Часть 12, Милый братец

Страх всегда следовал за ним по пятам. Страх был так огромен, что когда он оставался один, страх становился чем-то от него отдельным. Ходил кругами вокруг него и громко, противно смеялся. И он был не в силах перебороть это. На следующее утро Панталоне проснулся необычайно бодрым и счастливым, несмотря на то, что полночи не спал и болтал с Николь. Она утверждала, что это все от чудодейственных лекарств, а он лишь знал про себя, что лучшим лекарством были разговоры с ней. — Мы пойдем в горы? — спросил он, надевая тоненькую накидку и спешно зашнуровывая ботинки, правда, довольно криво, ибо он делал это самостоятельно крайне редко. — А ты хочешь? — с сомнением протянула она, сомневаясь, что он выдержит поход по горам - если уж от обычной прогулки его так... Хмм... Перекорежило, то вряд ли сейчас станет лучше. — Я смогу, — решительно заявил он, — Знаю: ты думаешь, что я совсем слабый. — Вовсе нет! — поспешно замахала руками Николь, — Я просто... Просто я немного переживаю. Она отвела взгляд и отвернулась. — Но раз уж ты так решительно настроен, то идем. Она не любила признаваться в том, что волнуется за кого-то. По правде говоря, этого скорее не любили те, кто был вокруг нее и тогда и сейчас — наставница сердилась и отмахивалась, стоило девушке выразить тревогу за нее, Тарталья отшучивался, а Дотторе... Она не закончила шальную мысль, которая пролетела у нее в голове и последним своим словом отпечаталась в памяти. Дотторе... Николь споткнулась на лестнице и схватилась за перила. — Все в порядке? — Панталоне коснулся ее руки, словно пытаясь поддержать. — Просто задумалась, — она с трудом выдавила улыбку. Ничего, все ведь хорошо — она с Панталоне, он мягкий и спокойный, с ним просто и хорошо, не нужно разгадывать загадок, а Дотторе далеко, он мешает свои химикаты где-то в Снежной и совсем не думает о ней. Она вышла на пестрящую флажками улицу и попыталась в этом блеске и счастье забыть обо всем плохом.

***

— Ты точно знаешь, что твоя наставница должна быть здесь? — спросил Панталоне, переводя дыхание. — Конечно, нет! — обнадёжила его Николь. — Она ведь странница, может быть где угодно. Я никогда не знаю, где ее искать, а место, куда мы идём, единственная зацепка. Осталось чуть-чуть... Ты как? — Отлично! — счастливо улыбаясь, соврал банкир. — Да ну конечно! — счастливо улыбаясь, с первого раза поверила Николь. — Судя по цвету лица, ты скончаешься через пару минут! — Это излишнее преувеличение! — Да ну конечно! Сядь на землю и немедленно отдохни! — велела она таким тоном, что отказать было невозможно. Он, не смея ослушаться, сел на обочине рядом с дорогой и откинулся спиной прямо в траву. Солнце сияло над его головой и отчаянно слепило глаза, кузнечики стрекотали, а клещи неистово радовались новой добыче в лице самого лучшего банкира всего Тейвата. Николь подошла и села рядом, терзаясь желанием напугать его также, как когда-то пугала ее наставница: «Будешь так лежать, тебе в уши заползут муравьи и построят целый муравейник прямо в твоей пустой голове». К счастью, она умела сдерживать некоторые желания... Исключительно некоторые. — А ты не боишься муравьев? — Чего? — Вот ты сейчас лежишь, а муравьи лезут тебе прямо в уши, и потом... — и она пустилась во всех красках описывать разные извращения, которые могут придти в голову муравьям, а также разных муравьев, которые могут придти в голову Панталоне. В итоге, спустя минут двадцать запугивания, искреннего хохота и искренней ненависти к муравьям они снова шагали к самой вершине горы. На вершине было прохладно, даже слегка холодно оттого, что она находилась за грядой облаков. Они были чуть ниже вершины, скрывая