Глава 18. Полнолуние

      — Эта чёртова штука не двигается! — рычит Наруто, рассеяв армию своих клонов. Его окружает легион тяжело дышащих бойцов АНБУ, которые исчерпали все свои силы. Сакура сжимает кулаки. — Нельзя сдаваться, Наруто, мы зашли слишком далеко, — хмурится она и делает шаг вперёд, сосредоточив в руках чакру. Сакура тоже устала, уровень её чакры низок, но она не сдаётся — не имеет права сдаться. С зарождающимся рёвом она ударяет по опалесцирующей стене, но для того, что имеет столь нематериальный вид, барьер удивительно невосприимчив к карающим рукам Сакуры. Вскоре Сакура тоже присоединяется к рядам запыхавшихся АНБУ. — Мне просто нужно отдохнуть, — тяжело дышит она, — а потом я попробую снова, — её голос к концу фразы срывается на истеричный всхлип, а взгляд окончательно делается расфокусированным. Наруто скрипит зубами от отчаяния. Они не иначе как с божьей помощью вычислили окольный и кишащий ловушками путь Саске по диким, скалистым склонам страны Молнии, и теперь их разделяет проклятый стеклянный щит. Это сводит с ума, потому что Наруто явственно чувствует чакру Саске, он знает, что Учиха находится прямо за барьером, который колеблется, будто пустынный мираж, но, в отличие от миража, твёрже адамантина. — У меня есть идея, Сакура-чан, — бормочет Наруто, тяжело привалившись к сучковатой сосне. — Посмотрим, поможет ли переход в режим Кьюби. Наруто хрустит костяшками пальцев и смотрит на небо; луна только начинает восходить на востоке, пока солнце умирает в кроваво-оранжевом свете на западе. Но красота заката теряется для Наруто, тело которого окутывает убийственная демоническая чакра. Почему-то он знает, твёрдо уверен, что если в ближайшее время они не преодолеют барьер, будет слишком поздно. — Я иду за тобой, Саске-ублюдок! — рычит Наруто, раздирая чужеродный барьер когтями, зубами и демоническим огнём. АНБУ отступают, уходя из зоны действия пламени Хокаге, но Сакура стоит неподвижно в оранжево-алом свете, будто статуя, сцепившая руки на груди в молитвенном жесте. Она верит в Наруто.

***

— Эришики-сама, с вами всё в порядке? — спрашивает Хината с набитым жареной рыбой ртом. Морда черепахи, и без того сморщенная, сейчас ещё больше походит на усохший изюм, и она прервала трапезу с болезненным булькающим звуком. Эришики кашляет раз, другой, затем медленно качает головой из стороны в сторону. — Дитя, ты так и не сказала мне, кто ваши преследователи — те, кто хотят помешать вам. — Она пронзает Хинату взглядом. Хината краснеет под таким пристальным вниманием и невнятно бормочет: — Ах… э-э… видите ли, они… э-э… — Это Узумаки Наруто и Харуно Сакура, — заканчивает за неё Саске, так и не притронувшийся к ужину. Выражение его лица нечитаемо, но лежащие на коленях руки напряжены. Ненадолго между ними воцаряется тишина. В огне потрескивает древесная смола, издали доносятся заунывные крики морских птиц, но Хината слышит только шум крови в ушах. Наконец Эришики громыхает: — Итак. Хокаге — Джинчуурики Девятихвостого и ученик легендарного жабьего мудреца вместе со своей женой, ученицей Годайме. И, если я не ошибаюсь… — Эришики зажмуривается, а после добавляет: — С ними ещё целый батальон АНБУ. — Чёрт, — беззвучно выдыхает Хината. Ладони мгновенно покрываются плёнкой из пота; она готовится к гневу Эришики — наверняка ведьма не приняла бы их, знай она, что их противники настолько могущественные шиноби. Эришики делает глубокий, медленный вздох и открывает свои глаза-бусинки. — Слушайте внимательно: я собиралась дождаться рассвета, чтобы сотворить эту технику. Однако теперь это невозможно. Хокаге и его люди медленно, но верно разрушают мои щиты, и даже такая всемогущая ведьма, как я, не сможет вечно противостоять таким, как он. Я пойду готовить всё для церемонии. А вы не смейте спать да бдите за восходом полной луны, Хината-чан, отродье Учиха. Когда она