Глава 26

У Яньцзы однажды сказал, что есть приёмы, к которым прибегают только тогда, когда любая другая дорога — в сторону смерти. Он называл это «толчком в пропасть, чтобы открыть путь по воздуху». Среди таких приёмов — трюк с перерезанием горла. Не до конца, а чтобы дать врагу иллюзию: ты мёртв. Он сам применял его всего дважды, один раз — при мне. И даже тогда воздух вокруг содрогнулся от запаха крови так, будто умерли трое. А это скотина была жива, словно глотка порезана не у него, а у кого-то другого. Теперь это делаю я, потому что в любом случае и эти кроме возможного Цинъюаня не сдадутся. А мне по другому из захвата не выбраться, если их всех перебьют, а мой труп главы пиков потом не найдут тут. То со стопроцентной вероятностью, это будет временно, меня всё равно похоронят — старейшины должны вместе возноситься одновременно и умирать точно также. Я вдохнула, воздух был вязкий, подушечка пальца прижалась к горлу, и лезвие резануло мягко, как нож по переспевшему персику. Больно, быстро, глубоко? Нет, нет, не так… Плавно, с уклоном, чтоб не задеть артерию, чтобы просто выглядело убедительно. Я уже кучу раз была в смертельно опасных положениях и на грани жизни, вот тут также надо просто перетерпеть. На вдохе зашипело, на выдохе — вскипело. Ци, задержанная у горла, находилась по краям раны, просто ослабляя боль и не давая мне потерять сознание, даже глаза оставляя полуоткрытыми, у трупа же они сами не закрываются. — Тьфу, чтоб тебя! — выругался демонический культиватор, раздражённо сжав пальцы, будто я испортила ему весь аппетит, обмякнув в его руках как тряпичная кукла. Но, к его чести, он не швырнул меня наземь, не бросил под ноги своим спутникам — уложил аккуратно, почти по-человечески, повернув на бок. «Ах, какие благородные манеры у этих тварей! Видимо, даже демоны знают: испорченный сосуд — всё ещё сосуд, и вдруг пригодится? Мало ли что.» Лежать удобно, сквозь притворно-безжизненные ресницы я вижу их всех — этих «героев», у которых только что перевернулась картина мира. Или они убедились просто ещё больше, что я окончательно сумасшедшая. Первой вскрикнула Ли Цинцзюнь с Пика Фэнхуа — девчонка с голосом колокольчика, звонким, но острым. Она выдернула из земли тонкое лезвие — её меч был сокрыт иллюзией, и демоны его не заметили. Разве можно было ожидать, что Фэнхуа в лицо бьёт не только красотой? Ещё бы племяница главы будет слабой, это просто глупо предполагать. За ней рванула Ци Цинци. Даже не так, как учат на тренировках, а грубо, прямо по-настоящему, с закусанной губой, с диким огнём в глазах. Му Цинфан — даже в драке не забыл, что он целитель, а не воин. Его движения были словно потоки воды, мягкие, но неотвратимые. Как у реки, уносящей в пучину тех, кто думал, что стоит на твёрдом. «Мне делать больше нечего, только их движение рассматривать. А то если выберемся опять могут запросить: «Шэнь Цинцю, опиши художественно движения партнеров, а также зарисуй их. А то какая у тебя внимательность, если ты такие детали не помнишь». Шан Цинхуа… Ну, этот едва не споткнулся о собственные ноги. Но, черт возьми, прыгнул на культиватора сзади и вцепился в волосы, крича что-то вроде «Да как ты смеешь портить мой сюжет!». Глупо, но признаюсь эффективно. Удивительно живуч он у нас, с учетом того, что я его тоже до сих пор не убила. Чжун Цинли действовала хладнокровно. Словно уже знала, чем всё закончится. Кто тут у нас стратег, она или я? Хотя, у меня заслуженный перерыв. А вот Ян Цинфэй… он сначала стоял долго. Зато, как только к нему подошли, с невозмутимым же лицом стал их фигачить мечом. «Штрафной удар плетью