Экстра-часть 13, Как же красиво

Ему было семь. А брату — девять. Он никогда не был любимым ребенком в семье. Бай Чжу был его старшим братом, первенцем и всеобщим любимцем; у него был звонкий, мелодичный голос, янтарные глубокие глаза и шелковистые, отливающие зеленым волосы — его особенность с рождения. Панталоне почти во всем повторял внешность брата, но у него не было ни глубоких янтарных глаз, ни зеленых волос, ни всеобщей любви. Он был так похож на брата, но во всем отличался от него — его локоны были цвета увядшего василька, глаза тёмные, но некрасивые и совсем не глубокие, а голос чересчур тихий. Но если Бай Чжу, тоже спокойного и тихого, можно было сравнить с дурман-травой, манящей и прекрасной, то Панталоне, скорей, был незаметным одуванчиком. Брат всегда смеялся над ним, и сначала это были простые безобидные шутки, но с каждым разом они становились все больней и злее. Младший не мог противостоять брату, заведомо зная, что тот сильнее, а если Панталоне и даст отпор, то брат точно побежит и расскажет родителям небылицу о том, что младший его обижает. Брату бы поверили. А ему самому — нет. И в один день с хрупкого одуванчика сдули призрачно-тонкие тычинки. В тот день Бай Чжу впервые ударил его, и, как обычно не встретив сопротивления, понял, что теперь в отношении брата ему дозволено все. В те дни младшему едва исполнилось семь. Лоне помнил, как брат бил его ногами в живот, стоило сказать хоть что-то, что не угождало ему. Как янтарные глаза его, обычно мягкие и тёплые, становились злыми, как нежные руки хлестали его по щекам и как ранее мелодичный голос брата зло хохотал над ним, когда тот запирал его в подвале. — Терпи, урод. Мальчики не плачут, — за каждым ударом всегда следовала эта фраза, повторявшаяся с еще большей яростью каждый раз, до того дня, в который он навсегда искоренил в себе возможность плакать. Потом он молча сносил удары, не проронив ни слова, сжавшись в комочек, чтобы создать хоть какую-то иллюзию «защиты». А потом перестал делать и это. Не защищался. Не плакал. Просто терпел. И Лоне знал, что не может ничего с этим сделать. Бай Чжу был любимцем, все знали его как ласкового юношу, желавшего всем только добра; никто попросту бы не поверил, что милый мальчик мог так издеваться над ним. Он не мог сопротивляться, не мог позвать на помощь и молча, медленно умирал. У него не было никаких воспоминаний о детстве — только боль и страх, перемешанные с вечным «нужно просто перетерпеть». В одну из ночей, проведенных в подвале, он случайно зацепился рукой за крюк на стене. Кровь текла сильно, царапина была глубокой, а на душе... Стало спокойнее?.. Чувство боли, которую он сам себе причинил, было почти приятным. Прошло время, и он стал резать себе руки всем, чем попадётся — царапать их об крюк на стене, полосовать ножом, а потом специально опускать в холодную воду и растирать свежие раны ладонями. Руки украсились шрамами, которых, впрочем, почти не было видно — их всегда закрывали новые порезы. Он не знал, почему это так, но чувствовал, что другие сочтут это неправильным, если заметят. Но никто не замечал — его самого, в целом, никто не замечал, что уж говорить о его худеньких ручках. Маленький, хрупкий, совсем незаметный. Худой, чуть ли не прозрачный, потому что порой голодал сутками. Родители редко беспокоились о нем, потому что он не доставлял проблем — всегда был послушным, тихим, покладистым и ничем особенным не отличался. Старший сын был жемчужиной их семьи, а младший — молчуном, тихоней, незаметным удобным мальчиком. Он всегда пытался вставать раньше Бай Чжу и уходить гулять по городу или по набережной. Он смотрел на других людей, молчаливо наблюдал за ними: люди казались ему интересными, немного странными и такими разными... Но глядя в эти светлые, улыбчивые