достигнет зенита, ступайте ко мне, к тому времени всё будет готово. Идите! Ужин выпадает из онемевших пальцев Хинаты. Она встаёт, чтобы последовать за Саске, хотя и не знает, где им предстоит нести так называемое бдение. Что вообще такое бдение? Это какой-то ритуал изучения луны и разгадывания её тайн? Бессонный и мрачный караул, время в котором ползёт одновременно слишком медленно и слишком быстро? Саске ведет её через луг с высокой травой, которая колышется от их шагов, затем вверх по скалистому утёсу из крошащегося песчаника, край которого бритвенно остр. Должно быть, это то самое место, где он пропадал всю неделю. Тут достаточно высоко, чтобы хорошо просматривать окрестности, и имеется ниша, которую невозможно увидеть с земли. Хината криво усмехается про себя тому, что из Саске вышел куда лучший преследователь, чем из неё. Саске садится на ровный обломок скалы. В его руках большая охапка хвороста, который он выкладывает треугольником, после чего поджигает простым катоном. Поколебавшись недолго, Хината усаживается по другую сторону костра и смотрит на большую воду внизу. Призрачный образ полной луны блестит на зеркальной кромке там, где океан встречается с берегом, отчего тот кажется седой прядью в локонах ночи. — Держи, — тихо говорит Саске, вручая ей что-то. Это оказывается её набор для чая. Хината ловкими движениями развязывает шнурок на котомке и молча вынимает чайные принадлежности. Пресная вода находится во фляжке, висящей у неё на поясе, и, перелив ту в котелок, она дожидается её закипания. — Саске-сан, — заговаривает Хината, подавая ему кружку чая Лапсанг Сушонг, пар от которого серебрится в лунном свете, — ты же не можешь почувствовать вкус этого чая… — Хн. — Он берёт чашку и отпивает, не боясь обжечь язык. — Тогда… почему?.. — решается на вопрос Хината, уставившись в свою кружку. На поверхности напитка отражается она сама, собственные выцветшие глаза смотрят на неё сквозь завесу серебристого пара. После долгой паузы Саске делает ещё один глоток чая и ухмыляется. — Я отвечу на твой вопрос, но и ты тогда ответишь на мой. Хината по-птичьи склоняет голову набок. — Хорошо. — Почему-то у неё возникает такое чувство, что она заключает сделку с демоном. Хината ощущает себя Цунаде, делающей одну из своих легендарных, злополучных ставок в покере, но отмахивается от дурного предчувствия и смотрит на Саске сквозь синий дым костра. — Когда я был жив, — начинает Саске хриплым, тягучим и звучным голосом, — я любил чай. — Он смотрит на море и обхватывает кружку обеими руками. — Когда я смотрю на тебя — на то, как ты наслаждаешься чаем — я вспоминаю… Вспоминаю, каково это — быть живым. Хината медленно моргает, глядя на профиль Саске, пытаясь осмыслить, что он ей только что сказал. — А я в тот раз так на тебя разозлилась, что специально приготовила Эрл Грей, который ты не любишь… Саске поворачивается к ней и криво ухмыляется. Одна половина его лица залита красным светом от костра, другая раскрашена сине-серебристыми тенями, и он видится Хинате статуей какого-то странного бога благодаря аристократическому носу и высоким скулам, омытым эфирным светом огня и полной луны. Возможно, размышляет Хината в наступившей тишине, возможно, Саске мог бы быть богом-который-ухмыляется, или, что более уместно, богом-который-умирает, богом-который-не-может-умереть-но-жаждет-смерти. Хината жалеет, что у неё нет фотоаппарата, чтобы запечатлеть лицо Саске сейчас, посеребренное и багровое, и глаза, в которых пляшет усмешка, и голову, что наклонена к ней, словно он готовится поделиться какой-то личной шуткой. — Мне не нравится Эрл Грей, потому что тебе он не нравится, — просто заявляет он и делает демонстративный глоток чая. И Хината смеётся — по-ястребиному звонко, и звук её смеха эхом отскакивает от окрестных скал, будто странный зов. Он пугает морских птиц, и они с возмущёнными криками