Глава 33

Воздух в палате Цяньцао был стерильным: пахло травами, антисептиком и моим тихим отчаянием. Я лежала на кушетке, чувствуя себя лабораторной крысой, которую вот-вот препарируют. Му Цинфан, с лицом учёного, одержимого великим открытием, водрузил на мою грудь очередной холодный нефритовый диск. В палате, кроме меня и лекаря, находились ещё три источника разной энергии, которые отвлекали меня от мрачных мыслей о Цинъюане. Чжун Цинли восседала на строгом бамбуковом стуле, как императрица на троне. Она заваривала чай в переносном наборчике, и её движения были до того отточенными и грациозными, что даже простое переливание воды в чашки выглядело как священный ритуал. Аромат жасмина медленно заполнял комнату. — Пей, Шэнь-шицзе, — она протянула мне пиалу с таким видом, будто подносила эликсир бессмертия. — Это успокаивает ци и снимает последствия стресса. Выглядишь ты, будто прошла через адские жернова, а не просто сменила гардероб. — Спасибо, Чжун-мэй, — мой голос прозвучал хрипло. Я приняла пиалу, чувствуя, как тепло разливается по ладоням. — Адские жернова были бы, пожалуй, проще. Там хотя бы знаешь, чего ожидать: раскалённого металла и боли. А тут… — я вздохнула, смотря на завитки пара. — Тут тебе и комплименты, и вздохи, и предложения «прогуляться». Ни один бой не требовал столько моральных сил. Ци Цинци, прислонившаяся к стеллажу с сушёными травами, фыркнула. Она скрестила руки на груди, и её острый взгляд скользнул по моей женственной форме. — А ты что хотела? Ходишь, вся такая… ну, ты сама знаешь. Мужики они как мухи на мёд. Глупые, назойливые, и думают одним местом. Хочешь, я парочку твоих «поклонников» отчитаю? Сделаю им такое «предложение», от которого они до следующей зимы заикаться будут. В её голосе звучала не просто готовность, а искренний энтузиазм. Ци Цинци была грозой всех, кто позволял себе неуважительные взгляды в сторону учениц Сяньшу. — Ценю предложение, шимэй, — я прикрыла глаза, сделав глоток чая. Горечь пришлась как раз кстати. — Но, пожалуй, справлюсь как-нибудь сама. Возможно, просто кого-нибудь прибью, по-тихому, чтобы не мозолил глаза. Сунь Цинли, сидевшая на подоконнике и что-то тихо напевающая, звонко рассмеялась. — Ой, не надо никого прибивать! — воскликнула она, болтая ногами в воздухе. — Лучше давай их запутывай! Ты же стратег! Могла бы целую операцию провести: одну партию настроить против другой, чтобы они сами между собой разобрались, пока ты где-нибудь в тени с чайком сидишь и на их глупость любуешься. Я приоткрыла один глаз, глядя на неё. — Заманчиво, — призналась ей. — Но на это нужны силы, а у меня, кажется, вся энергия уходит на то, чтобы не срываться на крик от каждого вздоха «о, какая фея!». — Фея? — Ци Цинци скривила губы. — Тебя феей называют? Наш Цинцзин точно сошёл с ума. Ты больше на боевую небожительницу сходишь, которая запросто может молнией с небес поразить. — Спасибо, Цинци, — я улыбнулась впервые за сегодня. — Это уже ближе к истине, хотя я больше на демона похожа. Му Цинфан, всё это время водивший какой-то палкой вдоль моего тела, нахмурился. — Шэнь-шисюн, шицзе, прошу сохранять ци максимально ровной. Твои энергетические всплески искажают показания. — Прости, шиди-Му, — автоматически ответила я, заставляя себя расслабиться. — Попробую думать о чём-нибудь спокойном. О… ну, о белых облаках, тихой воде. «О том, как я задушу Юэ Цинъюаня, когда он в следующий раз посмотрит на меня этими глазами полными невысказанной ерунды», — пронеслось у меня в голове