Глава 32

Новость о том, что я девушка, даже после того разговора с шиди не была растреплена, о ней словно внимали только после личного разговора со мной, но никому дальше не рассказывали. И для всех этих разговоров мне понадобилось терпение, а его мне уже через три дня категорически не хватало. Оно утекало из меня, как ци из пробитого мешка, с каждым новым влюблённым вздохом, каждым заигрывающим взглядом, каждым идиотским вопросом: «А вы, красавица, к нам надолго?». «Нет, милый, я тут просто мимо пролетала, решила на пик Искусств забрести, посмотреть на местных эстетов, которые линию прямой провести не могут без трёх чайных церемоний и вдохновения, сходящего свыше», — мысленно язвила я, насильно распрямляя губы в подобие улыбки в ответ очередному шиди с томным взором. При том любая шимэй тоже обращались со мной, как с какой-то хрупкой госпожой, из-за чего кровь в жилах закипала стремительно. Тика не просто открывала мой пол — она словно создавала новую сущность, и она была хрупкой, изящной, пахнущей цветами и вызывающей желание её… защитить. Меня. Ту, что могла разобрать на косточки полдюжины наёмников до того, как они успевали понять, что вообще происходит. «Шицзунь, я вас так отблагодарю за этот ценный опыт… В следующей жизни. Может быть… С первым учителем справилась, со вторым, если это не прекратится, будет также…» Я сидела в роще бамбука у западной стены. Место живописное, тихое, и туда часто приходят ученики, чтобы почитать, порисовать или просто подумать в одиночестве. Идеальное место для того, чтобы незаметно наблюдать. Я устроилась на низком каменном парапете, откинувшись спиной к старому клёну, и сделала вид, что углубилась в созерцание падающих листьев. На самом деле мои уши были настроены на каждое слово, долетавшее из ближайших беседок. Сначала было скучно: обсуждали технику мазка, достоинства новой партии туши, философские трактаты о гармонии пустоты и формы. Я уже начала подумывать, что зря потратила время, как до меня донеслись обрывки другого разговора. — …видел, как он после собрания вышел? Весь белый, будто призрак. — Говорят, шицзунь его вызывал. Наверное, за тот провал в деревне отчитал. — Да какой там провал? Все живы вернулись! Это же победа! — Победа? С горящими волосами и перерезанным горлом? Слышал, Шэнь-шисюн чуть не помер, чтобы их всех вытащить. Лю-шисюн с Байчжана так и сказал: «на фоне общего идиотизма»… — Ты бы тоже стал идиотом, если бы на тебя демоны с вилами насели… — А она… новая… ничего такая, да? — голос понизился до шепота. — Кто, шицзе-Шэнь? Говорят, это и есть наш шисюн, просто… проклятие у него такое. — Да ладно! Не может быть! Она же… она красивая! И смотрит так умно… — А наш разве не умный? Пусть и кричит иногда как ненормальный. — Ну, кричит-то он… а она вон как тихо сидит, цветочек полевой… Я чуть не подавилась собственным слюной. «Цветочек полевой». Вот уж чего мне в жизни не хватало, так это сравнения с полевым цветком. Готова была поспорить, что тот же самый парень через пять минут назовёт меня «нежным лотосом» или «хрупкой орхидеей». Чувствовалось, что он явно перечитал романтических поэм. Внезапно разговор оборвался. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок — то самое ощущение, когда на тебя смотрят. Не с мимолётным любопытством, а с пристальным вниманием. Медленно, чтобы не выдать напряжения, я подняла глаза. На тропинке, в трех чжанах, стоял Лю Цингэ. Он был без своего вечного спутника — меча Чэнлуань, одет в простые тренировочные одежды, на лбу блестел пот. Он не двигался и смотрел прямо на меня. Его взгляд, обычно такой ясный и прямолинейный, был прищурен, в нём читалось не недоумение, а… узнавание. «Вот чёрт», — мелькнуло у меня в голове. Из всех людей, кто мог меня узнать… конечно, это должен был быть он. «Хотя, если подумать, то у него ещё в деревни намёки проскальзывали». Наши взгляды встретились. В воздухе повисло напряжённое молчание. Я видела, как в его глазах пробегают тени сомнений, мозг отказывается верить очевидному, но инстинкты кричат что-то другое. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Цингэ приближался как охотник, оценивающий странную, но потенциально опасную добычу. Я не шевелилась, сохраняя маску безмятежного спокойствия. Внутри же всё замерло в ожидании. Он остановился в двух шагах. Его глаза, цвета тёмного мёда, изучали каждую черту моего лица, скрытого вуалью, скользили по волосам, уложенным в непривычно изящную причёску, по женственному крою ханьфу. — Шэнь Цинцю? — наконец произнёс он. Его голос был низким, настороженным, без тени тех сладких интонаций, что я слышала всё утро. Я выдержала паузу, поднимая бровь с выражением вежливого недоумения, которое, я надеялась, выглядело убедительно. — Прошу прощения, господин? Вы, должно быть, кого-то перепутали. — Не трать время, это ты. Что это за… представление? — он сделал широкий жест рукой, указывая на весь мой облик. Иллюзия треснула, в нем не было ни тени сомнения. Я