Глава 40

      Слова Зихао имели неприятное свойство застревать в мозгу, как заноза под ногтем: вроде и не смертельно, но дергает при каждом движении.       «Ты же так себя ведешь, потому что любишь его?»       Весь вечер после совета я провела, яростно вычеркивая иероглифы в черновиках отчета. Любовь? Это слово в моем лексиконе стояло где-то между «добровольной лоботомией» и «прыжком в котел к Цзуйсянь». Любовь — это когда ты теряешь бдительность, когда твои расчеты летят к чертям, а пульс начинает диктовать условия разуму. Я — Шэнь Цинцю, будущий лорд пика Цинцзин. Моя жизнь — это стратегия, каллиграфия и умение вовремя ударить веером по затылку. Где в этом уравнении место для краснокожего мечника, который не может связать двух слов, не сорвавшись на рык?       — Это не любовь, — пробормотала я, обмакивая кисть в тушь с такой силой, что ворс жалобно скрипнул. — Это научный интерес, социальный эксперимент по одомашниванию высшего примата… — на пару секунд застыла, смотря в одну точку. — С другой стороны, на кой хрен мне такой примат нужен?       Внутренний голос, подозрительно похожий на голос Зихао, ехидно напомнил, что для «эксперимента» я слишком часто вспоминаю, как солнечный свет бликует на его мече и как пахнет горным ветром его одежда.       Следующие два дня я провела в режиме «генерал на марше». Мои, я их приватизировала на время, адепты летали по пику, как ошпаренные. Если раньше я требовала от них идеальной чистоты иероглифа, то теперь придиралась даже к тому, под каким углом падает тень от их кистей на бумагу.       — Шицзе, мы уже трижды переписали трактат о цикле ци, — жалобно протянул один из младших, чей вид напоминал побитую молью горлицу. — Вы сказали, что в прошлый раз «нажим был слишком агрессивным», а теперь — «слишком вялым». Мы не понимаем…       — Поймете, когда на Собрании через три года вам придется писать отчеты в полевых условиях под дождем и градом, — отрезала я, захлопывая веер. — А пока еще десять страниц, и чтобы ни одной кляксы. Иначе пойдете помогать на Байчжань. Дрова рубить. Лбом.       Упоминание Байчжаня подействовало как удар током — адепты мгновенно уткнулись в свитки, а я вышла на террасу, пытаясь унять дрожь в руках.       Два дня истекли. Сегодня Лю Цингэ должен был принести свой «перехват».       Я ожидала чего угодно: что он пришлет адепта, что прилетит на мече и бросит мне свиток в лицо, или что вообще «забудет», сославшись на внезапную битву с особо крупным сусликом. Но реальность, как обычно, решила подставить мне подножку.       Он пришел пешком.       Я увидела его еще издалека, белое пятно на фоне зеленого бамбука. Он шел медленно, не той своей обычной походкой «я сейчас всё здесь сломаю», а как-то… сосредоточенно. В руках он бережно, словно хрустальную вазу, держал тубус для свитков. В моей голове проскочило кучу мыслей о том, что его умудрились подменить, а мне об этом не сказали.       Стоя у края террасы, расправила плечи и надела на лицо свою самую непроницаемую маску «ледяной девы». Сердце, предатель, сделало лишний кувырок, но я приказала ему заткнуться.       Лю Цингэ остановился у ступеней. Он посмотрел на меня, и я заметила, что он сегодня… другой. Точно подменили. Волосы уложены аккуратнее, чем обычно, а пояс затянут так туго, что, казалось, он мешает ему дышать. Или это не пояс мешал?       — Шэнь-шицзе, — он официально поклонился. У меня даже веер из рук чуть не выпал от неожиданности. — Отчет. По распоряжению лорда Цюндин.       — Шиди-Лю, — я кивнула, сохраняя дистанцию. — Ты сегодня удивительно пунктуален. Я почти удивлена, что ты не потерял его по дороге в схватке с гравитацией. Поднимайся.       Он поднялся на террасу. Между нами было всего два шага, то самое расстояние, на котором я чувствовала жар, исходящий от него. Лю Цингэ протянул мне тубус.       Я взяла его, намеренно избегая касания пальцев, а достав свиток и открыв его, в удивлении замерла.       Это не был почерк «испуганной курицы». Иероглифы были четкими, хотя и немного тяжеловесными, словно их вырезали на камне, а не писали на бумаге. Но они были… старательными. Кто-то (я знала кто) явно потратил не один час, переписывая этот текст, чтобы не опозориться перед «королевой Цинцзин». Более того, бумага была плотной, с водяными знаками Байчжаня, и пахла она не потом и кровью, а свежим сандалом.       