Глава 20. Бегство

      О боги. Почему Хината всегда бросается наперекор силам, победить которые у неё нет и шанса? Может, кто-нибудь объяснит ей это теперь, когда она, несомненно, мертва, а этот мир — наполненный белым светом и странной гулкой музыкой — наверняка загробная жизнь. Боль ушла. Хината ничего не чувствует, и именно поэтому уверена, что мертва. Она не дышит, не ощущает, как лёгкие расширяются и сжимаются. Сердце тоже не бьётся больше, совсем не бьётся. Может, мама придёт встретить её. Хината так давно не видела матери, что её черты стёрлись из памяти, поэтому она с нетерпением ждёт их встречи. — Хината! О, Хината-чан, что же ты наделала? Что я наделала? О, Хината-чан, во имя духов нижнего и верхнего мира… — причитает женский голос где-то над головой Хинаты, и конечно, конечно, это она. — Окаасан? Это ты? — хрипит Хината, словно в горле пересохло, хотя не чувствует, так это или нет. Хината скорее представляет, чем видит, что кто-то стоит рядом с матерью. Кажется, это мужчина. Может, дядя? Хината ломает голову, перебирая других почивших родственников мужского пола, но на ум никто не приходит. Кто бы это ни был, он, похоже, не лучится счастьем, но откуда Хината это знает? Он молчит, а она, конечно, не может его видеть, потому что ослеплена белым светом. — Где я? Я умерла? — неуверенно спрашивает Хината. — Да! — Нет. Секундная тишина. Потом: — Нет! — Да. Снова наступает тишина. Хината медленно поднимается с земли и часто моргает. Белизна вокруг растворяется по мере того, как глаза к ней привыкают. Подняв голову, Хината видит стоящих перед ней Эришики и Саске, чьи глаза одинаково широко открыты, выдавая нешуточное потрясение. Она никогда ещё не видела Саске таким испуганным — у него такой вид, будто кто-то из его близких умер. Хината понимает, что белый свет, который она приняла за свет загробного мира, всего лишь испускаемое луной сияние. А прекрасная музыка, оказывается, просто плеск океанских волн. Похоже, она заснула на пляже — но какой же странный сон ей снился! Наконец, Хината бормочет: — Почему вы так на меня смотрите? Что-то не так? — Что-то не так? Небеса! Дитя, всё не так! О, всемилостивые боги, не следовало соглашаться на это — ради Ками, я ушла на пенсию, на пенсию, демоны вас дери! Я и без того наделала ошибок однажды, но это!.. — Эришики-сама, вы злитесь на меня? — шепчет Хината. — Саске? Пожалуйста, перестань так смотреть. Это невежливо. Саске выходит из себя и даже вроде бы собирается возразить, но, открыв рот, тут же его захлопывает. Он ошпаривает Хинату яростным взглядом, потом отворачивается и начинает бешено расхаживать между двумя пальмами. Эришики тем временем всё продолжает сетовать непонятно на что и брызгать слюной, но Хината совершенно не понимает, что… Так. Что это такое?.. Хината прижимает руку к груди. Лёгкие не работают; она не дышит, хотя чувствует себя прекрасно. Сердце — она кладёт руки на область сердца, но не чувствует никакого биения. — Бьякуган! — шепчет Хината и разглядывает свои внутренности улучшенным зрением. Там… тишина. Органы есть, но они не функционируют, чакра есть, но она другая, она… — О, нет, — выдыхает Хината, когда до неё доходит реальное положение вещей. — Нет, нет, нет… — Она падает на песок и закрывает глаза. Сделать бы глубокий вдох, чтобы успокоиться, но Хината не дышит. — Что со мной? — хрипит она. Саске, похоже, взял себя в руки. Он опускается перед ней на колени. — Ты — нежить. Как и я. Наверное, он зол на