лица простых рабочих, он не мог после спокойно смотреть в свое лицо — завешенное длинными прядями васильковых волос, худое и совсем не радостное. Он редко улыбался, верней, не улыбался совсем. Он чувствовал себя другим — жалким, ненужным, не вписывающимся в эту яркую, быструю жизнь Ли Юэ. Не чувствовал себя их частью, а лишь чем-то отколотым, отдельным. Лишь однажды он повстречал кого-то, кто отдаленно был похож на него. Маленькая девочка на пристани с красивым именем Нин Гуан; она была младше его на пару лет, продавала рыбу на набережной, и все, кто знали ее, называли ее сумасшедшей. У нее было злое, острое лицо, но оно было не таким, какими бывают обычные злые лица. Да, она была злой, затравленной, подозрительной. Она была таким же, как он — ее отвергали всюду, смеялись над ее словами и не верили ей. Но в отличие от Панталоне, маленькая Гуан лелеяла мечту. А у него не было мечты. Не было ничего, кроме крови, стекающей по рукам, кроме темноты подвала, которая давным давно из помещения перекочевала прямиком ему в сердце. Ничего, кроме «нужно перетерпеть». Он терпел. Терпел до пятнадцати лет, а потом стало совсем невыносимо. И тогда... Он подумал, что хотел бы исчезнуть. От него же совсем ничего не осталось, кроме хрупкого слабого тела. Засушенный одуванчик с переломанным стебельком. Не станет его, и что останется? Горстка пыли да капли крови на полу подвала. Его почти не замечали при жизни, а после смерти, может быть, мама поплачет немного и забудет — рядом с ней ведь всегда будет старший сын. Тот, на кого возлагали надежды, и он оправдал их в полной мере. А Лоне — просто отражение. В тот день он вышел из дома рано, как и обычно, и пошел в город, к пристани. Море с утра было тихим, словно едва проснувшимся после лунной светлой ночи. Горизонт чист... Да и разве на нем хоть раз что-нибудь появлялось? Оттуда никогда не приходило кораблей. Он сел на край парапета и спустил ноги к воде, почти касаясь носками поношенных ботинок ее поверхности. Из отражения на него глядели огромные, тёмные глаза. Совсем не глубокие и не красивые. Одно движение. Просто оттолкнуться ногами от парапета и уйти под воду. На пристани нет никого, так что он сможет спокойно сделать то, что захотел. То, о чем мечтал так долго, не признаваясь себе самому. Просто морская глубина, просто темнота на самом дне моря и никакой боли и мыслей; долгожданная эйфория, счастье, которого при жизни он не смог достичь. Он оперся руками о парапет и медленно погрузил ноги в ледяную воду. Потом ещё ниже. А потом слабые руки сами соскользнули с камня, и он ушел под воду полностью. Он распахнул глаза под водой и выдохнул, приоткрыв рот, чувствуя, как она постепенно проникает в его легкие. Небо было так неизмеримо далеко, а дно так близко, но восходящее солнце все равно касалось поверхности воды. Солнечные лучи светили сквозь всю эту темную глубину. Он посмотрел наверх, к солнцу, и почувствовал, как в глазах темнеет. «Как же красиво», подумал Панталоне. И вдруг стало темно, как ночью. Как же красиво Он не осязал, не видел, не слышал. Здесь не было запахов, вкусов и мыслей. Только плыли разноцветные круги... Не плыли перед глазами, а скорее, ощущались всем телом — разноцветные круги заполнили все пространство; они были вне его самого и только в нем самом и существовали. У него не было глаз, носа, рта и мыслей, а только разноцветные круги. Повсюду и нигде одновременно. Они становились все ярче и ярче, загорались и рассыпались искрами. Самые большие были как колечки, а самые маленькие — размером с колесо обозрения. Они были разноцветные, но такие цвета не различает человеческий глаз; к счастью, их можно почувствовать всем телом. Через все пространство прошел резкий, яркий удар — как электрический ток, только сильнее