Часть 15, Чудовище

Удивительны по своей сути чудовища. Порой глядишь на зубастого, страшного дракона, с пасти капает кровь, глаза — мутная красноватая бездна, и страшно, страшно до дрожи в коленях, но стоит заговорить с ним - и нет ничего мягче и приятней, чем голос дракона, оказавшегося милым и ласковым существом. Не стоит кого-то звать чудовищем, пока не услышишь голоса, пока не узнаешь настоящей сути; пока железная маска не спадет с глаз... Она проснулась от резкого, ужасно громкого и навязчивого стука в дверь — такого, что его было слышно во всем поместье. Едва вскочив, она обнаружила, что вчера вечером даже не раздевалась и всю ночь проспала-пролежала в верхней одежде. Николь метнулась по лестнице к входной двери и через окно увидела под дверью разъяренного, как дикий зверь, Тарталью. Она приоткрыла дверь, и Чайлд застыл на секунду, а потом выдал ей целую тираду. — Где тебя Бездна носила?! Три дня! Три дня я как собачка бегал вокруг твоего поместья, чуть не вломился к Доктору... Это все он, да?! О, да конечно он, все проблемы от него! Я его убью, слушай, прямо сейчас побегу и убью! Я чуть с ума не сошёл! — Подожди секундочку, — постаралась его утихомирить Николь, — Я была в Ли Юэ с Дельцом... — Да знаю я! Все равно это все твой Дотторе, сукин он сын! Я всех вокруг оббегал, меня еле-еле господин мэр успокоил, сказал, что ты в отъезде! Ты вот подумай, а что бы было, если бы с тобой что-то случилось?! Все равно все из-за Дотторе, все проблемы из-за него! О, Архонты, как я волновался! — Ну что со мной может случиться, — возразила Николь. — Не кричи так, я только проснулась. Видишь, я в порядке, не надо сейчас тут вот это... Тарталья выдохнул, подозрительно оглядывая подругу с ног до головы, дабы убедиться, что она точно в порядке и что Великий и Ужасный Доктор ей точно никак не повредил (пусть она и не виделась с ним, все проблемы-то всё равно от него). Волосы у нее были взлохмачены, глаза покрасневшие и сонные. Она тоже флегматично оглядывала друга. — С ума не сошел? — спросила она ехидно. — Очень постарался, — хмуро откликнулся он. — Ну и молодец. Количество сумасшедших на квадратный метр и так зашкаливает. Тарталья после бурного всплеска эмоций стоял слегка понурый, словно израсходовал их все за раз; хотя, как мы знаем, эмоций у него всегда и на все хватало с избытком. — В следующий раз куда поедешь — обязательно хоть кого-то извещай. Я как хиличурл с бубном тут танцевал, чтобы хоть что-то узнать про тебя, — пробубнил он слегка виновато, но все равно упрямо. — Угу, — откликнулась Николь, тоже чувствуя сильный укол вины. Она не привыкла кого-то предупреждать, когда уезжает: у нее никогда не было постоянных друзей и постоянного места жительства. — Слушай, а ты когда перед Пульчинеллой хиличурлский вальс исполнял, ты ему про меня с Дотторе рассказывал? — Ну-у-у... — протянул он неуверенно, — Частично может быть.... — А что именно ты ему сказал? — Что Доктор - сукин сын и скорее всего это его рук дело. Потому что ты на свою голову с ним сблизилась, а он только и думает, что тебя на эксперименты пустить. Ну и по мелочи — что он ест детей, а если они непригодны к поеданию, то разбирает их на органы. Но это не новость же! Вся Снежная знает про детей! — воскликнул он, словно оправдываясь. — Ну хорошо хоть так, — с облегчением кивнула Николь: он хотя бы не рассказал мэру о ее прошлом. Спорить с тем, что Дотторе - сукин сын ей не хотелось, да и возразить в целом нечего было. И про поедание детей — вопрос, в целом, довольно спорный. — Ладно, я вообще зашёл посмотреть, есть ты или нет, — он почесал в затылке, собираясь уходить. — Увидимся, наверное, на собрании завтра. До встречи... Больше никуда не сбегай. Николь молча помахала рукой. Разговор вышел каким-то скомканным, ужасным. В целом, она сама виновата — надо было думать, прежде чем ехать, но разве раньше она ездила хоть куда-то?.. Когда она покидала какие-то места, она всегда прощалась с учителями, зная только, что скорей всего, это их последняя встреча. А коли не последняя, так зачем сопли распускать?.. К прощаниям навсегда ей не привыкать, а вот к временным расставаниям придется. Она захлопнула двери и отправилась в ванную — отчищать ангельскую натуру от нечистой силы и смывать с себя все земные грехи. Когда она вышла оттуда, солнце уже встало полностью: Тарталья разбудил ее через часа полтора после самого начала рассвета. Очень хотелось завалиться спать и проспать еще до завтрашнего утра, но потеря такого колоссального количества времени ей была непривычна, поэтому Николь с приятным чувством ностальгии снова вышла на утреннюю прогулку по снегам. Тянуло пройдись в сторону поместья Дотторе. Даже не заходить внутрь, не говорить с ним, а просто взглянуть в темные окна лаборатории. Ничего больше. Совсем ничего! Она постаралась убедить себя в том, что не зайдёт дальше, чем сама себе дозволила. Она не пересечет порог и едва приблизится к поместью; просто посмотрит в окно и на этом все. Николь тяжело, но решительно вздохнула и направилась в сторону поместья-лаборатории Дотторе очень быстрым шагом; почти побежала. Через минуту она почувствовала, как с каждым шагом нарастает напряжение; было так сложно контролировать себя, и в конце концов, не сдержавшись, она перешла на бег, едва успев притормозить перед темным зданием поместья. Она перевела дыхание, поднимая голову и почти с мольбой глядя в чёрные окна. Что-то внутри нее бушевало, будто изъедало ее изнутри, жгло все внутренности. Огонь, который ей было не под силу сдержать, какой бы сильной она не была. Вот только... Только если бы в окне сейчас мелькнуло что-то: отблеск железной маски, или, может быть, белизна медицинского халата... Ей так хотелось увидеть хотя бы что-то, намекающее на его присутствие. Но за окнами была только тьма — плотная, вязкая, как смола, и такая же безмолвная. Ни тени, ни движения, ни даже обманчивого отблеска света от случайного стеклянного сосуда. Николь стояла так долго, что перестала ощущать холод, хотя снег уже успел пробиться сквозь сапоги и обжечь ступни. Казалось, всё вокруг исчезло, и даже ветер, обычно вечно витающий в этих краях, притих, будто прислушивался вместе с ней. Она пыталась придумать себе оправдание, зачем пришла сюда: любопытство, привычка... Или что-то ещё? Внезапно в тишине что-то щёлкнуло — тихо, как упавший кусочек льда. Николь вздрогнула, глаза метнулись к левому крылу здания. Окно там было наполовину прикрыто изнутри тяжёлой шторой… и ей показалось — всего на миг — что тёмная ткань чуть шевельнулась. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Но через секунду всё замерло. Никакого движения, никакого подтверждения, что это было не игрой воображения. — О, Архонты… — прошептала она, сжимая руки так, что на внутренней стороне ладони осталась содрана кожа. Оставаться здесь дольше стало невыносимо. Она почти силой заставила себя развернуться и идти обратно, чувствуя на затылке липкое, призрачное ощущение взгляда. Он смотрел за ней из окна, он тоже ее заметил. О чем он думал, пока смотрел? - пронеслась в ее голове мимолётная мысль, которую девушка постаралась загнать как можно глубже.