срываются с насиженных мест, взлетают и кружат в воздухе, как крылатые призраки, чьи перья выбеливает лунный свет. Ветер наполняется резкими птичьими криками, а Хината смеётся всё сильнее, пока слёзы не затуманивают зрение и не становится трудно дышать. А потом вдруг пугается какого-то странного звука, низкого, рокочущего, переходящего в лай: это Саске тоже смеётся. Его смех пугает Хинату, потому что она никогда не слышала, чтобы её немёртвый попутчик смеялся так. Этот смех не язвительный, в нём нет ни малейшего намёка на злобу, он свободный и воздушный, как кружащие над их головами птицы. Наконец, птицы возвращаются в свои гнёзда, и Хината снова берёт себя в руки. К тому времени, когда она переводит дыхание и вытирает слёзы, Саске уже возвращается к своей отстранённой маске, без единого намёка на былую весёлость. Хината смотрит на луну, которая поднялась уже на четверть, и её тоже покидает остаточное веселье. Скоро… Хинате хочется сказать Саске, что она будет скучать по нему — правда будет. Она не смеялась так со времён своих первых миссий с восьмой командой, когда впервые вырвалась из-под неусыпного надзора отца и ощутила вкус дружбы и свободы. Хинате хочется сказать Саске, что он стал ей другом, но она знает, что не имеет на это права. Саске — человек, который не любит быть привязанным ни к прошлому, ни к людям. Она знает, что если поделится с ним тем, что скопилось на сердце, то испортит их последний совместный момент, и он уйдёт. Поэтому Хината поднимает свою кружку, наклоняется и чокается с Саске. — Твоё здоровье, — бормочет она, нарушая меланхоличную тишину, повисшую между ними. Саске ухмыляется. — Твоё здоровье, — хрипло вторит он, отпивая чай и насмешливо глядя на неё поверх края кружки. Хината старается сохранять бесстрастное выражение лица и пьёт свой чай, хотя и не сдерживает удовлетворённого вздоха, когда горячая жидкость стекает по горлу и успокаивает расшатанные нервы. Последние язычки шоколадного пара обволакивают лицо, и от удовольствия Хината прикрывает глаза. — Моя очередь, — напоминает Саске, и от внезапного звука его голоса Хината едва не давится чаем. — Никогда не мог понять в тебе одного, Хьюга. — Хм? — За вопросом Хината пытается скрыть удивление, но чувствует, что у неё это плохо получается. — Почему ты постоянно таскалась за идиотом, но всякий раз, когда он проявлял к тебе интерес, убегала, как испуганная белка? Ты же любишь его. Почему тогда всегда и убегаешь, и бежишь за ним? Это же бессмысленно. Это самая длинная речь, которую Саске говорил ей за всё время их знакомства, и Хината боится, потому что ответ она сама никогда не произносила вслух и старалась даже не думать о нём. Это её самая глубокая рана. Когда её молчание непозволительно затягивается, Саске укоризненно добавляет: — Я имею право получить ответ, мы договаривались. — Его рассуждения кажутся ей немного раздражающими, но он прав, Хината действительно согласилась на его условие. Саске продолжает с кривой усмешкой: — К тому же, я умру ещё до рассвета. Я унесу твою тайну в могилу — в буквальном смысле. Хината нервно проводит рукой по волосам и обеспокоенно хмурится. — Я никогда никому не говорила… — Значит, я буду первым и последним, — отвечает Саске без всякой интонации. — Выкладывай. Хината смотрит на луну и море, охваченная страхом, тоской и другими мерзкими, безымянными эмоциями, которые так долго игнорировала и подавляла. Возможно, думает она, возможно, Саске прав. С ним её секрет будет в безопасности, и, кроме того, кто ещё может понять её так хорошо, как не Саске? У неё такое чувство, что Саске, какой бы ошибкой природы он ни был, возможно, единственный, кто может понять. Воодушевлённая его откровением о чае, их странной, но прочной связью — дружбой, признаётся себе Хината — она открывает рот, и годами сдерживаемые слова легко срываются с языка: — Я бесплодна.