и чище. Все вокруг запульсировало, и на миг не стало ничего, а потом все залил свет — яркий, но мягкий и тёплый. И вдруг все исчезло. Как темно — Эй. Тихий-тихий, отдалённый звук, отдающийся эхом в ушах. — Э-эй! Резкий, но совсем не причиняющий боль удар по лицу. Он открыл глаза и в них сразу ударил солнечный свет; такой неприятный и грубый после всего того, что он ощущал пару секунд назад. — Ты мне всю рыбу распугал, парень. Солнце заслонила голова немолодого рыбака. Он нагнулся над Панталоне, заглядывая ему в глаза, чтобы понять, жив тот или нет. Взгляд у рыбака был немного грустный и сердитый. Юноша приподнялся на локтях и отвернулся в сторону, чувствуя сильный рвотный рефлекс. Через секунду его вырвало водой. — Может, ты заплатишь мне за то, что распугал мой улов? — сердито предложил рыбак, но потом перевел взгляд на его тело - истощенное, с мертвенно-бледной кожей, и тяжело вздохнул. — А, что с тебя взять... Такая же оголь, как все, кто тут ошивается по утрам. Бывай, парень. И больше не суйся в воду, иначе распугаешь рыбу какой-нибудь важной шишке. Он поднялся и пошел обратно, к своей драгоценной удочке и улову. Панталоне снова свалился на каменную мостовую, не в силах подняться и идти. Да и будто ему есть, куда идти... Солнце все еще слепило глаза, и вдруг он почувствовал, что с щек почему-то стекает вода; хотя он уже был на суше. Лоне перевернулся на живот и подполз к самому краю пристани, вглядываясь в отражение в воде, и увидел там то, чего ожидал увидеть меньше всего: он плакал. Впервые за семь лет. Впервые за неизмеримую вечность тоски и боли, разрывающей изнутри. Он через силу отодвинулся как можно дальше от края парапета, сел и отчаянно зарыдал, закрывая лицо руками и вытирая слезы, льющиеся ручьем. После холодной воды порезы на руках ужасно саднили, очень сильно ныла рука, вся в синяках и ссадинах, но он плакал и чувствовал, как вся темнота внутри него, которую он не замечал раньше, вытекает из глаз вместе со слезами. Он не знал, сколько просидел и проплакал там, но помнил, как в тот же день убегал из Ли Юэ что есть мочи, клянясь самому себе, что не вернется сюда никогда. Боль не стала меньше, не исчезли никуда ни порезы, ни навязчивые мысли; но с того утра что-то поменялось в нем. Через какое-то время он случайно столкнулся на своем пути с Первым Предвестником Фатуи. Тот в те времена (как, впрочем, и сейчас, да и всегда) обладал чудесной способностью находить в истощенных оборванцах некую прелесть и потенциал к чему-то великому. Так Панталоне попал в Снежную, а через несколько лет вступил и в ряды Предвестников, сполна оправдав все ожидания Пьеро. Оказавшись так далеко от кошмаров прошлого, он старался изо всех сил делать все, чтобы добиться успеха здесь; чтобы пустить свои корни в эту землю, врасти в нее целиком и не вспоминать, что когда-то жил где-то ещё. Но... Даже спустя все эти годы он все же не мог избавиться от страха, что когда-нибудь снова встретится с братом. Порой он просыпался посреди ночи в холодном поту, и во сне ему снова чудилась пронзающая до костей боль и невозможность даже заплакать. И даже спустя эти годы он не смог полностью избавиться от дурной привычки резать себя, чтобы успокоиться. Теперь это случалось редко, но в болезненных случаях в ход шел небольшой, но всегда остро заточенный кинжал. На бархатистой коже плеч и запястий раз за разом распускались багровые бутоны ран. И с каждым годом он все яснее осознавал, что не сможет забыть прошлое. Эта огромная дыра в груди, и не зальешь ее ни вином, грустными стихами не заполнишь, а рассказать обо всем некому, ведь нет ничего страшнее, чем открыть кому-то свои слабые места. И эта тень будет всегда тащиться за ним. В своих глазах он все еще жалкий и слабый мальчик, весь в крови и синяках.