под собой жаркие ярусы гор, а на самом пике царила прохлада — в самый раз для места, где живут Адепты. Панталоне остановился возле дерева, опираясь на него рукой и пытаясь отдышаться, а Николь подошла к небольшому озеру. Она едва открыла рот, чтобы что-то сказать, как чей-то голос прервал ее. — Кто вы такие и зачем явились в эти земли? — Панталоне вздрогнул от звука, повернулся на него и почувствовал липкий, обволакивающий страх. Это был изящный, но устрашающий олень с большими, длинными, переплетенными между собой рогами, в переплетениях которых, если присмотреться, улавливались какие-то рисунки; он смотрел на путников грозно и вовсе не дружелюбно. Панталоне впился ногтями в кору дерева, возле которого стоял, а его зрачки от страха расширились. Еще чуть-чуть - и его начала бы бить крупная дрожь. — Здравствуй, Владыка Лун, — совершенно спокойно и даже с какой-то теплотой в голосе поздоровалась Николь. — Неужели ты не узнаешь меня? Он сделал несколько неторопливых шагов ее сторону, обошел ее кругом, будто принюхиваясь. — Вижу, Снежная изменила тебя, — сказал он недоверчиво. — Люди, приходящие из этого скверного края, постоянно лезут в Удел Адептов. Недавно на границе поймали отряд воинов... Николь закусила губу. — Не знаю, что ты видишь своими всевидящими очами, Владыка. Мое сердце бьётся все также, как билось у той девочки, покинувшей Удел несколько лет назад. Владыка Лун замер, и непонятно, о чем он думал — то ли злость была в его взгляде, то ли горечь, отчего-то с нежностью перемешанная. — И зачем же та девочка вернулась обратно? Неужто Снежная не приняла ученицу Адептов? — спросил он насмешливо. — К счастью, это не так, — осторожно ответила Николь. Разговаривая с Адептами, стоило как можно меньше упоминать Снежную в хорошем ключе. — Я хотела повидаться с Адептами и наставницей, и пришла к вам... Чтобы узнать, как ваши дела, и, может, какие-то вести о ней. Он резко поднял голову (назвать это мордой было бы невежливо), и в его глазах появился какой-то странный блеск-блик — то ли гордость, то ли презрение. — Лян-Лян не здесь, — отчеканил он чуть ли не со злостью. — Она снова путешествует? Скажите, где ее искать? — в голосе Николь начали пробиваться тревожные нотки. — Она далеко. — Но вы должны знать, куда она пошла! Вы единственный, кому она могла бы сказать... — Она далеко! Адепт ударил копытом по камню, да так, что земля под ногами затряслась. У Панталоне, не сводившего глаз с грозного оленя, потемнело в глазах и он почувствовал, что еще чуть-чуть — и он потеряет сознание. — Уходи, — властно приказал Адепт. — Твоя Лян-Лян слишком далеко отсюда. На секунду показалось, что сейчас он скажет что-то еще. Но он замолчал и отвернулся и зашагал прочь, давая понять, что разговор окончен. — Когда она вернется, передайте ей, что я искала ее. Владыка остановился на секунду. — Я передам, — проговорил он изменившимся, теплым и немного печальным тоном. — Если она вернется. — Она вернется, — твердо заявила Николь. — Она всегда возвращается, вы это знаете лучше меня. — Не существует нигде твоего глупого «всегда», — сказал Адепт так, будто объяснял что-то маленькому ребенку. — Как и вашего «нигде». Он промолчал. Прыгнул прямо со скалы и поскакал по воздуху на самый высокий пик Удела. Николь подошла к Панталоне и осторожно коснулась его руки. — Ты сильно испугался? Прости, я не предупредила. Это я виновата. Он поднял на нее глаза — дрожащие, расширенные зрачки, и страха в них немерено. Ещё чуть-чуть, и он бы зарыдал от испуга и шока, как маленький ребенок. — Он уже ушел. Все хорошо. Все уже хорошо. Предвестник схватил ее за руку; она ощутила холод его пальцев и тяжело