Глава 27. Явление ведьмы

      Живая, Хината прижимается своими некогда ледяными губами к губам Саске, а после отстраняется ровно настолько, чтобы прошептать: — Я люблю тебя. В эту минуту она улыбается, как безумная, а в следующую боль пронзает плечо там, где Эришики оставила свою печать. Хината вскрикивает и сгибается пополам от боли. Когда из татуировки вырывается сияние, боль усиливается десятикратно, но крики заглушает каменный пол. После отсутствия любых чувств, боль кажется жгучей настолько, что вполне способна посоперничать с эйфорией, которая захлёстывала Хинату всего несколько мгновений назад. — Глупое дитя! — раздаётся знакомый голос, хриплый от старости, но резкий от гнева. — Я попросила тебя об одной простой вещи — всего об одной! Призови меня, когда активируешь технику! Но нет, ты слишком занята вылизыванием морды Учиховского отродья. Секунду Хината ошеломлённо не двигается, но боль в руке исчезает так же быстро, как и возникла. Она выплёвывает забившуюся в рот грязь и приподнимается на локтях, выглянув из-за обнажённой груди Саске. Над ними стоит сердитая Эришики. Но глаза-бусинки черепахи сверкают не от раздражения, а, в противовес тону, от слёз. — Простите, Эришики-сама, — с лёгкой извиняющейся улыбкой шепчет Хината. — Но вообще-то я чувствую себя прекрасно… — Надо же, человеческий детёныш заявляет, что чувствует себя прекрасно. Позволь заметить, детёныш, что вскоре адреналин в твоём теле истает, и ты почувствуешь себя самой смертью, а не просто мёртвой — или полумёртвой — как раньше. Цунаде-чан, — резко отвлекается Эришики, — помоги мне завершить технику. Хината поднимает глаза на Цунаде и удивляется, увидев её; забавно, но она успела забыть, что в пещере помимо их с Саске есть ещё кто-то. Цунаде сидит на полу, скрестив ноги и подперев подбородок руками. — Давненько меня не называли Цунаде-чан, — говорит она, и в глазах её плещется веселье. — Я уже израсходовала свою чакру, сенсей. Позволь моей ученице, Харуно Сакуре, помочь тебе. Хината украдкой переводит взгляд на Наруто и Сакуру, которые так и стоят у дальней стены, неподвижные и ошеломлённые. Она будто видит их впервые, настолько они бледны. Наруто так широко раскрыл рот, что, того и гляди, его челюсть коснётся пола. У Сакуры же, напротив, губы плотно сжаты, будто она сдерживает крик. По её щекам безмолвно текут слёзы, но она будто не замечает этого, а просто смотрит на Саске со смесью эмоций, которые Хинате совсем не хочется идентифицировать. Хината считает себя не вправе винить Наруто и Сакуру за их реакцию. И снова Учиха Саске восстал из мёртвых. Она понимает, что для них происходящее, очевидно, более чем за гранью нормального, но не может сдержать сдавленное хихиканье, которое быстро перерастает в заливистый хохот. Хината падает на спину и самозабвенно смеётся. Звуки её смеха, похожие на смесь лая, фырканья и икоты, разносятся по всей пещере. Есть нечто комичное в выражениях лиц Наруто и Сакуры. Оно накладывается на облегчение, которое испытывает Хината, смешивается с буйным стуком её сердца и гулом крови в ушах, и вызывает сумасшедшее головокружение. Она в любую секунду готова подняться в воздух, словно мыльный пузырь, искрящийся и радужный. И невесомый. Не обратив никакого внимания на истерику Хинаты, Эришики что-то выкрикивает Сакуре. Её гулкий голос выводит ту из ступора, хотя движется она неловко, словно только учится ходить. Хината делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, но сейчас сам процесс дыхания мнится ей слишком волнующим. Ухмылка растягивает её губы, и она с огромным трудом сдерживает маниакальный смех, глотая воздух. И неважно, что он имеет вкус горелого мяса — это воздух, который врывается в её лёгкие и выходит через потрескавшиеся губы песней. Это толчок и притяжение жизненной энергии, которые она принимала как должное, когда была живой. — Ты… в порядке? — спрашивает Саске, обеспокоенно прищурив глаза. Хината поворачивается к нему с улыбкой. — Я… — начинает она, но не успевает договорить. Боль, раскалённая и злая, расцветает у неё в груди, впивается когтями в рёбра и сжимает их. Перед глазами пляшут звёзды, а потом всё накрывает тьма, такая же чёрная, как та, что вихрится в обеспокоенных глазах Саске. Хината смутно понимает, что закашливается — мокрота и кровь брызжут ей на грудь и руки. Кто-то кричит, пульсирует чакра, и Хината окончательно погружается в беспамятство.

