Глава 29

«Мы придурки». Эти два слова, произнесённые без привычной иронии, повисли в воздухе не приговором, а констатацией горького, непреложного факта. Мы не смотрели друг на друга, уставясь кто в землю, кто в свои окровавленные руки, кто в потухшее ныне зарево пожара, я вообще пялилась в какую-то непонятную точку, поэтому что сколько бы на них не ругалась, эти два слова и ко мне прекрасно относились. Первым нарушил молчание Шан Цинхуа. Он неловко кашлянул и произнёс голосом, в котором пыталась пробиться привычная ему истеричная нотка, но получилось лишь что-то сдавленное и потерянное: — То есть… выходит… Нас просто… кинули? Подставили? На убой послали с заведомо провальными заданиями? — Не на убой, — тихо, но чётко поправила Чжун Цинли. Она сидела, поджав под себя ноги, и вытирала платком клинок своего кинжала. — На переплавку, чтобы проверить, выйдет из нас что-то цельное или мы рассыплемся в прах от первого же серьёзного испытания. — И что, по-вашему, вышло? — с горькой усмешкой бросила Ци Цинци. Она до сих пор не могла унять дрожь в руках и злилась на это. — Мы едва не передрались друг с другом, пока Шэнь-шисюн не пришлось резать себе глотку, чтобы до нас дошло! Мы — рассыпались! — Я так делать больше не буду, — во мне в этот момент тоже была какая-то истерическая нотка. Это реально страшно, но тут даже У Яньцзы говорил, что опасно, а если бы просто не вовремя подоспевшая врачебная помощь и целое ядро, то меня можно было закапывать. Даже при таких же обстоятельствах больше повторять не буду, точно помру нафиг. — Но мы же здесь, — так же тихо сказал Му Цинфан. Он уже перевязал порезы на своей руке и теперь снова смотрел на моё горло с таким профессиональным видом, что мне стало не по себе. — Все живые, пусть и не в идеальном состоянии. — Спасибо кому? — фыркнул Лю Цингэ. Он сидел ко мне спиной, но по напряжённым плечам было видно, что он всё ещё на взводе. — Ей? Которая чуть не умерла из-за нашей тупости? Или нам, которые её же чуть не затравили? Я хотела что-то сказать колкое, язвительное, чтобы сбить этот нарастающий накал глупой, ненужной благодарности и самобичевания. Но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох, даже тот был с истерической ноткой. Я снова попыталась, ощущая, как боль режет горло острее любого лезвия. Му Цинфан встретился со мной взглядом и едва заметно покачал головой. «Молчи», — сказал его взгляд. Я скрипнула зубами и откинулась на дерево, демонстративно закрыв глаза. Пусть сами разбираются со своим внезапным прозрением. — Ладно, — вздохнул Юэ Цинъюань, его голос прозвучал устало, но твёрдо. — Мы установили, что действовали идиотски, что мы не доверяли друг другу, что нас использовали в качестве подопытных кроликов. Вопрос: что делаем теперь? — Вернёмся и предъявим старейшинам! — горячо воскликнула Ли Цинцзюнь. — Как они могли? Это же… это же бесчеловечно! — И что мы предъявим? — спокойно спросил Вэй Цинвэй. Он всё так же бесстрастно гладил ножны Хунцзина. — То, что мы не смогли выполнить их задания? То, что Шэнь-шисюн применил запрещённые техники и уничтожил целую деревню? У нас нет доказательств, кроме наших слов. А наши слова против слов глав пиков… — Он не договорил, но все всё поняли. Наступило тягостное молчание. Картина вырисовывалась безрадостная: нас выставили бы виноватыми, а старейшины остались бы чисты и правы. «Мы придурки». — Значит, мы просто… делаем вид, что ничего не было? — прошептала Сунь Цинли, обнимая себя за плечи. — Нет, — неожиданно для всех сказала я. Голос был тихим, но его услышали. Все взгляды устремились на меня. — Если они устроили нам эту проверку, значит, ждали от нас