вздохнула, обнимая его и успокаивающе поглаживая по спине. Он выдохнул. Ее руки могли, пожалуй, исцелить любую болезнь. — Так выходит... Ты так и не увиделась с наставницей? — Ничего страшного. Увижусь, когда она вернется, — голос Николь звучал уверенно, но все же в нем проскальзывала нотка тревоги и тоски по милой наставнице. Она отстранилась и улыбнулась самой бодрой и жизнерадостной улыбкой, какой могла. Она снова сияла; да только вот где-то в самой глубине глаз ее, как в самом сердце леса, не было ни счастья, ни радости, а всепоглощающая тоска. Маленький клубочек где-то в самой глубине. — Ты думаешь, она действительно вернется? — спросил Панталоне с такой надеждой в голове, словно сам желал увидеть ее наставницу. Николь не ответила; промолчала, да так, будто не услышала вопроса. Он не стал спрашивать снова — у всех свои причины не отвечать; а он для нее не шибко важная персона, чтобы доверять ему такое. — Отдохни немного и пойдем назад, в город, — сказала она с все той же светлой улыбкой. — Не нужно, пойдём сейчас, — мужественно ответил Предвестник. Она протянула ему руку, помогая встать, и они начали медленно спускаться с горы. Она шагала чуть впереди по узкой горной тропинке, а пики были такими высокими, что облака проплывали прямо по ним. Николь шла, а под ее ногами клубился белый туман облаков - звездная пыль под ее стопами. Ей бы вечность прыгать по облакам, быть ангелом с небес и пересчитывать небесные светила каждую ночь, а она что? Она сияет в прогнившем мире людей, светит ему, полумертвому черствому дураку и протягивает ему ладонь, ту самую, что могла касаться лунного луча... Впрочем, руки его все равно что лунные лучи — совсем худые и тонкие, почти прозрачные от своей худобы. Лунные лучи не греют, дарят один лишь холод, совсем как слабые пальцы предвестника. — Прости меня, — снова сказала она. - Как все глупо получилось! Тебе так плохо, а ведь это я настояла на том, чтобы пойти в горы... И я так и не встретилась с наставницей. Все вышло зря, а ты так мучаешься. Все из-за меня, прости... Чем больше она говорила, тем медленней шла и тем ниже опускала голову. Казалось, она сейчас заплачет от чувства вины, переполнявшего ее. — Николь... — он позвал ее по имени, впервые за этот день, и она замолчала, остановившись. — Николь, я... Что он мог сказать ей? Тысячи слов! «Я никогда не радовался своей боли, как рядом с тобой; с тобой самый худший кошмар кажется прекрасной сказкой, одно твое присутствие делает меня самым счастливым человеком на земле» и много других слов, подобных этим, но он любил ее одним лишь сердцем, не имея возможности сказать это словами. Он не знал, как рассказать об этом, как объяснить свои чувства, что в тысячу раз сильней, чем любая самая сильная любовь. — Я вовсе не думаю, что ты в чем-то виновата, — выдавил он, чуть не плача. Было так стыдно и так обидно чувствовать внутри себя океан, но уметь показывать только легкие капли росы. — Я рад, что я с тобой. И я совсем не мучаюсь. Но она видела глубже слов. — Спасибо, — вздохнула Николь. — Я тоже счастлива быть здесь с тобой. Может, неважно, где — здесь или где-то еще, но важно, что рядом именно ты. Именно ты, а не Дотторе. — Можно взять тебя за руку? — тихо, почти шепотом спросила она. Он молча протянул руку — худую, слабую и болезненно-белую, и она сжала ее в своей ладони, небольшой и тёплой. И он почувствовал, как сжалось сердце. Как становится мягко, светло и хорошо жить, как солнце заливает их с головы до ног и танцует бликами на колечке на его руке. И мир стал ярким-ярким, как в самом детстве, когда еще не было зла и боли. Они прошли череду облаков. Небо, холодное и стылое, осталось на вершине.