***

Когда Хината приходит в себя, она не видит бесконечной очереди из теней, ждущих в чистилище своего часа. Вместо всего этого в глаза бьёт яркий свет больничных ламп. Все чувства возвращаются постепенно. Каждый миллиметр тела болит, от кончиков пальцев ног до макушки. Боль такая, будто она пережила сильнейшую лихорадку. Или по ней пробежало стадо слонов. Хината размыкает пересохшие губы и стонет, мечтая снова провалиться в оцепенелое беспамятство. — Хината? — тихо зовёт кто-то, но голос будто доносится издалека, и Хината не может распознать его владельца. Она хрипит в ответ и пугается собственного хрипа — он больше похож на неживой скрежет или предсмертное бульканье. Сильные руки обхватывают её за плечи и приподнимают на подушках. — Давай, Хината. Придумай что-нибудь получше, — требует голос, и она снова обессилено падает на кровать. — С-саске? — Хината открывает глаза, но видит сплошной туман. Она не может его разглядеть как следует, но уверена, что это точно Саске. Кто ещё может быть настолько циничным в такой ситуации? Саске поддерживает её, уложив на своё плечо, и Хината про себя удивляется тому, насколько он нежен. — После всего, что мы пережили, — сокрушённо говорит он, — не верится, что ты до сих пор заикаешься. Возьми себя в руки и выпей это. Цунаде сказала, что поможет. Хината пытается сфокусировать взгляд, но никак не выходит. Она видит только большое тёмное пятно — предположительно, Саске — держащее перед собой пятно поменьше. Хината пытается поднять руки, чтобы взять у него лекарство, но такое ощущение, что конечности сделаны из жидкости — она вообще не может пошевелить ими. Малейшее усилие порождает нестерпимую боль в руках, от которой Хината снова стонет. Саске вздыхает; его дыхание щекочет ей лицо. Он подносит чашку к её губам и осторожно наклоняет. — Пей. Хината делает всё, что может, но контроля над губами недостаёт, и немного горькой жидкости проливается, стекая по подбородку. Когда с бóльшей частью лекарства покончено, Саске легчайшими прикосновениями вытирает ей подбородок и бережно укладывает на кровать, как будто она сделана из фарфора и может разбиться от малейшей тряски. — Вкус ужасный, — наконец выдыхает она. Однако, несмотря на едкое, жгучее послевкусие, лекарство действует быстро: боль утихает, а перед глазами проясняется. Хината медленно поворачивает голову к Саске. — Я знаю, — только и говорит он, прожигая её непонятным, ястребиным взглядом. Хината удивлённо смаргивает. Её поражает, насколько он живой — щёки радуют нормальным цветом, глаза блестят. Саске удерживает её взгляд, и Хината невольно вглядывается в глубину этих тёмных глаз, сверкающих, как звёздная ночь. Она вздыхает и вжимается щекой в подушку. Хочется задать ему столько вопросов, но Хината не представляет, с чего начать. Наконец, она выпаливает: — Вижу, ты прекрасно себя чувствуешь. Он криво усмехается. — Хм. Извини. Та техника, которую ты применила… судя по всему, тебе потребовалось больше чакры, чтобы вернуть меня к жизни, чем мне, чтобы уничтожить тысячу семьсот семьдесят два зомби. — Он пожимает плечами. Хината моргает, чувствуя себя до крайности глупой. — О. — Она закрывает глаза, и губы невольно растягиваются в ухмылке. — Дурак, — вздыхает она после многозначительной паузы. Саске смеётся; звук этот тихий и освежающий. Хинате вдруг представляется ручей, журчащий между камней. — Если сможешь сесть, есть чай. Хината мгновенно распахивает глаза. — Чай? — с надеждой повторяет она и изо всех сил пытается принять сидячее положение, но дёргающиеся, будто у перевёрнутого на спину жука, конечности лишь сминают простынь и расталкивают подушки. Закатив глаза, Саске приводит всё в порядок и снова укладывает её. Он касается Хинаты совсем невесомо, но