чего-то. Значит, мы должны были найти способ… договориться. Я сделала паузу, давая горлу передохнуть, и посмотрела на каждого по очереди. — Мы не говорили, — начала загинать пальцы. — Не делились заданиями. Не спрашивали советов. Каждый тянул одеяло на себя. Результат — вы видите, — я жестом обвела нашу потрёпанную, окровавленную группу. — Значит, первое правило выживания — говорить и доверять. Даже если этот человек… — я бросила взгляд на Лю Цингэ. — Считает, что убийство — это последнее дело. А другой… — взгляд на Шан Цинхуа. — Предпочитает прикинуться мёртвым. Шан Цинхуа покраснел и потупился. Лю Цингэ напрягся, но промолчал. — Если посмотреть на всё это с моей, темной, точки зрения, то всё логично. Мы — будущие главы пиков, — продолжила я, говоря каждое слово через боль. — Если мы не сможем работать вместе, вся секта развалится. Они хотели нас не убить, а закалить. Жестоко? Да. Глупо? Возможно. Но это случилось. И мы либо извлекаем из этого урок, либо в следующий раз нас действительно принесут в жертву по-настоящему. Я замолчала, исчерпав запас сил и слов. В горле першило адски. — Он прав, — первым нарушил молчание Чэнь Цинцзюнь. Он редко говорил, предпочитая наблюдать, и его слова всегда имели вес. — Мы должны начать с самого начала. С самого простого и самого сложного. Узнать друг друга. Понять, с кем имеем дело. Поделиться… скелетами в шкафу, как сказала бы Шэнь-шисюн. По группе прошел сдержанный ропот. Делиться секретами? С теми, с кем ещё вчера готов был схватиться за меч? — Это безумие, — пробормотала Ци Цинци. — Необходимость, — парировал Ян Цинфэй. Его лицо было серьёзным. — Если мы не сделаем этого сейчас, мы никогда не сделаем. Мы разъедемся по своим пикам и будем друг друга ненавидеть и бояться до конца дней. Я… я не хочу этого. — С чего начнём? — практично спросил Му Цинфан, но все молчали. Начинать довольно сложно. Му Цинфан вздохнул, поняв, что начинать придётся ему. — Со мной всё просто, — сказал он, пожимая плечами. — Родился на Цяньцао. Мои родители — лекари, деды — лекари. Никаких тёмных тайн, моя задача — лечить и сохранять жизни. Всё. — Он развёл руками. — Самое страшное, что я делал — это вскрывал трупы для изучения анатомии. Кому-то это кажется жутким, но для меня это наука. — Я жила за морем, на острове, — сказала Сунь Цинли, нервно поправив растрепанные волосы. — Моя семья рыбаки. Однажды нашу лодку потопили морские твари… меня спасла Шимэй-сань с Шуймэнь. Она взяла меня в ученицы за способность чувствовать воду, — она замолчала, глядя на свои руки. — Иногда мне снится, как тонут мои братья, и я до сих пор боюсь глубокой воды, — она сказала это быстро, словно выдохнула, и тут же покраснела, будто выдала какую-то ужасную тайну. Никто не засмеялся. — Вода — стихия непредсказуемая, — сказал Цинвэй. — Мой отец — известный ювелир, — сказала Ли Цинцзюнь. — А дядя глава Цанцюн. Отец всегда хотел сына, который унаследует его дело, а родилась я, — она сказала это без эмоций, привычно. — Он называл меня своим разочарованием и пытался женить на одном из своих подмастерьев, чтобы тот продолжил дело. Дядя же забрал меня на Цанцюн от отца, и с тех пор мы с ним не общаемся. — Твой отец — слепой старик, — отрезала Ци Цинци. — Ходячая мясная туша без мозгов, чьим единственным хорошим поступком в жизни было зачатие его прекрасной дочери, — сказала я без матов. Ли Цинцзюнь удивлённо посмотрела на нас и впервые за вечер улыбнулась — слабо, но искренне. Ян Цинфэй мрачно смотрел куда-то вдаль. — Вы все знали Не Циншаня, бывшего главного ученика Цинцзин, — он перевёл на меня тяжёлый взгляд. — Мы выросли вместе, он был… как родной старший брат. Он