вторым, куда более приятным планом. Чжун Цинли, тем временем, разливала чай остальным. — Ваша способность вызывать… столь оживлённую реакцию, Шэнь-шицзе, не должна удивлять, — заметила она философски. — В конце концов, наша внешность это первое, что видят люди. И порой они цепляются за неё, как за спасительную соломинку, не желая разглядывать то, что под ней. Как неразборчивый пьяница, который хватается за красивую бутыль, не интересуясь вкусом её содержимого. — По-моему, они как раз очень даже интересуются «вкусом содержимого», — мрачно буркнула Ци Цинци. — Просто способ их «дегустации» вызывает рвотные позывы. — Ци-мэй! — мягко, но строго пожурила её Чжун Цинли. А Му Цинфан подавился от наших разговоров. Сунь Цинли снова засмеялась. — А вот у нас на Шуймэнь, если кто-то ведёт себя неподобающе, мы его просто… ну, немного окатываем ледяной водой. С головы до ног. Несколько раз. Очень отрезвляет! Я не могла сдержать слабую улыбку. Эта троица была глотком свежего воздуха, что ощущалось довольно странно, с ними после всех высказанных переживаний было приятно потихоньку начать разговаривать, о мелких раздражителях. И их даже во время разговора не хотелось бесить, потому что было и так приятно. Вот Лю Цингэ вызывает приятные эмоции, когда подарки дарит и бесится, а тут когда спокойно разговаривают. Удивительно. — Знаешь, шицзе-Шэнь, — сказала Сунь Цинли, подпрыгивая на подоконнике. — Мне твоё новое имя очень нравится! «Цинцю» — ясная осень, оно тебе подходит, особенно сейчас. Ты как яркий осенний клён: снаружи красивая, а внутри… ну, знаешь, листва такая, хрустящая, но если упадешь в такую кучу, то можно и ушибиться. — Поэтично, — сказала Ци Цинци, закатывая глаза. — Прямо как ваши главы. До сих пор помню, как они чуть не устроили войну из-за иероглифа в ваших именах. — Войну? Какие ещё войны? О чём ты? — спросила я, повернув голову. Чжун Цинли вздохнула, поставив свою пиалу с тихим стуком. — О, это была… крайне неловкая история. Шицзе-Шэнь, ты ведь не в курсе, да? Ты пришла к нам позже. — Я много чего не в курсе, если про сплетни, — пробормотала я. — Моё образование до Цанцюн включало в основном «Как выжить, если тебя бьют» и «Сто один способ незаметно украсть кошелёк». Лекции по внутрисектовым скандалам не входили в программу. Ци Цинци фыркнула, но на этот раз с долей понимания. — Ну, так вот. Наши почтенные главы пиков Лунцзин и Шуймэнь, — она кивнула на Чжун и Сунь. — Когда-то, в незапамятные времена, обзавелись наследницами почти одновременно. Чжун Цинли подхватила повествование, её голос стал ровным, но в глазах плескалась лёгкая ирония. — Шицзунь и шишу сошлись во мнении, что имя наследницы должно быть благозвучным, изящным и нести в себе значение «ясный, проницательный ум». Идеальным для этого считался иероглиф «Ли», что означает «умный, сообразительный». — Да-да! И они оба захотели назвать нас Цинли! Представляешь? Одинаковые имена, по всем иероглифам, — продолжила Сунь Цинли. — И что? — спросила я. — Неужели они не могли… выбрать другой иероглиф с похожим значением? — О, нет! — воскликнула Сунь Цинли, хлопая в ладоши. — Они начали спорить! Шицзунь говорил, что раз он первый придумал, то имя должно достаться мне! А шибо-Чэнь утверждал, что его наследнице такое имя подходит ей больше! Ци Цинци снова фыркнула, на этот раз с откровенным презрением. — Два взрослых мужчины, могущественных заклинателя, устроили трёхдневный спор из-за одного иероглифа! Они таскали друг на друга древние свитки, доказывая своё