неё, причём невероятно зол. Он так и остался в этом мире, потому что Хината украла у него самое заветное желание, а всё почему? Потому что она эгоистка, потому что, потому что… Он кладёт руку ей на плечо, но совсем не грубо. — Двигаться можешь? У Хинаты дрожат руки и ноги. Она заставляет себя подняться на четвереньки, но через мгновение падает. — Нет, — стонет она набитым песком ртом. Саске тяжело вздыхает и помогает ей подняться. — Саске-кун, я ничего не чувствую, — шепчет Хината. — Я знаю, — следует короткий ответ. — Учиха! — рявкает Эришики, наконец-то прервав свою тираду. — Приведи Хинату в хижину. Мне нужно кое-что ей передать, но без твоего присутствия. А потом вы оба уберётесь отсюда. Не хочу, чтобы Хокаге или кто-нибудь ещё врывался в мои владения — слышите меня? Саске молча подхватывает Хинату на руки, несёт её в хижину и усаживает на стул, словно она кукла в человеческий рост. — Саске… — жалобно шепчет Хината, потому что ей так стыдно за содеянное, но она даже не знает, с чего начать. — Потом, — бросает он, выходя из хижины до того, как в неё входит Эришики. — Послушай, дитя, времени нет — совсем нет времени! Я израсходовала большую часть своей силы, портал разрушается, а ещё людей я здесь не потерплю. Не потерплю! — кричит она, возясь с миской, стаканами и разными стеклянными бутылочками. — Вот так. Надень это себе на шею, — приказывает ведьма, протягивая Хинате флакон на цепочке. — Ах, точно, я сама одену его тебе, — бормочет Эришики, когда понимает, что Хината не может пошевелиться. — Ох, бедняжка, бедняжка, ты даже не Учиха, а вынуждена… — Что это, Эришики-сама? — спрашивает Хината, растерянная и смущённая, когда Эришики надевает ей на шею цепочку с красным флаконом. — Слушай, дитя, и слушай внимательно: я не исчерпала всю силу техники. В этом отваре её остатки, и он спасёт тебе жизнь. Его как раз достаточно, чтобы снять с тебя это проклятие. Хината бы заплакала, если б могла. — Я правда… я умерла? — Да… нет! Ты… нежить. И даже хуже… — Что может быть хуже, чем быть нежитью! — воет Хината. — Что может быть… В ответ Эришики подносит зеркало к лицу Хинаты, чьи следующие истеричные слова умирают у неё на губах. У отражения в зеркале Шаринган. Нет, не просто какой-то Шаринган, а Мангекё Шаринган. — Как?.. Что?.. Нет! — Нет времени — молчи и слушай, глупое дитя. Техника была настроена так, чтобы вернуть Саске к жизни, затем деактивировать его додзюцу, а уж потом она должна была убить его. Когда техника коснулась тебя, всё изменилось — лекарство превратилось в яд. Оно ввергло тебя в пограничное состояние — ни живое, ни мёртвое — и вместо того, чтобы забрать твой Мангекё… — Какой-то бред. Эришики-сама, не могли бы вы меня ущипнуть? Я уверена, что сплю… — Это всё горе, твоё горе от смерти Саске. Не будь его, ты бы не была отмечена этим последним проклятием. Разве ты не знала, Хината, что Шаринган был рождён из Бьякугана? Это я поспособствовала его появлению, и с тех пор на меня возложено бремя по уничтожению того, что было сотворено моими руками. А теперь вот что случилось! Я ничем не лучше Орочимару, я… — Хватит, Эришики-сама, этот флакон у меня на шее… Что мне необходимо сделать? — в отчаянии спрашивает Хината. Эришики делает медленный, глубокий вдох. — Когда твоя настоящая любовь будет умирать, влей остатки этого отвара ему в горло, затем с силой вдохни ему в лёгкие воздух. — Но я не могу дышать! — Точно так же, как ты можешь есть, если захочешь, ты можешь и дышать. Вот