***

Белая поверхность ванны вся была закапана кровью. Он сидел на полу, спиной опираясь на борт ванной и смотрел в разрисованную стену и не думал ни о чем. Будто бы все чувства снова исчезли, и он снова не мог ни плакать, ни защищаться, ни чувствовать. Кровь на плитке выглядела как красные цветы, распускающиеся на белом фоне, и он не мог отвести от них взгляд. Как же красиво Он закрыл глаза, надеясь провалиться в спасительный обморок... Скрипнула дверь, и послышались чьи-то торопливые, очень быстрые шаги и сбитое дыхание. Он приподнял веки, ео в глазах уже темнело, и он не смог увидеть пришедшего; только чья-то рука схватила его за запястье. — О, Архонты... — прошептала Николь, ибо это была она. Девушка вскочила на ноги и кинулась к маленькой аптечке на стене ванной комнаты; достала оттуда флакон с заживляющим лекарством и рулон бинта, оторвала кусочек и смочила водой. Руки действовали сами, пока глаза все еще были расширены от ужаса, а в голове сумбурно роились мысли. Она быстро вытирала кровь с его в мясо порезанных рук, обрабатывала жидкостью из флакона и перематывала бинтом накрепко. Панталоне поднял на нее глаза, совсем потухшие, но этот взгляд уже не пугал ее, как впервые. Скорей, это было чувство в тысячу раз сильнее — пронзающая тысячей клинков боль за него и тихая, как молитва, надежда на то, что она успеет спасти его. — Николь?.. — выдохнул он слабым, тихим голосом, словно не различал ее лица. — Лоне... — с отчаянием в голове прошептала она, и руки, раньше действовавшие точно и уверенно, задрожали. Она и не знала, что ему сказать и как ответить, как помочь, что сделать и как унять эту бесконечную боль его, о которой она ничего не знала. — Ты не можешь быть ею, — тихо и совсем безнадёжно рассмеялся Панталоне и снова откинул голову на край ванны. — Она ангел... Она не может существовать в этой темноте. Ты можешь притвориться кем угодно, но не ей... Она слишком далеко. — Нет же, нет! — нежно, но настойчиво возразила Николь, — Я не могу быть далеко, если ты здесь; я всегда буду рядом, будь я ангел или простой человек, но я клянусь, что я не ангел вовсе... — Правда? — переспросил он, желая поехать недоверие, но вышло жалобно, как у ребёнка. — Самая верная истина, — заверила она совершенно честно, дрожащими руками завязывая узелок на бинте на последней ране. — Я тебе верю, — сказал он и вздохнул с такой тяжестью, что почти болезненно застонал. — Мне так сложно не верить, когда я слышу твой голос... Он явно был не в себе, и оттого ей бвло страшнее, что сейчас он провалится в сон и больше не проснется вовсе. Она не знала, что случилось, не знала ни о чем, что произошло и происходило с ним раньше, но руки дрожали и бешено билось сердце, выбивая своим ритмом мольбу о том, чтобы все это скорей закончилось. Он приподнял голову в последний раз и отчаянно вгляделся ей в глаза, будто ожидал увидеть там не свое бледное как у мертвеца лицо, а нечто спасительное. — Мне бы так хотелось исчезнуть, — прошептал он искренне и бессознательно (хотя эти слова почти синонимичны, не так ли?), а потом одними губами закончил: — Исчезнуть в ее глазах или просто исчезнуть со свету... Но в ее глазах... Как же красиво... Он не успел договорить, провалившись в темную дыру спасительного обморока, и уронил голову себе на грудь. Николь в ужасе сжала челюсть, стараясь не зарыдать от бессилия прямо здесь и сейчас. Она закинула его руки себе на шею и медленно, осторожно, чтобы не задеть ни одну рану, понесла его к кровати, удивляясь тому, как его легко было поднять. Положив его на кровати, она все еще трясущимися руками проверила пульс и выдохнула, почувствовав слабо, но все таки пульсирующую венку. И все затихло. За эти десять минут