Глава 26. Без слов

«О, он научил меня любить его и обещал любить в ответ,

И дорожить мной больше всех на свете.

Как же бьётся сейчас моё сердце, не передать моих страданий,

Ведь он ушёл, не предупредив, не сказав ни единого прощального слова.»

      Хината стоит на коленях у обугленного трупа Саске. Она не видит его, потому что глаза застилают слёзы, но чувствует едкий запах сожжённой плоти. Она воет, как раненое животное; плач отражается от каменных стен и возвращается к ней эхом. Как будто воет целая армия Хинат: пещера наполняется её скорбью, облечённой в звук. Хината настолько вне себя, что кажется, будто это плачет кто-то другой, кто-то другой исходит всхлипами; боги, она не подозревала, что способна на такое. Почему она так плачет — плачет, хотя должна быть счастлива? Ведь она прекрасно знает, что Саске хотел умереть, стремился к этому. Хината берёт голову Саске — нет, на ощупь она больше походит на пустой череп, ведь всю плоть и мозг в выжгло — и баюкает её в колыбели своих дрожащих рук. Она чувствует, как последние кусочки Саске превращаются в пепел в её пальцах, в мелкий песок, обжигающий кожу. Хината падает на его останки и плачет навзрыд, омывая слезами рассыпающиеся кости. Из-за слёз ничего не видно, но Хината словно наяву представляет облик Саске: чёрные глаза, излучающие тьму; губы, вечно кривящиеся в ухмылке или сжатые от раздражения; исполненные достоинства и непостижимые, будто заснеженная скала, черты лица. Что она будет делать теперь, когда Саске нет? Кто будет стоять на страже, пока она спит? Кто будет пить с ней чай по утрам — нет — кто вспомнит вкус чая, глядя на то, как она пьёт? Кто, бросив единственный взгляд на её лицо, поймёт всё, о чём она молчит? Хината понимает, что потеряла настоящего друга, того, с кем уютно было молчать, кто не пытался влезть к ней в душу. Её секреты теперь мертвы, они сгорели вместе с телом Саске. Хината — пустая оболочка. Кто она, если не осталось никого, кто её понимал ― кто знал её? И почему она никак не может успокоиться? Почему воет? Почему чувствует эту ужасную, пульсирующую скорбь, которая сводит с ума? Она мертва, мертва, мертва, но не совсем ― она только наполовину мертва, но без Саске… Без Саске вторая, «живая» её половина тоже умирает. — Я люблю тебя, дурак, — наконец срывающимся шёпотом выдыхает Хината в перерывах между всхлипами. — Я люблю тебя, а ты так и не узнал этого. — Правда в том, что Хината сама не осознавала этого до настоящего момента — когда стало слишком поздно. Она любит его, но Саске больше нет. Хината понимает, что дура, потому что теперь она последняя зомби-аномалия, приговорённая к одиночеству до тех пор, пока не сможет, наконец, ожить или окончательно умереть. Последняя мысль приводит её в такую ярость, что в животе разгорается пламя. Ярость проясняет глаза, и Хината всматривается в жалкое, почерневшее лицо, которое когда-то принадлежало любимому ею мужчине. Но… его лицо уже не такое чёрное. Там, куда упали её слезы, плоть Саске затвердела. Хината медленно моргает и в оцепенении отмечает, что тело Саске больше не распадается. Как будто ожидая чего-то. Она лениво замечает, что её окружает багровый. Похоже, Шаринган активировался сам по себе, но откуда ей знать, так ли это? Хината не представляет всех возможностей своих улучшенный глаз, к тому же, она настолько убита морально, что едва ли способна дать оценку происходящему. Хината опускает взгляд на лицо Саске, наблюдая, как рутиловое сияние омывает его черты: на месте чёрной дыры в черепе вырастают очертания носа, из-под зернистого пепла проявляются линии губ. Только глазницы остаются пустыми, хотя на месте двух тёмных провалов теперь пронизанная капиллярами плоть. Багровый озаряет всё вокруг. Руки Хинаты