***

До города оставалось совсем немного — едва ли двадцать минут пути, а потом еще десять по мощеной дороге, или даже пять на какой-нибудь проезжей телеге. Было уже не так жарко, как с утра, а только по-приятному тепло. — Завтра точно не пойдем никуда, — твердо сказала Николь. — Хватит с меня и с тебя этого... Мы приехали в город, а не в горы, в конце концов. — Да, — беспрекословно согласился он. Впрочем, скажи она, что завтра им предстоит путь до Снежной пешком, он бы тоже согласился. — Знаешь, я все хотел спросить... А твоя наставница... Она тоже Адепт, да? — Не совсем, — неопределённо качнула головой девушка. — Она... Она бывшая ученица Владыки Лун; она его лучшая ученица, с его слов. Ее сила почти равна силе Адептов, но крови Адепта в ее жилах нет. В любом случае, душой она Адепт - я это точно знаю! В юности она казалась мне самой сильной в мире... Она заулыбалась своим воспоминаниям, а Панталоне молчал, удивляясь той легкости и радости, с которыми она говорила о детстве. — Она мне была и есть родней всех на свете. Она мне была мама, сестра и самый близкий друг; моя милая Лисяо появилась тогда, когда мне казалось, что мой путь закончен, и показала мне, что он еще и не начался. Она спасла меня... Николь запрокинула голову, щурясь яркому солнцу с неба, и улыбалась ярко-ярко, слово пытаясь затмить солнце своей улыбкой. Она, не знавшая, что такое дом, не знавшая тепла материнской руки, улыбалась так счастливо и нежно, что становилось больно и сердце сжималось от взгляда на нее. — Вот дорога; мы уже почти пришли, — сказала она, повернув голову на него. — Если я не ошибаюсь, здесь рядом должно быть одно место... Ах, вон оно! Николь перебежала через дорогу и взобралась на выступающий камень. Отсюда весь город был на ладони - такой весь из себя сияющий и блестящий. — Как красиво, — только и вымолвил Панталоне. — Раньше я не думал, что все это... Все вокруг... Оно может быть таким красивым. — Хорошо, что сейчас ты видишь всё, — сказала она тихим, слегка отстраненным голосом. Пара секунд молчания; Панталоне повернул голову к ней, и вдруг все сложилось воедино. Этот город, ветер в волосах и блики в ее глазах. Все стало на свои места. — Николь, я... — Ого. Не думал, что кто-то ещё знает, как пройти в это место. Чей-то до боли знакомый голос перебил чуть не вырвавшиеся слова, и Панталоне резко пробрала дрожь. Николь повернулась на голос сразу же, а он не смог, и медленно-медленно оборачивался, пытаясь убедить себя в том, что этого не может быть. Не может быть, чтобы они повстречали именно его. И не может быть, чтобы Панталоне не узнал этого голоса. И он узнал его. И узнал бы из тысячи. Он наконец обернулся полностью и всем телом ощутил на себе пристальный взгляд пары янтарных глаз, один в один повторяющих его глаза. И очки в бежевой оправе, и копна зеленых, шелковистых, дурманно-пахнущих волос, запах которых сводил с ума. И имя — мелодичное, нежное и так ему подходящее. Бай Чжу — «белая жемчужина». — Милый, милый братец, — сладким голосом почти пропел тот, кого Лоне мечтал никогда не встречать. — Не ожидал встретить здесь тебя! — И я не ожидал, — он попытался унять бешеное сердцебиение и липкий, леденящий страх, знакомый с детства. Николь рядом тревожно и недоуменно смотрела то на одного, то на другого, не понимая, в чем дело. Она чувствовала, что что-то не так. — Неужели ты решил снова насладиться красотами родного, любимого города? - протянул Бай Чжу с той самой интонацией, которая всегда очаровывала взрослых в детстве. — Думаю, в таком случае ты рад видеть меня, не правда ли? — Да... Удивительное совпадение, — ответил он сухо. Он не хотел показывать своего страха или агрессии, потому что рядом стояла Николь. — О, ты еще и с девушкой, — самым приятным тоном заметил Бай Чжу. — Здравствуйте, миледи! — Добрый день, — осторожно поздоровалась Николь и уголком глаза заметила, как сжались кулаки Панталоне. Лекарь улыбнулся так нежно и мило, что стало мерзко. — Как тебе повезло в отношениях, братец, — протянул он. — Мы не... — поспешно уточнил Панталоне, но не успел договорить. — Так я и думал, — пренебрежительно усмехнулся Бай Чжу. — Я тебе всегда говорил, что у тебя ничего не выйдет. Ни в одной сфере, ха-ха... Знаешь, ты совсем не изменился. Такой же слабый... Даже жалкий... Всегда хотелось тебя пожалеть. На людях он всегда был всегда добрым, дружелюбным и милым лекарем, помогающим людям. Но рядом с братом обнажалась его настоящая натура — та, о которой не подозревали его друзья сейчас и его родители в детстве. Панталоне молчал. Он молчал