по её коже бегут искры. Она краснеет, но надеется, что он спишет это на лихорадку или на её в целом болезненное состояние. Саске собирается протянуть ей чашку горячего чая, но передумывает. — Нет, так ты обязательно его на себя прольёшь. Цунаде убьёт меня — снова, — если я обварю её пациентку. — Прости, Саске-кун, — говорит она со смешком. — Такое ощущение, будто кто-то взял все части моего тела и поменял их местами. — Хината пытается поднять руки, но они поднимаются только наполовину, и кисти безжизненно опадают на запястьях, как завявшие бутоны. Ей кажется, что она похожа сейчас на пугало. Хината хмурится и пытается использовать чакру, чтобы помочь себе, но вскрикивает от боли, когда та обжигает каналы. — Ох, — выдыхает Хината, опускаясь на подушки. — Что со мной такое? Саске, чьё лицо сейчас — нейтральная маска, снова приобнимает её за плечи и подносит к губам керамическую кружку. — Пей. Хинате хотелось бы рыкнуть на него, что не ответил на вопрос, но она не может, потому что чай уже плещется о её закрытые губы. Она делает глоток и стонет от удовольствия от одного лишь запаха. Сначала аромат: оттенки вечнозелёных растений с терпкой ноткой дыма, шоколад и корица. Потом следует вкус, стоит напитку добраться до языка: он мягкий и сладкий, как сироп; с лёгкой горчинкой, как тёмные обжаренные зёрна кофе; острый, как кардамон или гвоздика; пряный, как сладкий перец. Чай стекает по горлу, успокаивая, опьяняя, и оставляя после себя привкус дыма, танцующий на языке. Хината облизывает губы и вздыхает полной грудью. Её чувства неестественно обострились из-за того, что какое-то время Хината была лишена обоняния и вкуса. Каждый глоток подобен чудесному заряду электричества, бегущему вдоль языка и горла. Хината подталкивает чашку губами, и Саске с готовностью наклоняет её сильнее. Время становится иллюзорным. Есть только Саске, его тёплая рука, нежная, как крыло птицы, и чай, который он осторожно вливает ей в приоткрытый рот. Допив последние капли, Хината снова вздыхает и откидывается на придерживающую её руку Саске. Она облизывает губы, собрав с них остатки чая. — Спасибо, Саске-кун, — счастливо шепчет Хината, бросает взгляд на него и с удивлением отмечает, что Саске сильно покраснел. — Хм. — Он не смотрит ей в глаза, будто смутился чего-то, и нервно облизывает сухие губы. — Что-то случилось? — обескураженно спрашивает Хината. Никогда он не вёл себя настолько странно. Но Саске вдруг делает нечто совсем уж странное — он заикается. — Нет… я… это просто… хм, — выдаёт он, и, прежде чем Хината успевает спросить что-нибудь ещё, Саске делает глубокий, судорожный вдох и наклоняется к её лицу. Хината не успевает удивиться ещё больше. Их губы соприкасаются, и она, кажется, тонет; Саске выдыхает ей в рот, и его дыхание — ветер, проносящийся над морем. Его руки пробегают по её волосам, призрачно скользят по лицу и шее; она разгорается сильнее от каждого его нового прикосновения. Как раз когда Хината в полубреду гадает, тонет она всё-таки или сгорает — не важно, совершенно точно только одно — она в нём растворяется… — Чёрт возьми, Учиха, прекрати жрать мою пациентку. Какая часть фразы критическое состояние тебе непонятна? — рявкает Цунаде. Когда она успела войти? Потерявшись в сумбуре мыслей и ощущений, Хината даже не уловила, когда открылась дверь палаты. Саске отрывается от её губ и прижимается к ней лбом, и Хината разочарованно хмурится. Он ухмыляется и напоследок проводит ей по нижней губе языком, прежде чем отстраниться окончательно. Хината не утруждает себя разговорами. Она слишком взволнована тем, что произошло. Красная от макушки до пят, она никак не может выровнять дыхание. Хината не вполне уверена, кого хочет убить больше: Саске, за то, что