столько всего изменилось, что даже дышать было тяжело. Она пыталась придти в себя, подумать логически и попытаться найти выход, но каждый раз глазами возвращалась к этой кровати, на которой лежал ее милый друг с перебинтоваными руками. Она понимала, что лучше всего сейчас будет выйти из отеля на воздух хотя бы на какое-то время, но не могла выйти из комнаты: казалось, что стоит ей на секунду отойти, и случится непоправимое. Сегодня она уже решилась уйти, всего на час, но то была фатальная ошибка, могущая стоить жизни Панталоне. Неужели это все из-за той встречи с его братом?.. Она догадывалась, что, мягко говоря, они не слишком любили друг друга, но не могла себе представить, что настолько. Что же с ним произошло, сколько для него значили эти пару брошенных словечек брата, что он готов был искромсать себя до критической потери крови?.. И главное: ей теперь не у кого спросить совета, ведь единственный врач в городе, которого она знала, был самым злейшим ее врагом. Она села на стул возле кровати и обхватила голову руками в безмолвной панике. А потом почувствовала, как ее обволакивает темнота. Подкрадывается тихими шагами и шепчет на ухо что-то успокаивающее, чтобы увлечь в себя самым сладким способом из всех. Николь решительно поднялась и снова кое-как взяла на руки Панталоне, мысленно извиняясь за то, что потревожила его покой, и потащила в соседний номер - к себе. Вряд ли стоило оставлять его здесь, в месте, где какое-то время назад он пытался... Либо причинить себе вред, либо... Ей не хотелось допускать это. Сама мысль о том, что кто-то из близких ей людей погибнет, казалась удушающе больной. Сама она не боялась смерти - но боялась потерять тех, кто был рядом с ней. Боялась, что безвозвратно в бездну канет частичка ее души, отданная Панталоне. За тот короткий срок, что они были знакомы, она испытала к нему самые глубокие и тёплые чувства. Самой страшной казалась ей мысль о том, что она может потерять его. С Панталоне было так спокойно и хорошо; он был удивительным, таким разным и невероятно интересным, но в то же время простым, как самая честная истина. Рядом с ним хотелось обниматься, смеяться во весь голос и совершать невозможное; рядом с ним звезды казались не так далеко, становилось легко и радостно, хотелось танцевать и бегать. В первую их встречу и несколько последующих он показался ей вздорным и грубым, но стоило заглянуть поглубже в глаза, и они из острых и неприятных становились нежными и сияющими. А сейчас он лежал на ее кровати. Почти исчезнувший. Совсем разбитый. И она не знала, в чем дело, раз за разом возвращаясь к этим убийственным мыслям. — Что же с тобой случилось... — прошептала она, с горечью вглядываясь в эти измученные, бледные и острые черты лица. Времени хвататься за голову и страдать не было. Николь, с трудом переборов страх оставить его одного, снова зашла в его комнату и вытерла кровь в ванной, стараясь не зарыдать от ужаса и накатывающей волнами паники. Она ведь Предвестница, и столько всего совершила, чтобы ею стать. Она побеждала самых страшных чудовищ, не показав и толики страха, но почти дрожала от ужаса, видя кровь, пролитую близким человеком. Побеждать чудовищ было проще. Время близилось к полночи. Николь снова сидела у его постели, осторожно разматывала повязки, обрабатывая раны по-новой, и заматывала свежим бинтом. В голове пролетали все воспоминания об их встречах; она отчаянно пыталась найти хоть одну зацепку, хоть что-то, что могло бы помочь понять, что произошло. При их первой встрече... Ох... Она назвала его хилым и слабым банкиром. После этих слов он ничего не говорил ей, и она не обращала на него внимания; как же сейчас ей было стыдно и совестно за эти слова! Может, и