Глава 36

      Утро на пике Цинцзин началось не с пения птиц и не с благоговейной тишины медитаций, а с того, что в мою дверь постучали с энтузиазмом тарана, штурмующего вражескую крепость.       — Шиди-Шэнь! Поднимайся! Солнце уже лизнуло макушки бамбука, а отчеты по закупке туши и вееров сами себя не напишут! — голос Не Зихао просочился сквозь щели, как вездесущий туман.       Я застонала, зарываясь лицом в подушку. Вчерашний поход в «Нефритовый феникс», позорное бегство Лю Цингэ и ночной разговор с Юэ Цинъюанем выпили из меня все соки. К тому же, проснулась я с чувством такой пустоты в желудке, что готова была съесть даже те самые пресловутые бамбуковые палочки.       «Кто-нибудь, пристрелите этого оптимиста. Или хотя бы заприте его в библиотеке на пару десятилетий», — пронеслось в голове, пока я нехотя сползала с кровати.       В зеркале на меня смотрело нечто… среднее. Вуаль и тика всё еще были при мне, создавая образ той самой «красавицы», но взгляд обещал скорую и болезненную расправу любому, кто подойдет ближе чем на три чжана.       Когда я открыла дверь, Не-шиди, вечно взлохмаченный и подозрительно бодрый, уже вовсю размахивал какими-то свитками.       — Ого, — он замер, оглядывая мой наряд. — Шиди-Шэнь, ты сегодня в образе «таинственной девы, которая не выспалась»? Тебе идет. Особенно этот взгляд, от которого молоко киснет.       — Еще одно слово, шиди-Не, и я заставлю тебя переписывать устав ордена кистью из твоих собственных волос, — прохрипела я, поправляя вуаль. — И почему это я «шиди»? Я Главный Ученик, а ты, напоминаю, в добровольной отставке.       Не рассмеялся, бесцеремонно проходя в мою хижину и усаживаясь за стол.       — Формально да, но фактически ты сейчас рулишь этим балаганом. Ты — главная, а я — так, вольный художник на пенсии, которого шицзунь иногда выдергивает из кустов, чтобы я помог тебе не утонуть в бумажках. Так что, шиди, принимай пост.       Я закатила глаза, но села напротив. Он действительно был странным. В то время как другие адепты грызлись за место под солнцем, Не сдал свои полномочия с таким облегчением, будто избавился от мешка с камнями.       — Ну, давай свои свитки, «пенсионер», — я протянула руку. — Что там с закупками?       Следующие два часа мы провели в эффективном симбиозе: проверяли списки, обсуждали ремонт в восточном павильоне и ругались из-за бюджета на новые музыкальные инструменты. Зихао был удивительно проницателен в хозяйственных делах, хоть и маскировал это под бесконечный поток шуток. Было видно: мы оба знаем эту работу изнутри; лидеры, просто разного толка. И, признаться честно, мне было с ним комфортно.       — Слушай, — сказал он вдруг, откладывая кисть и глядя на меня поверх стопки свитков. — А ведь я тебя понимаю, даже больше, чем ты думаешь.       — В чем именно? В желании поджечь этот пик и уйти в закат? — я не отрывалась от цифр.       — И в этом тоже, но я про ответственность. Знаешь, почему я ушел на самом деле? Все думают от лени, Ян-шисюн с Цзуйсянь до сих пор на меня дуется, мол, предал нашу «великую мечту» править пиками бок о бок. А на деле… я просто почувствовал, что Цинцзин задыхается при мне. Я могу наладить быт, могу накричать на нерадивых учеников, но не могу дать им ту искру яростного выживания, которую даешь ты. Ты для них — как холодный душ. Неприятно, страшно, но после него все начинают шевелиться.       Я подняла взгляд, в его глазах не было насмешки.       — Ты серьезно? Ты променял власть на свободу просто потому, что решил, что я буду «лучшим душем»?       — Ну, еще потому, что мне нравится спать до полудня и ловить рыбу в пруду шицзуня, — он подмигнул. — Но в основном да. Я видел, как ты тренируешься, грызешь землю. Ты — инструмент, который секта выковала для чего-то большого. А я… я просто хотел рисовать пейзажи. Моя история проста: я попал сюда, потому что родители хотели гордиться сыном-заклинателем. Я старался, дополз до вершины, но на вершине оказалось слишком ветрено. Мне комфортнее в долине, — он замолчал на мгновение, а затем его губы растянулись в хитрой ухмылке. — Но знаешь, что мне нравится в тебе больше всего, шиди-Шэнь? Твои отношения с Байчжанем.       Я напряглась, чувствуя, как вчерашний запах лаванды фантомно ударил в нос.       — С кем именно? Если ты про вчерашний инцидент… У нас слухи разлетаются…       — О, про это уже легенды слагают! Но я про Лю Цингэ. Знаешь, — Не откинулся назад, закинув руки за голову. — Я ведь тоже с ним взаимодействовал, когда был Главным Учеником. И это было… скучно. Смертельно скучно.       — Скучно? — я приподняла бровь. — Лю Цингэ и «скучно» — это антонимы, он же ходячая катастрофа.       — Для тебя да, а для меня он был как кусок гранита. Мы с ним общались как два кирпича. «Шиди Лю, ваши адепты сломали наш забор». «Шисюн Не, ваши адепты встали на пути меча». Были как две параллельные прямые, которые никогда не пересекаются, потому что обоим плевать. Лю Цингэ всегда был таким: ледяным богом войны, которому не интересны «бумажные черви» с нашего пика. Он видел во мне функцию, я видел в нем стихийное бедствие, — он подался вперед, понизив голос, и в его глазах блеснул интерес исследователя. — А сейчас? Да на вас смотреть — одно удовольствие! Вы же искрите так, что бамбук вон засыхает от статического электричества. Он на тебя смотрит не как на Главного Ученика и даже не как на «шицзе», а как на личную проблему, которую он не может ни разрубить, ни проигнорировать.       — Он просто идиот, — буркнула я, чувствуя, как щеки начинают подозрительно теплеть под вуалью. — Упрямый, неотесанный байчжанский баран. У него в голове вместо мозга заточка меча.       — Именно! — Не хлопнул ладонью по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Но он бегает за тобой, дарит тебе артефакты, вламывается в бордели, чтобы тебя «спасти». Со мной Цингэ бы даже к воротам не подошел, если бы я в канаве валялся, просто переступил и пошел дальше тренироваться. А тут… понимаешь, Шэнь, ты его «сломала»., заставила его чувствовать дискомфорт, смущение, ярость. И знаешь, почему на нем проклятие дало сбой?       Я замерла, вглядываясь в лицо Не, кажись, про моё проклятие гораздо больше растрепали, чем мне казалось.       — И почему же?       — Потому что он единственный, кто вглядывается в тебя так пристально, пытаясь понять: «Да что ты вообще такое?!». Остальные видят фасад. Кто-то видит шисюна, кто-то красавицу. А Лю Цингэ… он вцепился в тебя как клещ. Анализирует каждое твое движение, что вообще ему не свойственно, каждую колкость; думает о тебе постоянно, Шэнь, у него это на каменной физиономии написано. Не в романтическом смысле, хотя кто знает, а в смысле «я должен разгадать эту загадку». И его внимание настолько сфокусировано, что иллюзия просто не выдерживает. Твой пол для него стал очевидным, потому что ты для него стала центром внимания.       Я молчала, переваривая это. Это было логично. И от этого становилось еще более неловко.       — Погоди, — я тряхнула головой. — Ты хочешь сказать, что его «узнавание» это результат его одержимости моими пакостями?       — Именно! — Зихао рассмеялся. — Ты сама виновата, слишком уж активно его бесила, теперь пожинай плоды: у тебя есть личный бог войны, который видит тебя насквозь и не знает, что с этим делать. Раньше у Цинцзина и Байчжаня был холодный нейтралитет между нами двумя, хотя шицзунь и шушу хорошо общаются. Сейчас у вас вооруженный конфликт с элементами психологической атаки. И, честно говоря, для секты это гораздо интереснее.       — Хватит лирики, шиди-Не. У нас еще отчет по столовой, — я попыталась вернуть разговор в деловое русло, но мой «заместитель» явно не собирался останавливаться.       — Погоди, дай договорю! Я ведь видел, как Юэ Цинъюань на тебя смотрит, там всё понятно: вина, долг, старые привязанности, — тараторил он, что мне стало понятно, что будущим главой пика его хотели сделать не за красивые глазки. — Это тягучее болото, Юэ-шисюн застрял в прошлом. А Лю Цингэ… Лю Цингэ это здесь и сейчас. Он реагирует на ту тебя, которая существует сегодня. И это… это честнее, что ли.       Я фыркнула, хотя внутри что-то согласно екнуло.       — Он вчера чуть не поседел от лавандового маникюра. Это ты называешь «честностью»?       — Я называю это победой! — Не встал, собирая свои бумаги. — В общем, шиди-Шэнь, ты справляешься отлично, и как главный ученик, и как… личность, вызывающая массовые помешательства. Пойду я, а то рыба в кустах протухнет, — он направился к выходу, но у двери обернулся. — Кстати, я там на кухне распорядился, чтобы тебе принесли двойную порцию рисовой каши с уткой и те самые булочки с лотосом. А то ты на людей скоро бросаться начнешь, а у нас еще забор после Байчжаня не починен.       Я скривила такое лицо, которое явно выражало, что людей есть не собираюсь. У них такие рожи кислые, когда стоят рядом со мной, что я сразу же отравлюсь.       — Шиди-Не, — позвала я его, когда он уже выходил.       — А?       — Спасибо. За… булочки. И за то, что не претендуешь на это место. Я бы не справилась с тобой в роли конкурента, ты слишком много болтаешь.       Он просто махнул рукой, не оборачиваясь, и его смех еще долго вибрировал в коридоре.       — Не за что, шисюн! Помни: синий лак пойдет Лю-шиди к глазам! Если ты сможешь его покрасить, то я исполню любое твоё желание!       Когда дверь закрылась, я наконец-то позволила себе расслабиться. Мысли в голове роились, как рассерженные пчелы. Не был прав в одном: всё изменилось. И то, как я теперь взаимодействовала с Лю Цингэ, действительно не имело ничего общего с каноничной враждой. Это была какая-то новая, странная игра, где правилом было отсутствие правил.       Я посмотрела на свои руки. Алый лак всё еще блестел. «Ну что ж, шиди-Лю. Если ты действительно ищешь фундамент… приготовься к тому, что там могут быть шипы. И много сарказма».