всегда; еще с детства у него ни разу не появлялось мысли о том, чтобы перечить брату. Он привык всегда быть загнанным в угол, всегда сжиматься от каждого хлесткого удара и плакать от каждого обидного слова. Однажды он понял, что больше не может терпеть, но и тогда он не дал отпор — лишь убежал, убежал из дома, из города, скрылся в неизвестном направлении и прошел тысячи миль, только чтобы избавиться от своего кошмара. И страх затаился внутри, он не разрастался больше, и казалось, что ничего не осталось от прежнего, беззащитного Панталоне. Но лишь казалось. Поняв, что Лоне не собирается отвечать, Николь шагнула вперед, почти наступая на лекаря. — Да как вы смеете так говорить! Вы — подлый и лживый мерзавец, раз позволяете себе такие слова в сторону Панталоне! — воскликнула она запальчиво, но Бай Чжу только нежно улыбался. — Я его брат, и я знаю, о чем говорю, — тихим, чуть ли не гипнотизирующим голосом сказал он. — Я знаю все про него... — Да какая мне разница, кто вы такой! Я зато знаю, что Панталоне - замечательный друг, отличный коллега и невероятный человек, а вы, несмотря на то, что зовете его своим братом, ничего не знаете о нем. Мне плевать, кто вы такой и что вы скажете обо мне, но в сторону моего друга не смейте и слова сказать! — на одном дыхании выкрикнула она, покраснев от злости к Бай Чжу. Панталоне стоял, опустив голову. Он тоже покраснел, и непонятно - от ее слов или от стыда перед ней. Его брат снисходительно улыбнулся. — Когда-нибудь ты... — начал он, но в этот раз были прерваны уже его слова. Николь сделала еще шаг к нему и со всей силы влепила ему звонкую пощёчину. — Закрой свой поганый рот и не смей обращаться ко мне на «ты», бесчестный ублюдок, — стиснув зубы, сказала она и решительно взяла за руку Панталоне. — Пойдем отсюда, здесь воняет гнилью. Он послушно пошел за ней, чуть не спотыкаясь на ходу и не поднимая головы. Бай Чжу не успел ничего ответить, оторопело держась за покрасневшую щёку: он явно не ожидал встретить сопротивления своим словам. Дорогу до города длиной в пятнадцать минут они прошли минут за семь — от накопившейся злости Николь почти бежала, таща за собой совсем растерявшегося банкира. За всю дорогу никто не сказал ни слова, но как только за ними захлопнулась дверь гостиничного номера, Николь сразу обернулась к нему. — Ты же не веришь во всю эту ерунду, что он сказал? — в упор спросита она, глядя на него пронзительным взглядом. Он поднял глаза, глядя на нее, как побитая собака, и ее пробрала тревога. Николь никогда не видела у него таких глаз. Да, порой он был немного неуверенным или уставшим, но таким она его себе представить не могла — разбитым, сжавшимся, словно готовым к худшему. — Ты чего?.. — не дождавшись ответа на свой вопрос, она шагнула к нему и прикоснулась ладошкой к его щеке. — Лоне, солнышко... Она впервые назвала его так, но Панталоне словно не слышал этого ласкового обращения. В его голове раз за разом повторялись эти слова, бились о степки черепа, больно стучали по барабанным перепонкам: «слабый», «жалкий», «совсем не изменился». — Николь, я... Он не то чтобы прошептал — скорей, прошелестел, почти одними губами. Шагнул назад и схватил себя руками за предплечья, словно спасаясь от холода. — Уходи, пожалуйста, — выдавил он и отвернулся. Вся эта темнота внутри него, все страхи, боль и холод воспоминаний о прошлом - все это сейчас должно было остаться с ним один на один. Все, чего он так боялся и глубоко скрывал в себе, сейчас вырвалось наружу, и он снова, как и много лет назад чувствовал, что действительно до смешного жалок. Что не заслуживает ее касаний, ее слов, ее улыбки, ее присутствия. Не заслуживает ничего. В груди у Николь больно потянуло и сжалось сердце от этих слов. — Мне нужно побыть одному, — выдохнул он одними губами. — Прошу. Ему нужно всегда быть одному. Он не заслуживает говорить. Не заслуживает, чтобы ему отвечали, особенно такие, как она. Она — божество, она — луна, а он жалкий, слабый комок грязи. Он это знал точно; еще с самого детства. — Я зайду через час, — беспомощно проговорила она, не зная, как ему помочь сейчас. Она чувствовала, что не должна уходить, не должна оставлять его сейчас, но и понимала, что не выполнив его просьбу, она может сделать хуже. Дверь за ней тихонько закрылась, и Панталоне сел — да что сел, почти упал — на пол, закрывая лицо руками. Он чувствовал, как темнота забирает его полностью, не подкрадываясь снаружи, а вырываясь изнутри. Все вокруг было в ней — в этой липнущей к пальцам, холодной и обманчивой темноте. Как в тот раз. Ему было семь...