тогда она случайно напомнила ему о брате. Вдруг он дернулся и поднялся, открыв глаза. Секунду они просто смотрели друг на друга, не зная, с чего начать и что спросить. — Ты... — наконец начал он, но оборвал фразу, очевидно, не зная, что сказать. — Как ты себя чувствуешь? — мягко спросила Николь, стараясь не задевать тему того, что произошло с ним: возможно, это сделало бы ему больно. — Хорошо. — Я серьёзно. Он отвернулся. — Ужасно. — Я... Могу помочь? Ответа не последовало, словно он не услышал вопроса. Николь потянулась за стаканом воды, который наполнила еще полчаса назад, в ожидании пока он очнётся. — Выпей воды, пожалуйста, — попросила она неуверенно. Панталоне покорно взял стакан из ее рук, но не смог его удержать. — Я подержу. Пей. Прошу. Он послушно выпил все и она отставила стакан. В комнате нарастало напряжение. Она не знала, что сказать, чтобы случайно не сделать хуже своими словами, а он боялся заговорить, думая, что рассердил ее своим поступком. Он никогда не думал о том, что случится, если кто-то узнает о его проблеме. — Если тебе не сложно... И это не сделает хуже... — старательно подбирая слова, начала Николь, — Расскажи, пожалуйста, что с тобой сделал твой брат? Просто я... — Ты сердишься? — перебил он, игнорируя ее вопрос. Она замерла, сверля его пораженным взглядом. — Лоне... — выдохнула девушка, — Причем здесь... Ох... Я очень боюсь за тебя и мне страшно, что с тобой что-то случится снова. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь ещё страдал... И всего лишь хочу помочь; прости, что не сделала этого раньше. — Ты меня ненавидишь? — спросил он так, будто не слышал ее предыдущих слов. — Нет! — воскликнула она с ужасом. — Я хочу помочь... — Ты расскажешь об этом Пьеро или кому-то из Предвестников? — Нет же, нет! Он посмотрел на нее испытующе пустыми глазами. — Я хочу тебя спасти, — доверчиво и искренне сказала Николь, осторожно-осторожно гладя его по руке. — Меня не нужно спасать, — отстраненно проговорил Панталоне. Ему казалось, что все кончено. Он спросил ее обо всем, кроме одного, самого интересующего вопроса: будет ли она улыбаться ему также светло, как и раньше? Будет ли смотреть на него, как вчера, как позавчера, как всегда? И он, пожалуй, знал ответ — нет. Отныне для нее он будет лишь тем, кого нужно спасти, кому нужно помочь, кем угодно, но не тем, кем был раньше. — Когда ты уничтожишь себя, будет поздно так думать, — проговорила она с болью в голосе: так было страшно говорить эти слова. — Этого не случится, — ответил он легко, будто отвечал на простой вопрос вроде «два плюс два». — Когда это случится, будет поздно так думать, — терпеливо повторила Николь. — Когда это случится, тебе станет легче, — сказал Панталоне, почти что засмеявшись от простоты этих слов. — Ты не будешь беспокоиться, что я умру. Это уже произойдёт. Ты забудешь меня и станет легче. Она убрала ладонь с его руки и вытерла подступающие к глазам слезы. Тушь на ее ресницах некрасиво смазалась, и Панталоне, увидев это, понял, что сердце замирает по-прежнему при взгляде в ее глаза; но разве он не учился делать вид, что ему плевать? Рано или поздно он сам начинал в это верить, и все проблемы чувств решались так быстро. — Разве тебя забудешь! — с горечью воскликнула она. — Ты... Лежишь здесь и говорить какую-то чушь... Она тихо-тихо всхлипнула, надеясь, что он не заметил этого. — У меня было столько учителей после первой наставницы... И знаешь: все они были такие великие, такие сильные, что умирали быстрей остальных, бросаясь в самые страшные бедствия. По крайней мере десять моих учителей сгорели в пламени собственной смелости, пытаясь доказать всем и себе, что умирали быстрей остальных, бросаясь в самые страшные