стал причиной такого её состояния, или Цунаде, за то, что та прервала их. На самом деле, выбор очевиден. Конечно, Цунаде, за то, что она ворвалась в палату так невовремя… Игнорируя неловкое напряжение, Цунаде цокает языком и перелистывает карточку Хинаты. — Ты быстро поправляешься, Хината-чан, судя по тому, что я только что видела. — Хината краснеет сильнее — что просто не может быть возможным, настоящий подвиг. — Удивительно, ведь ты целую неделю не приходила в сознание… — Неделю?! — пищит Хината. Кажется, только вчера она помогла убить и воскресить Учиху Саске. — Но это же… — Ну, невозможно без последствий разделить свою бессмертную пародию на жизнь пополам и впихнуть эту половину в того, кто более чем немного мёртв, — шутливо отвечает Цунаде. — К счастью, Саске присматривал за тобой днём и ночью, мешал мне и огрызался, пока ты была без сознания. Да, он только и делает, что помогает, этот Учиха. — Тц. — Ты… ты сидел со мной всё это время? — удивляется Хината. — Это… очень м-мило. — Ну, да, — ворчит Саске, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку стула. — Либо это, либо прямиком в тюрьму. — Т-тюрьму? — Тц. Ты снова заикаешься, — пеняет ей Саске. Хината вспыхивает, на этот раз от гнева. — Ты… тебя отправят в тюрьму? — Да, его отправят в тюрьму, — отвечает за него Цунаде, — но не раньше, чем ты поправишься. Я не смогу оттащить его от тебя без лома, и это не стоит моих усилий. А теперь, Хината-чан, пора провести медицинское обследование. Учиха, пошёл вон. Саске закатывает глаза, одаривает Хинату кривой усмешкой и исчезает за дверью. — Цунаде-сама… — Хината, — перебивает Цунаде, предугадав её вопрос, — этот мальчишка до недавнего времени был самым разыскиваемым преступником во всех Пяти Нациях. То, что он навёл порядок, не значит, что мы можем отпустить его безнаказанным. — Но… — Всё это будет практически формально. В камере он проведёт всего полгода, а потом год будет находиться под домашним арестом. Для того, кто ещё недавно был маньяком-убийцей, это не наказание, я так считаю. А теперь, — продолжает Цунаде, не дожидаясь ответа Хинаты, — осмотрим тебя. Цунаде проводит осмотр и по ходу задаёт Хинате вопросы, но она отвечает автоматически, мыслями пребывая далеко. Всё кажется таким сюрреалистичным. Хината, которая когда-то была мертва, теперь жива. Саске, который был мёртв, потом стал нежитью, затем снова умер, а потом был возрождён самой Хинатой, влюблён в неё. Хината не эксперт в подобных вещах, но если великий Учиха Саске краснеет из-за неё… Если он чувствовал что-то похожее на то, что чувствовала она, когда они целовались — обжигающий огонь — ну что ж… А ей делать теперь со всем этим? И как быть с собой? Конечно, она не поселится в тюремную камеру Саске. Хандрить в Конохе, пока он отбывает наказание, тоже не вариант. Дома её явно не ждёт почёт, ведь она в очередной раз опозорила клан своими безрассудными действиями, совершёнными как при жизни, так и при нежизни. И вообще, смысл всего — всего — не в том, чтобы пытаться обрести себя, сидя без дела и терзаясь из-за мужчины. Хината закусывает губу, погрузившись в раздумья. Мысли обращаются к Саске, и в голове у неё проносятся его давние слова: — После войны волна преступности в Тумане стала только больше. Они будут рады кому-то вроде тебя, кому-то, кто искусен в водных техниках и обладает мощным додзюцу, чтобы выслеживать преступников. И медперсонала у них тоже не хватает, а ты взяла несколько персональных уроков у Цунаде и легендарной ведьмы Эришики. Хината вдруг улыбается и ясным взглядом смотрит на Пятую. — Цунаде-сама, как вы думаете, когда я снова смогу ходить на миссии? — Миссии? Но… — Я хочу отправиться в Туман, — твёрдо заявляет Хината. — Я хочу сделать себе имя.