увидишь. Помни, когда твоя настоящая любовь будет умирать… — Отвар. Поцелуй. Поняла, — шепчет Хината. — Но как… — Твоя дополнительная жизнь — та, что удерживает тебя между жизнью и смертью — поделится на двоих. Теперь сиди спокойно, — приказывает Эришики, хотя Хината, даже если бы захотела, всё равно не смогла пошевелиться. Ведьма берёт острую иглу и бутылочку чернил и быстро-быстро заносит Хинате под кожу рисунок. — После того, как ты всё сделаешь, немедленно призови меня; понадобится мастер, чтобы завершить технику. — Да, госпожа, — откликается Хината, хотя не совсем понимает; она до сих пор не может прийти в себя после всего, что произошло за последний час. К тому же, сама мысль о том, что придётся ждать, пока Наруто не окажется при смерти, чтобы спасти его и перестать быть нежитью, неимоверно сбивает с толку и совсем не привлекает. — Учиха! Иди сюда! — гаркает черепаха, закончив свою работу. Саске входит в хижину с непроницаемым лицом, сунув руки в карманы. — Есть ещё один способ умереть, но я не предлагала его, потому что эта техника наверняка отправит твою душу в ад, и, скорее всего, изначально будет невозможно выполнить все требования для неё. Саске пожимает плечами. — Я всё равно попаду в ад. Поторопись и расскажи нам, какова эта альтернатива. Я уже чувствую, как идиот ломает твои щиты, и не хочу его снова видеть. Эришики кивает. — Если ты сможешь найти каждого мертвеца, которого оживил с помощью нечестивого воскрешения — а я не уверена, сможешь ли ты это сделать — а после нанести последний удар. Тогда твоя душа и души нежити смогут уснуть, но это навлечёт на вас всех мгновенную кару, и ты, скорее всего, будешь изгнан в нижний мир. Саске ухмыляется. — Это легко сделать, у меня только один вопрос: могу ли я взять с собой Учиху Мадару? Эришики, которая в это время роется в груде свитков, замирает и настороженно смотрит на него. — Ты знаешь, где все оживлённые тобой? Ты знаешь, где он? Саске длинно выдыхает. — Если нужно добраться до мертвецов, которых я поднял, то мне придётся пройти через идиота, а раз так, то почему бы не прихватить с собой Мадару? Можно? — Да. Вот свиток. Я перенесу вас обоих на другую сторону горы. Когда окажетесь там, выплесните немного чакры и уведите своих друзей подальше от моего портала. Хорошо? Хината-чан, можешь встать? Хината кладёт обе руки на стул и решительно отталкивается, однако конечности всё ещё не хотят держать хозяйку. Саске подскакивает, чтобы поймать её, прежде чем она упадёт. — Нет, — жмурится Хината, — кажется, нет. Эришики-сама, простите меня… — На это нет времени, и в любом случае это моя вина. Я всего лишь старая, сморщенная дура. А теперь идите! Всё вдруг вспыхивает белым, и они падают — или летят — Хината не может решить, что именно… А потом каким-то чудесным образом они оказываются стоящими на серой сланцевой горе. Вернее, Саске стоит, а Хината висит на нём, как старая тряпичная кукла. — Саске, я… — Успокойся, — перебивает он, хотя в его словах нет злости, а одна только усталость. Они высвобождают чакру, следуя инструкциям Эришики. Саске подхватывает Хинату на руки и сбегает с горы прочь от Наруто и Сакуры. Для Хинаты сейчас существует только ветер, свистящий в ушах, и тяжёлое оцепенение, охватившее всё тело. Она чувствует себя деревянной, пустой и мёртвой во всех смыслах. Стеклянный пузырёк бьётся о грудь при каждом резком прыжке Саске, и Хинате в голову приходит мысль, что ей придётся ждать очень и очень долго, чтобы снова ожить.