могла продолжать упорствовать, но с Лю Цингэ это не работало. Он был упёртым, как байчжанский баран, и если уж что-то засело у него в голове, то выбить это оттуда можно было только вместе с черепом. Я вздохнула, сдаваясь. Внутренне, конечно, внешне — я лишь покачала головой, с лёгкой укоризной. — Шиди-Лю, тебе обязательно нужно было это спрашивать? — и помахала веером. — Остальные тут мной восхищаются. Он нахмурился, его брови сдвинулись в одну сплошную тёмную линию. — Зачем тебе это? И почему ты… такая? — «Такая»? — я приподняла бровь ещё выше. — Ты мог бы проявить хоть каплю оригинальности. «Цветочек полевой», «нежный лотос» — я сегодня уже это слышала. Твоя очередь блеснуть поэтическим даром. У него слегка покраснели кончики ушей. — Я не об этом. Ты… выглядишь иначе. И пахнешь иначе. «Когда ты успел меня понюхать?» — пронеслось у меня в голове, а правая бровь взлетела вверх. — Спасибо, что заметил. Я старалась, — я язвительно обмахнулась веером. — Шицзунь считает, что мне нужно «принять свою истинную природу», которая, оказывается, бывает очень раздражительной. — И это работает? Твоё… превращение? — Спроси у полпика, который сегодня пытался пригласить меня на чай, — фыркнула я. — Да, работает. Слишком хорошо, если честно. Я и не думала, что наш пик настолько… полон одинокими сердцами. Я, конечно, знала, что красивая, но, чтобы быть красивее тебя… На его лице промелькнуло что-то похожее на гримасу раздражения. — Они досаждают тебе? «Ты вообще на последнюю мою фразу пофиг?» — проскочило раздражение. — Нет, конечно, — саркастически протянула я. — Я обожаю, когда ко мне подходят парни и говорят комплименты моим… уму и красоте. Это именно то, чего мне не хватало в моей и без того насыщенной жизни. Лю Цингэ что-то пробормотал себе под нос. Что-то очень нелестное про «безмозглых идиотов» и «распущенные нравы Цинцзина». — Так зачем ты здесь сидишь? — спросил он, возвращаясь к сути. — Если не хочешь внимания. — Наблюдаю, — честно ответила я. — Когда тебя не видят — тебе говорят правду. Я хотела узнать, что на самом деле думают о… ну, обо мне. О том, что произошло. — И? — он скрестил руки на груди. — Узнала что-то новое? Я улыбнулась. На этот раз почти искренне. — Оказывается, я не совсем бесполезный узурпатор, который подсидел любимого шисюна. Некоторые даже считают, что я «умно смотрю». — Глупости, — фыркнул он. — Ты всегда умно смотришь. Особенно когда планируешь какую-нибудь пакость. — О, комплимент! — я приложила руку к сердцу. — Я тронута, шиди-Лю, практически до слёз. Хочешь расплачусь? Видишь ли, эта штука, — я постучала по вуали. — Работает на восприятии, она усиливает то, что люди хотят видеть, или то, что им подсказывает их разум. Они видят незнакомую девушку — потому что их разум отказывается верить, что их грозный, вечно всё критикующий шисюн может выглядеть так… изящно. Если изначально увидят моё лицо, то и восприятие дальше будет, как парня, а тут же такая красавица. Я сделала паузу, наслаждаясь его нахмуренным видом. — Но чтобы видеть меня… настоящую… тебе нужно очень-очень много обо мне думать, постоянно, практически не вынимая мой образ из головы. Так что, — я откинулась назад, снова принимая безмятежный вид. — Мои поздравления, Лю Цингэ. Ты только что себя полностью раскрыл. Я теперь в курсе твоих самых сокровенных тайных мыслей. Они все обо мне. Эффект был мгновенным и потрясающим. Лю Цингэ застыл, будто его окатили ледяной водой. Его глаза расширились, челюсть отвисла, а по лицу разлилась такая яркая краска, что его уши показались бы бледными. Он выглядел пойманным на месте преступления. — Я… это не… я не… — он пытался что-то выговорить, но из его горла вырывались только бессвязные хрипы. Он сделал шаг назад, потом ещё один, будто отшатываясь от собственных мыслей, которые я так ловко перед ним обнажила. Я наблюдала за этим представлением с огромным удовольствием. Это было почти так же удовлерительно, как удачно проведённая сложная операция. — Не надо так нервничать, — сказала я сладким голосом. — Это же совершенно естественно. Я, в конце концов, очень… запоминающаяся личность. Трудно обо мне не думать. Особенно после того, как я себе горло чуть не перерезала, а ты меня из огня вытащил. Такое сближает. — Заткнись! — наконец вырвалось у него, больше похожее на отчаянный рык. Он был пунцовым до кончиков волос. — Я… я просто… у меня хорошая память! И наблюдательность! Это всё! — Конечно, конечно, — кивнула я с преувеличенным пониманием. — Просто феноменальная память. Особенно на мои черты лица, они же прекрасны и запомина… Он издал какой-то нечленораздельный звук, развернулся на каблуках и… почти побежал. Да, Лю Цингэ, эталон байчжанской выдержки и невозмутимости, буквально бросился наутек, оставляя за собой шлейф смущения и невысказанных протестов. — Шиди, — выдохнула я. — А я ещё не успела насладиться… — посмотрела на бамбук. — По крайней мере самый красивый человек в Цаньцюн не стал отрицать моей красоты…