Я быстро пробежала глазами по тексту. Стратегия перехвата была прописана до безумия просто, но эффективно. «Ударить в центр, разделить на группы, не дать уйти». Типичный Лю Цингэ, но в конце была приписка, сделанная совсем мелким почерком: «Уязвимости в восточном секторе учтены согласно твоим картам».       В горле встал ком. Слова Зихао про «присмотрись к тому, кто за проклятием увидел тебя» внезапно обрели физическую тяжесть. Я посмотрела на Лю Цингэ, который стоял, глядя на свои сапоги, и ждал моего вердикта. Его уши начали медленно розоветь.       Обычно в такой момент я бы выдала тираду о том, что «хвостики у иероглифа «гнев» недостаточно изящны», или что «стратегия в три шага — это максимум, на который способен мозг байчжаньца». Я бы довела его до белого каления, наслаждаясь его возмущением.       Но сейчас… сейчас мне стало страшно. Если я сейчас начну придираться, он останется, начнет спорить, мы снова зацепимся языками, и я окончательно утону в этом «эээ», которое так напугало меня после слов Зихао. Мне нужно было, чтобы он немедленно ушел, пока я не сделала какую-нибудь глупость. Например, не предложила ему чаю. Мне нужно уж очень хорошо покопаться в своих мозгах, желательно в женской компании, чтобы хоть что-то в себе понять. А-то «одомашниваю» неизведанное существо, называется…       — Всё хорошо, — сказала я, резко сворачивая свиток. Мой голос прозвучал суше, чем прошлогодняя листва.       Лю Цингэ вскинул голову, паника в его глазах сменилась недоумением.       — Что?       — Я говорю: отчет принят, шиди-Лю, — я сделала шаг назад, увеличивая дистанцию. — Всё на удивление грамотно. Твой учитель, должно быть, приложил к твоей голове что-то тяжелое, раз ты научился пользоваться кистью. Свободен.       Байчжановец замер. Он явно ожидал битвы, видимо, подготовил аргументы, возможно, даже ждал моих издевательств как привычного ритуала. А я просто… выставила его за дверь.       — И это всё? — голос его стал ниже. — Ты даже не… не скажешь, что план слишком примитивный?       — План соответствует твоим способностям, шиди. Зачем тратить слова на очевидное? — я раскрыла веер, закрывая лицо по самые глаза. — Мне нужно работать, у адептов скоро проверка, проводишь себя сам, ворота ты уже знаешь где. Надеюсь, в этот раз ты их не снесешь, а то нам уже голову снесут адепты Аньдин.       Лю Цингэ стоял неподвижно еще несколько секунд. Я видела, как в его взгляде гаснет, то самое пламя азарта, которое я видела на совете, сменилось обидой, которую он пытался скрыть за маской суровости. Он снова стал тем самым «бабуином», которого просто прогнали с чужой территории.       — Понятно, — бросил он. — Слушаюсь, Шэнь-шицзе.       Он развернулся и ушел довольно быстро, словно почти бежал, и я слышала, как его тяжелые шаги гулко отдаются по деревянному настилу террасы. Я смотрела ему в спину, пока белое одеяние не скрылось за поворотом тропинки.       — Идиотка, — прошептала я, опуская веер.       В груди было пусто и холодно. Я получила то, что хотела: тишину и отсутствие «лишних» эмоций. Но почему тогда отчет в моей руке казался таким тяжелым? Почему я чувствовала себя так, будто только что собственноручно разбила ту самую хрустальную вазу, которую он мне принес?       — Шэнь Цинцю, ты — законченная дура, — раздался за спиной голос Зихао. Он вышел из тени бамбука, и на его лице было только глубокое разочарование. — Ты же его просто пнула.       — Я приняла отчет, Зихао! — я обернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает защитная ярость. — Я сделала то, что должна была! Мы — главные ученики, а не… не…       — А не люди? — Зихао подошел ближе. — Он старался, Шэнь. Он, черт возьми, каллиграфию учил ради этого сраного свитка, пришел к тебе как человек к человеку. А ты включила своего «ледяную леди» и вышвырнула его.       — Так лучше! — выкрикнула я, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Я не понимаю, что это, Зихао! Это не вписывается ни в один мой план. Я стратег, я главный ученик, я… я не сваха, чтобы разбираться в этих розовых соплях! Я не понимаю его, не понимаю себя, и это происходит слишком быстро!       — Ты просто боишься, — отрезал Зихао, и его взгляд был полон жалости, которая была хуже любого оскорбления.       Я хотела возразить, сказать, что я ничего не боюсь, что контролирую ситуацию, что нам нужно думать о защите границ, о чем угодно, кроме сандалового запаха чужого отчета. Но вместо этого я просто села на пол, прижимая свиток Лю к груди. Края тубуса больно врезались в ладонь, напоминая о реальности.       — Да, — тихо призналась я. — Боюсь.       Зихао вздохнул и сел рядом, бесцеремонно подоткнув полы своих одежд.       — И чего именно?       — Того, что если я его подпущу… если я перестану язвить и строить из себя недосягаемую ледяную глыбу… я не буду знать, кто я такая. Я всю жизнь — либо Шэнь Цинцю, гений стратегии, либо тот самый «комок ци», в котором я запуталась и подыхаю, как ты сказал. Если убрать эту броню, что останется? Пустота? Я не умею быть… другой.       Зихао молчал долго, глядя на то, как ветер треплет верхушки бамбука. А потом легонько толкнул меня плечом.       — Есть ты. И ты ему нравишься именно такая: колючая, невыносимая и острая, как заточенная шпилька. Но даже кактусы иногда цветут, Шэнь. А ты сейчас просто ведешь себя как сорняк, который боится, что его польют. Ты боишься, что он увидит в тебе человека, а не только идеального Главного Ученика. Но новость дня: он его уже увидел.       Я посмотрела на свиток в своих руках, чернила под пальцами казались теплыми.       — Я его обидела, да?       — Обидела? — Зихао хмыкнул, но в этом не было веселья. — Шэнь, ты его раздавила. Он шел сюда, как на подвиг. Ты видела его почерк? Он же кисть в руках держал, как боевой топор, стараясь вывезти эту чертову каллиграфию. Пришел к тебе с открытым забралом, а ты просто… выставила его за дверь, даже не взглянув на него по-человечески. Ушел парень, как побитая собака.       Я закрыла глаза, перед внутренним взором снова всплыло лицо Лю Цингэ то, как в нем погас этот глупый, но живой азарт, сменившись холодной маской отчуждения. Я сама заставила его снова надеть броню.       — Бессердечная тварь, которая думает только о себе, — сказала я, отложив свиток в сторону, чтобы не помять его.       — Ага, — поддакнул мне шиди, хорошенько треснув меня по затылку. — Которая сейчас сидит и ноет о том, что возлюбленного своего обидела. Включи мозги, будущий стратег секты. Хотя нет, как раз со стратегией Цаньцюн ты отлично справляешься, но откровенно тупишь, не понимая себя от чего всем, кто рядом с тобой, становится плохо.       — Что это? — фыркнула я, глядя на него, как на просроченный отчёт.       — Потому что в человеческих чувствах ты если и разбираешься, то не в тех, которые касаются тебя. Ты как сапожник без сапог, Шэнь, — Зихао поднялся, отряхивая одежду. — На других смотришь и всё видишь: кто кому врет, кто кого предал, кто в кого тайно влюблен. А как на себя в зеркало глянуть, так у тебя там «демонические помехи» и «стратегическая необходимость».       Я промолчала, сверля взглядом узор на дереве. Возразить было нечего, а огрызаться не хотелось, ушло слишком много сил в разговоре с Лю Цингэ.       — Короче, — Зихао кивнул на свиток. — Не делай вид, что это просто «принятый отчет». Ты его теперь до дыр зачитаешь, я тебя знаю. Но если завтра на общей тренировке ты снова включишь «ледяную глыбу», Лю Цингэ окончательно решит, что он для тебя пустое место. И тогда пиши пропало. Байчжаньцы — они как волки: если их долго гнать, они перестают скулить и начинают кусаться.       — Я сама решу, что мне делать, — буркнула я, хотя уверенности в голосе было ноль.       — Решай, решай, — Зихао уже направился к выходу с террасы. — Только помни: три года до Собрания пролетят быстро. И если к тому моменту ты так и будешь сидеть в своей скорлупе, то сражаться ты там будешь не с демонами, а с собственным одиночеством. А Лю Цингэ… Лю Цингэ найдет себе кого-нибудь попроще. Какую-нибудь шимэй, которая не будет бить его веером по голове за неправильный иероглиф.       — Э!..       — Доэкаешься, — бросил он, уходя.       Он ушел, оставив меня наедине с бамбуковым шумом и запахом сандала, исходящим от свитка.       Я снова взяла отчет Лю Цингэ, провела пальцами по четким линиям. Он правда старался. Этот человек, который привык решать все проблемы одним ударом меча, сидел и выводил эти хвостики и закорючки, чтобы я… что? Чтобы я его похвалила? Чтобы просто не высмеяла?       — Идиот, — тихо сказала я, прислонившись головой к прохладной колонне. — Какой же ты идиот, Лю Цингэ. И я еще хуже.       Я знала, что завтра мне придется встретиться с ним снова, что Цинъюань будет смотреть на нас своим «всепонимающим» взглядом, а Цинци будет подхихикивать в кулак. Но сейчас, сидя на полу своей террасы, я впервые за долгое время позволила себе просто… чувствовать.       — Черт бы тебя побрал, Зихао, с твоими вопросами, — прошептала я в пустоту.