бедствия. По крайней мере десять моих учителей сгорели в пламени собственной смелости, пытаясь доказать всем и себе, что они сильнее, чем есть... Я их любила, и знаешь, как больно было терять?! Я не позволю тебе замёрзнуть насовсем. Я не могу тебя потерять. — Сможешь, — равнодушно протянул он, ощущая, как трепещет и разрывается сердце, словно в первый раз. Стольких девушек он, казалось, любил, и было больно, когда они одна за другой покидали его. Но, как ему казалось, нет боли сильнее той, что он испытывал сейчас, когда пытался убедить себя в том, что ему все равно, а все равно ему не было. Не было настолько, что в глубине души он осознавал, что не может без нее жить. И что-то билось внутри, и стекляшки разлетались во все стороны, царапая ребра изнутри. — Перестань! — высоким от напряжения и кома в горле голосом проговорила она, и, не сумев сдержаться, заплакала в открытую, спешно вытирая слезы руками. — Пожалуйста, перестань притворяться таким бесчувственным! Ночной ветер со всей силы подул в окно, раскрывая ставни, и ворвался в комнату холодным потоком воздуха. Николь вскочила и одним нервным, дерганым движением закрыла ставни. — Я тебе помогу, я сделаю все, что возможно, все, что захочешь, — заговорила она быстро-быстро, словно пытаясь успеть, пока он ещё здесь, с ней рядом. — Я все что угодно отдам, мне не жалко, только прошу, перестань, пожалуйста... Я так боюсь потерять тебя: именно того тебя, с которым говорила здесь каждый день; мне ни с кем так хорошо не было, как с тобой, и я так боюсь, что ты совсем замерзнешь и не будешь чувствовать ничего, и совсем перестанешь быть собой, таким, каким я тебя знаю... — Не надо. — Что именно?.. — Не надо ничего говорить, — тяжело проговорил он. — Когда ты говоришь, невозможно сопротивляться. Она беспомощно, с крошечной надеждой в глазах улыбнулась краешком губ и шагнула к нему. — Так не надо сопротивляться, — прошептала она, почти что умоляя. — Поверь мне, пожалуйста... Он откинул голову на подушки, чувствуя, как стремительно падает оборона, которую он выстраивал годами — против всех, кому хотел верить, кому хотел улыбаться и любить. Так старался убить в себе любые чувства, что почти перестал их испытывать совсем; разочаровался в любви, в дружбе, в людях, но появилась она, и перевернулся весь мир с ног на голову и скорчился в какую-то непонятную загогулину, которой он и представить себе не мог. Он сдавался полностью в ее руки, отдавался ей полностью, вверяя всего себя. — И как не поверить, — сказал он тихо, искренне. Раньше он боялся говорить ей искренние вещи, не знал, как рассказать, но сейчас, в полузабытьи, вся эта нежность проливалась сквозь пальцы и струилась по венам неимоверной сладостью, и слова не казались чем-то невозможным. Николь, все еще плача, но в то же время беспомощно и неуверенно-радостно улыбаясь, села на краешек кровати. Она глядела на него большими, грустными и нежными глазами и не могла наглядеться, будто видела после длительной разлуки. У него слипались глаза, и слабость была во всем теле, но он тоже смотрел на нее и не мог насмотреться — каждый день, каждый час, даже если он будет смотреть вечность, все будет мало. — Тебе нужно поспать, — проговорила она все также тихо, но бессилия и отчаяния в голосе стало меньше. — Когда я проснусь, ты будешь здесь? — внезапно для самого себя спросил он - наивно, как ребенок. — Да, — не задумываясь ни секунды, пообещала она. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь остальным чувствам: руки саднили и болели, но в голове было так ясно и радостно. Панталоне не чувствовал себя слабым или жалким. Он чувствовал себя человеком, которого боялась потерять Николь. И, пожалуй, этого было достаточно.