мне за не литературный язык». Сунь Цинли, воздушная и грациозная как танцовщица, кружилась между ударами, словно не на поле боя, а в зале. И плюс убивает всех без особого количества крови. Ну что тут скажешь, привыкла она животных убивать уже. Тут животинки просто в немного другом соусе. И Вэй Цинвэй, когда демонический заклинатель потянулся за своим артефактом, он просто поднял ладонь. И Хунцзин — его меч — вылетел из ножен сам, с тихим, почти неуловимым свистом, рассёк всё, что стояло на пути. «Так… Ой…» — прервал мои мысли какой-то придурок, наступив на ногу. — «Ладно, если признаться и хоть раз их всех рассмотреть, то они уже не кажутся полными дегенератами». Юэ Цинъюань… Он стоял с таким лицом, будто сам сечас душу кому-то отдаст. Он лишь слегка опустил руку на рукоять меча. И тот… вышел, только на пару сантиметров (ну не перестроилась окончательно на другую единицу измерения). Волна духовной силы прошла по полю, как буря. Те, кто ещё стояли — легли; те, кто пытался закричать — замолкли. — Не трогайте Сяо Цзю, — сказал он. И в этом голосе было нечто, что заставило замереть даже тех, кто уже не чувствовал страха. «Тьфу ты, а ещё добрый, скотина твердолобая». Лю Цингэ в этой битве вообще нормально рассмотреть было нельзя, самое точно описание будет — сайгак по полю. Надо кому-то пожаловаться, что он у нас свои моральные принципы потерял. Блин, а если опять скажут, что Шэнь Цинцю в этом виновата? А потом — резкий рывок вверх. «Что за хрень?!» Я не успела понять, что происходит, когда почувствовала, как мои ноги отрываются от земли, а мир качается вбок — как у тех идиотов из пьес, которые героиню влюблённый герой носит на руках через поле ромашек. Только тут вместо ромашек — внутренности культиваторов и вывернутые суставы. И вот я… в чьих-то руках. Горячих, крепких, очень живых рук. «Да я дымом надышалась…» Я дёрнулась и попыталась заорать, чтобы меня отпустили, но из горла только хрипы вышли. Видимо, сильнее, чем планировала порезала горло. Глотка сжалась, как пустой кожаный бурдюк. Воздух есть, голоса нет. Просто треск внутри, как будто я проглотила песок и гвозди. Боль — такая, что глаза закатились. Начала судорожно вырываться, будто кошка бешенная. Ладони бьют в грудь (твердую, как проклятая каменная плита), ногами задеваю воздух, спину скручивает от боли, но инстинкт — вырваться. Меня удержали крепко, но без боли. Словно знали, что я сейчас двинусь — но не позволяли упасть. И только тогда до меня начало доходить: все вокруг застыли, как в театре, когда актёр нарушил четвёртую стену. — …Он… он же труп? — тихо произнесла Сунь Цинли, голосом, полным почти детского недоумения. — Нет, он двигается, — пробормотал Ян Цинфэй. — Он… вырывается… — добавила Ци Цинци, почти восхищённо. — Значит, не труп, — логично завершил Му Цинфан, будто у него каждый день трупы оживают. А кто держал? Я посмотрела вверх, судорожно, сквозь багровую пелену боли и влажных ресниц. Лю Цингэ. «О, отлично! Просто идеально! Только этого не хватало! Сам господин сайгак собственной персоной. Держит, как мешок с сорной травой, которую он выдернул с корнем и теперь не знает, сжечь или посадить обратно». — Сяо Цзю? — выдохнул сзади Цинъюань. — Ты… ты же… ты только что… Я обернулась (насколько позволяли руки Лю Цингэ — то есть никак) и просто уставилась на него. Глаза, как у бездомной кошки: «Да, я живой. Нет, не радуйся раньше времени, сейчас сдохну». Он подошёл на шаг, осторожно, как к дикому зверю. — Сяо Цзю, ты можешь говорить?.. — спросил он. — Ты, блять, почему живая?! — над ухом голос Лю Цингэ раздался громкий. Капец он орать может.