мечтал стать великим стратегом, писать музыку, которая усмиряла бы демонов. А потом пришла ты и его сместили. Я до сих пор не могу на это смотреть, — он прямо смотрел на меня, и в его глазах была не ненависть, а большая, взрослая боль. Внутри у меня всё сжалось, но я просто кивнула. Тут оправдываться тупо. — На Кусине всё просто: медитация, аскеза, самопознание. Моё прошлое… стёрто. Я пришёл на пик мальчиком, не помнящим своего имени. Говорят, мою семью убили разбойники. Говорят, я три дня просидел над их трупами в медитации, пока меня не нашёл Шифу. «Фигасе». Следующий пик — Байчжань. Все взгляды автоматически перешли на Лю Цингэ. Он сидел, нахмурившись, будто его заставили есть лимон. — Что смотрите? — буркнул он. — Всё и так знают. Родился в богатой и счастливой семье, третий сын. Никаких драм. С детства хотел быть сильным и защищать людей. Вот и всё. Самый скучный рассказ. — Зато самый завидный, — с лёгкой усмешкой сказал Шан Цинхуа. — Никто не пытался тебя убить, продать или предать? — Нет. А что, должно было? — Лю Цингэ нахмурился ещё сильнее. — Повезло, — хором пробормотали несколько голосов. — Сочувствую, — сказал байчжановец. «Не сочувствие, а издевательство», — пробежало у меня в голове. — Моя семья владеет чайными плантациями, — Чжун Цинли улыбнулась своей мягкой, загадочной улыбкой. — Всё моё детство — это запах чая и книги по философии. Меня отдали на Лунцзин, чтобы я… расширила кругозор, — она чуть помедлила. — Иногда мне кажется, что я слишком оторвана от реальности. Что я вижу мир через призму метафор и чайных церемоний и не замечаю настоящей боли. Как сегодня. — Её взгляд скользнул по мне с лёгким укором. — О, моя очередь, — Ци Цинци фыркнула. — Всё просто: мой отец — торговец. Он ждал сына, который будет торговать вместе с ним. Родилась я. Он пытался меня воспитывать как мальчика, заставлял носить мужскую одежду, учиться торговаться и драться. Потом надоело, женился во второй раз, родил сына. А меня сплавил на Сяньшу, потому что здесь «девчонки, как ты, хоть какую-то пользу принести могут». Я ненавижу его. И ненавижу его сына. И ненавижу всех, кто считает, что женщина не может быть сильной сама по себе. И ненавижу тех, кто пользуется девушками. Лучше вообще не иметь родителей, чем таких. Вопросы? — Пиздец, — тихо сказала я. Вопросов не было. Было уважительное молчание. — Ну, я… э-э-э… — Шан Цинхуа поёжился. — Моя семья была небогатой, отдали меня сюда, потому что на Аньдине всегда нужны те, кто умеет считать и вести учёт. Я и считаю. — Мой отец был кузнецом, — сказал Вэй Цинвэй. — Он выковал мой первый тренировочный меч. Я должен был унаследовать кузню. Но я чувствовал зов другого, — он положил руку на ножны Хунцзина. — Этот меч… он не совсем мой. Он — дух пика Ваньцянь, выбрал меня своим носителем. Второй пик — Цинцзин. Все снова посмотрели на меня. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как боль в горле смешивается с горечью на языке. «Ну что ж, — подумала я. — Настал мой черёд шокировать публику». — Меня зовут Шэнь Цинцю, — начала я, и мой хриплый голос прозвучал неестественно громко в ночной тишине. — Но когда-то меня звали Шэнь Цзю, как мне сказал первый учитель. Я родилась в канаве или может ещё где-то. Не знаю, кто мои родители. Меня подобрала банда уличных воришек. В восемь лет меня продали в рабство в семью Цю за пару медяков. — Я говорила ровно, без эмоций, как будто рассказывала не о себе, а о постороннем человеке, воспоминания-то есть, но это не совсем я. — Там били, унижали и заставляли делать грязную работу. Потом мой первый учитель, У Яньцзы, тёмный заклинатель и та ещё тварь, увидел во мне