право, чуть ли не до дуэли дело дошло! Я лежала и не могла поверить своим ушам. Главы пиков? Серьёзные, невозмутимые мужи, от взгляда которых трепетало полсекты, а другие просто в обморок падали? «Я думала, что главы у нас всегда серьёзные», — пронеслось в моей голове. «А они, выходит, просто умеют хорошо делать вид, как и все». — Чем же всё закончилось? — не удержалась я от вопроса. Чжун Цинли сделала очередной изящный глоток чая. — Лично вмешался Ли-шибо, он выслушал их аргументы, посмотрел на их побагровевшие лица и сказал… — она сделала театральную паузу. — Что раз они не могут поделить имя, как дети, то никто из них его не получит. Он официально запретил использовать иероглиф «Ли» со значением «умный, сообразительный» для именования наследниц. В палате на секунду воцарилась тишина, а затем я фыркнула. Ну не могла сдержаться, представление было слишком комичным. — И что же вам дали вместо «ясного ума»? — выдохнула я, пытаясь подавить смех. — Мне — «Ли», что означает «жасмин», — сказала Чжун Цинли с лёгкой, почти невесомой улыбкой. — За утончённость. — А мне — «Ли», что значит «красота»! — весело добавила Сунь Цинли. — Потому что я, по словам шицзуня, была очень красивым ребёнком! Я откинулась на подушки, смотря на потолок. «Жасмин» и «Красота», вместо «Ясного Ума». Ирония судьбы была потрясающей. Чжун Цинли с её философскими трактатами и чайными церемониями получила имя «Жасмин», а Сунь Цинли, живая и непоседливая, стала «Красотой». — Ну что ж, — сказала я наконец. — Жасмин и Красота… Звучит неплохо. Определённо лучше, чем моё, который пахнет дешёвыми духами из лавки бродячего торговца. — А мне твоё нравится! — искренне сказала Сунь Цинли. — Оно… загадочное, как и ты. В этот момент Му Цинфан, всё это время молча водивший своими инструментами, издал резкий, отрывистый звук, похожий на «А!». Все мы вздрогнули и посмотрели на него. Его лицо, обычно спокойное, выражало крайнюю степень заинтересованности. «Ну я точно подопытная крыса». — Шэнь-шисюн, — произнёс он, и его голос дрожал от волнения. — Я… я, кажется, понял. Понял корень твоего проклятия! — Ну? — выдохнула я. — Не томи, шиди-Му, говори. Он повернулся ко мне, его глаза горели. — Я ещё раз облазил все твои старые и новые анализы, сравнил показания энергии, изучил историю… твою историю. И если сложить всё вместе… — он сделал паузу для драматизма. — Твоё тело, твоя собственная ци… она не была искажена кем-то извне. Ты сделала это сама. Я уставилась на него, не понимая. — Я… что? Когда? — Неосознанно, конечно! — поспешил добавить он. — Это был защитный механизм, сформированный в условиях крайнего стресса. Ты сказала, что была в рабстве, а до этого — на улице. В такой среде внимание мужчин… — он покраснел и замялся, — …часто несёт угрозу. Твоё подсознание, твоя воля к выживанию, перенастроила поток твоей собственной ци так, чтобы сделать тебя… незаметной. Неинтересной. Чтобы мужчины не замечали в тебе женщину. Поэтому все, кто смотрит на тебя без влияния артефактов, видят не тебя настоящую, а… нейтральный, мужской образ. Это иллюзия, спроецированная твоей же собственной духовной энергией для самозащиты! Но она не снимается. В палате воцарилась гробовая тишина, Чжун Цинли замерла с пиалой в руках, Ци Цинци перестала даже дышать, Сунь Цинли смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я переваривала его слова. Моя собственная ци… Я сама… Я так сильно не хотела быть женщиной, быть объектом внимания, что перепрограммировала само своё существование? И