горят алым, как и глаза. Грудь что-то жжёт, горячее, как раскалённый уголёк. Она освобождает одну руку и срывает с шеи красный флакон. Зубами вытаскивает пробку. Хината не осознаёт, что делает; она как будто во сне, в котором каждое её движение диктуется чем-то извне. Руки не дрожат, когда одной из них Хината придерживает голову Саске, а другой сжимает флакон, жидкость в котором становится ярче, будто живая. Она подносит пузырёк к тонким бескровным губам Саске и вливает ему в рот красную жидкость. Его окутывает сияние, тонкая кожа светится изнутри, как красный бумажный фонарик. Словно зачарованная, Хината наклоняется к его губам и дышит, потому что так велела Эришики, потому что именно так закрепляются или разрушаются чары и заклинания в сказках. Тело Саске светится ярче. Его кожа становится люминесцентной, малиново-коралловой с золотым контуром. Наконец свет меркнет, и Хината видит его лицо. Там, где только что зияли пустые глазницы, появились глаза, хотя они и закрыты. В тусклом свете его кожа бледно-розовая. На рёбрах у него наросла плоть, кости рук и ног вернулись на свои места, покрылись мышцами и кожей. Но Саске не дышит. Не двигается. Хината дрожит; он не подаёт никаких признаков жизни вообще. Для чего тогда эта техника, какой в ней смысл, если всё, что в итоге получилось — это воссоздать безжизненное тело Саске? Нет! Она не позволит, она, демоны её раздери, не оставит всё так! Хината рычит, обхватывает Саске за талию и выдыхает ему в губы, зажимая нос ― это обычное искусственное дыхание, боги, и она не думает, а просто делает. Вдох, другой, но Саске по-прежнему не пробуждается ото сна, его глаза закрыты, лёгкие двигаются, но пульса нет… В отчаянии Хината собирает всю свою чакру до последней капли и вливает её ему в рот вместе со своим дыханием, потому что она не может жить без него… Саске вдруг разражается резким, булькающим кашлем и распахивает глаза. И вопросительно смотрит на Хинату. — Хината? Почему… почему ты сидишь на мне? Хината одновременно осознаёт, в каком неловком положении они с Саске находятся, вместе с тем фактом, что только обгоревшие обрывки одежды прикрывают его практически обнажённое, абсолютно живое тело. Её щёки вспыхивают как по команде ― вот и он, утраченный румянец, наконец-то вернувшийся к хозяйке. Словно поражённая молнией, Хината скатывается с Саске и кулем приземляется рядом. — С-саске? — заикаясь, спрашивает она, сама не зная, зачем. Он поворачивает голову к ней и хмурится. — Хината. Я… живой? Сначала его голос звучит растерянно, но к концу фразы в нём отчетливо проступает раздражение. Саске хмурится, и Хината не может ничего с собой поделать — начинает истерически смеяться. — О боги, ты жив! Мы живы! — хохочет она. И тут её охватывает самое восхитительное чувство — кровь бежит по венам, лёгкие расширяются и сжимаются при каждом вдохе и выдохе. Она больше не холодный комок глины. У неё живое тело, по разветвлённым магистралям которого текут кровь, чакра и сама жизнь. Растянувшись на ледяном полу, Хината поворачивается к Саске и улыбается. Ей не нужны слова, потому что она смотрит ему в глаза. Он знает, и она знает: жизнь течёт в них и между ними, яркая и горячая. Хината не колеблется и не медлит, когда поднимается на локтях и снова находит его губы своими. Его губы тёплые, а её — дрожат. После временного бесчувствия, кажущегося теперь целой вечностью, по телу Хинаты прокатываются ударные волны, вызванные его прикосновениями, резонирующие, поющие на кончиках каждого нерва. Саске проводит пальцем по её щеке, нежно, будто мягким пером, и Хината загорается ярче солнца, рождается заново. — Я люблю тебя, — выдыхает она ему в губы. Саске криво усмехается, и Хината понимает, что он знает, знает об этом давным-давно.