потенциал, после чего дал задание сжечь поместье Цю, в итоге там у нас остался только пепел и ни одной живой души, а тот, кто больше всего использовал меня даже в самых грязных планах и развратных фантазиях, получил кучу ударов мечом в живот. У Яньцзы научил меня всему, что знал: убивать, воровать, лгать, выживать, быть мошенником и ловить рыбу; при этом используя меня, как котел для Ци, ломая мне меридианы, гоняя по ним темную энергию. Я была его последней и самой способной ученицей, потому что никто из других учеников не додумался его убить, — я сделала паузу, глядя на их застывшие лица. — Потом я убила его, вставив ему меч в спину, пока тот дрался с Циньюанем. Потом попала на Цаньцюн, точнее меня сюда притащил шисюн, потому что мы с ним были знакомы до этого. Всё остальное вы знаете. И да, — я добавила, — я девушка. Просто на мне проклятие, искажающее восприятие. И да, мне чертовски обидно, когда меня называют «он» или «шисюн», особенно те, кто в курсе. Гробовая тишина, их лица и физиономии нельзя было описать словами. Первым опомнился Шан Цинхуа. — П-проклятие? Какое проклятие? — переспросил он, и в его голосе прозвучал внезапный профессиональный интерес писателя, столкнувшегося с интересным сюжетным ходом. — Сложное иллюзорное проклятие, наложенное, скорее всего, в момент сильного эмоционального потрясения, — Му Цинфан вздохнул. — Оно заставляет всех вокруг воспринимать носителя не таким, какой он есть. Чаще всего — как лицо противоположного пола. Снять его можно несколькими способами и самый эффективный, — он запнулся, — постоянным, упорным и осознанным усилием воли, направленным на то, чтобы видеть человека настоящим. Это требует огромной душевной близости и концентрации. Или очень много думать о ней. Просто не думаю, что Шэнь-шисюн позволит кому-то тут с ней переспать. Лю Цингэ, казалось, готов был провалиться сквозь землю, но держаться молодцом. Я смотрела на него, и внутри у меня что-то ёкнуло — странное, тёплое и совершенно неуместное. — Ладно, — резко оборвал этот неловкий момент Юэ Цинъюань. Его лицо было бледным. Он знал часть правды, но явно не всю. — Теперь я. — Он глубоко вздохнул. — Я нашёл Сяо Цзю… Шэнь-шимэй… в тот день, когда она… расправилась со своим учителем. Я… я должен был вернуться за ней много лет назад, когда мы были рабами семьи Цю. Но я не вернулся. Я испугался. Или меня не пустили. Неважно… — Говори, блять, — шикнула я на него, смотря на него таким взглядом, что спокойно отправлю его к праотцам, если будет дальше замалчивать. — Я бросил тебя. И когда я нашёл тебя снова… я решил, что никогда больше не оставлю. Даже если ты ненавидишь меня за это. Даже если я должен буду всю жизнь замаливать свою вину. — Блять, — вздохнула я, понимая, что он у нас отличный как бы стратег, и обычными угрозами из него не вытрясти то, что и без него знаю. Тишина снова воцарилась над полем, но теперь она была другой. Не тяжёлой и гнетущей (кроме того, что мы с Юэ были напряжены), а… лёгкой. Как будто все выдохнули воздух, который держали в груди годами. Мы сидели — окровавленные, уставшие, с разбитыми сердцами и обожжёнными душами. Но мы сидели вместе, и впервые за долгое время мы видели не соперников, не чужаков, не «картонных персонажей», а живых людей. Со своими ранами, страхами, тайнами и неуместным, выжившим сквозь всё это, желанием быть понятыми. Я посмотрела на Лю Цингэ, который всё ещё избегал моего взгляда, на Юэ Цинъюаня, сгорбившегося под грузом своей вины, которую никому не хотел рассказывать. «Придурки, — подумала я беззлобно. — Все до одного». И впервые за много лет уголки моих губ дрогнули в подобии обычной человеческой улыбкой.