойным — словно он только что вернулся с улицы. — Для девушки с такими событиями в жизни ты держишься хорошо, — похвалил он. — Спасибо. О чём поговорить? — О твоей дальнейшей жизни. Я горько усмехнулась: — А ты думаешь, что она дальше есть? Эта «дальнейшая жизнь»? За окном мелькнул свет фар. Машина проехала мимо, оставив в темноте длинный след. — Есть. — Я её не вижу. — Я тебе помогу. Взамен ты поможешь мне. Баш на баш. — Я ещё чем‑то могу помочь? — Горькая улыбка скользнула по лицу. — Ты не представляешь, как. — И чем же? — Знаешь, что такое эскорт? Я рассмеялась — звук получился резким, как треск разорванной ткани: — Ты хочешь быть моим сутенёром? Уверена, у тебя много богатых знакомых, которым ты можешь меня продать. Неплохо: и денег заработаешь, и ничего не потеряешь. Я же товар. — Нет, — жёстко отрезал он. — За тебя я им руки вырву. Всем. Мне послышалось? Его пальцы сжались в кулаки — на миг показалось, что он говорит не фигурально. — Тогда не понимаю. — Ты будешь только моей эскортницей. — Ага. Спать с тобой за деньги. Прекрасно. А почему я? Ты симпатичный, молодой, всё при тебе. Даже член не среднестатистического размера, намного больше. Да с тобой пойдёт кто угодно. Нахрена я тебе? Я не фотомодель, не красавица, фигура не как у звезды. Зачем тебе тратиться на секс со мной? Перед тобой, кажется, у любой ноги раздвигаются. Он не улыбнулся. Только взгляд стал острее, будто оценивал каждую мою фразу. — Не у всех. Например, у тебя нет. И я тебе уже говорил: ты мне нравишься. Ты симпатичная, даже не знаешь, насколько. И ты не дослушала… — Говори. — Спасибо. Я не предлагаю тебе спать со мной. Эскортницы не всегда спят с клиентами. Они сопровождают их на балы, вечера,встречи элиты, банкеты, свадьбы, мероприятия. Я предлагаю тебе ходить со мной. За каждый выход я буду платить. Полностью обеспечивать: покупать всё, что захочешь. Снимать квартиру, или живи здесь, если хочешь. Но при двух условиях. В моих глазах не было интереса. Только усталость — как пыль, осевшая на всё внутри. — Ты должна всем говорить, что ты моя девушка. И… не встречаться ни с кем. Вообще ни с кем. Я должен быть твоим парнем, фиктивным, конечно, но твоим. Идёт? — Идёт, — согласилась я. Выбора у меня всё равно не было. — Жить у тебя я не буду. — Хорошо. Сниму тебе квартиру. — Сейчас. — Завтра. — Сейчас. — Сакура, время одиннадцать ночи. Я сейчас квартиру, даже если захочу, нигде не найду. Точнее, найду. Но вряд ли дозвонюсь. Где‑то вдали завыла собака. Звук прорезал тишину, как нож. — Хорошо, завтра с утра. — Отлично. Но раз ты согласилась, должна меня слушаться. Значит, на любом банкете ты будешь надевать только то, что я скажу. В остальные дни, как удобно, как хочется. Как у тебя с речью? — Вполне сносно. Разговаривать умею. Грамотная речь присутствует. — Отлично. На каблуках умеешь ходить? — Я родилась на них. Он наконец улыбнулся — но глаза остались холодными. — Отлично. Тогда отдыхай. Завтра сниму квартиру, помогу переехать. Куплю всё, что пожелаешь. Хорошо? — Хорошо. Мужчина ушёл. Я легла и провалилась в сон. Впервые за долгое время мне было спокойно и тихо. Возможно, потому что уже наплевать на всё. Бояться нечего: самое плохое случилось. Хуже уже не будет — некуда. Но перед тем как отключиться, я почувствовала: что‑то не так. Как будто это все, было просто, завуалированной красивой, клеткой.