тогда из моих губ, совершенно без моего ведома, вырвалась фраза. — Это не сильно от насилия помогло. Четыре синхронных, оторванных голоса прозвучали в унисон: — Что? Только потом до меня дошло, что я сказала это вслух, даже сама этому удивилась. Я никогда ни с кем об этом не говорила, даже сама себе в самых тёмных углах сознания не признавалась. Это просто выскользнуло, как заноза, которую наконец-то вытащили, и из ранки брызнула кровь. Я медленно перевела взгляд с Му Цинфана на трёх девушек. Их лица были масками шока, боли и… чего-то ещё. Какого-то ужасного понимания. — Что? — повторила я уже за себя, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Му Цинфан был бледен, как полотно. — Шэнь Цинцю… ты хочешь сказать… что этот механизм… не сработал? Я закрыла глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Голос был хриплым, когда я заговорила снова, глядя в стену. — Он сработал… для посторонних: уличной шпаны, стражников, тех, кто мог заметить девочку в толпе. Он сделал меня… никем, — я сделала паузу, глотая ком в горле. — Но для хозяев… для тех, кто уже знал, что я… собственность… для тех, у кого было право… разница была не важна. Им было всё равно, видите ли вы меня девушкой или нет. У них был доступ. По праву сильного. Больше никто не сказал ни слова, тишина стала оглушительной. Даже Сунь Цинли не издала ни звука. Потом Чжун Цинли медленно, очень медленно поставила свою пиалу на стол, звук фарфора о дерево прозвучал невероятно громко. Ци Цинци разжала скрещенные руки, её кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Я смотрела в потолок, чувствуя, как старые шрамы на душе и теле горят огнём стыда и ярости. «Зачем я это сказала? Зачем меня учат раскрываться разные обстоятельства?» И тогда я услышала шорох ткани. — Всё, — сказала Цинци твёрдым, не допускающим возражений голосом. — Всё, хватит. Диагностика окончена. — Что? — я уставилась на неё, да и Му Цинфан тоже. — Я сказала, хватит, — она подошла к кушетке и стала грубо, но аккуратно снимать с меня диагностические диски. — Ты здесь не для того, чтобы ковыряться в старых ранах. Ты здесь, чтобы их лечить. А сегодня ты уже получила свою дозу лекарства, поговорила, теперь хватит. Чжун Цинли встала и подошла ко мне с другой стороны. — Ци-цзе права, — сказала она тихо, но твёрдо. — Некоторые раны нужно лечить иначе. Сунь Цинли спрыгнула с подоконника и подбежала ко мне, схватив мою руку. — Да! И мы знаем, как! Мы должны сделать что-нибудь… хорошее! Прямо сейчас! Я смотрела на них по очереди: на яростную Ци Цинци, на невозмутимую Чжун Цинли, на порывистую Сунь Цинли. Му Цинфан стоял в стороне, всё ещё бледный, но кивнул, соглашаясь с ними. И в этот момент что-то во мне сломалось, какая-то каменная оболочка, которую я годами выстраивала вокруг себя. И из этого разлома родилась идея, совершенно в моём стиле. Я медленно села на кушетке, чувствуя, как углы моих губ сами собой поползли вверх в ухмылке. — Вы знаете, девочки, — сказала я, и мой голос снова приобрёл привычные саркастичные нотки. — Вы абсолютно правы, сидеть тут и копаться в прошлом, занятие для неудачников. А мы с вами, я надеюсь, не неудачницы. Они смотрели на меня с любопытством. — И что ты предлагаешь, Шэнь-шицзе? — спросила Чжун Цинли, в её глазах мелькнула искорка интереса. Я посмотрела на них, на этих трёх таких разных, но в данный момент объединённых странной женской солидарностью, и выдохнула своё предложение. — Пошлите в бордель, девочки, нам там скидочки на ногти сделают.