***

В центре города было людно. Николь была здесь только однажды, когда собиралась встретиться с Панталоне — так странно, это было всего лишь неделю назад, а кажется, что прошла вечность. Но тогда, кажется, людей бвло не так много. В тот раз встреча была назначена утром, а сейчас день был в самом разгаре. Людей было чересчур много: всюду расхаживали белокурые улыбчивые снежанки в длинных меховых шубах, с разрумянившимися от холода щеками и высокие крепкие снежанцы, кудрявые и такие же улыбчивые. Николь была в белом пальто и в накинутом на голову меховом капюшоне, который скрывал ее лицо. Вряд ли было бы хорошо, если бы кто-то узнал ее — Предвестницу, и в центре города. Она не знала, зачем пришла сюда. Может, это была... Попытка снова почувствовать то, что прожила здесь совсем недавно. Или попытка убедить себя в том, что ее мечта — жизнь в Снежной — сбылась в полной мере. Попытка убедить себя в том, что она счастлива. Что угодно, только не... Она не закончила мысль, потому что в толпе внезапно промелькнула до боли знакомая голубая макушка. ... Только не воспоминания о Дотторе. Николь отчаянно бросилась туда, где только что на миг поймала взглядом цвет его волос. Расталкивая людей, проламываясь через толпу, она совсем не думала о том, что кто-то узнает ее; она вообще не думала в этот момент ни о чем: что ему сказать, что он здесь делает, и самое главное - если он здесь, то кто был в лаборатории?.. Но обо всем этом она не удосужилась задуматься, пытаясь угнаться за призрачной тенью Дотторе. Вот! Голубая, как безоблачное небо, голова мелькнула где-то справа. Николь ринулась в ту сторону, стараясь не потерять его взглядом и придерживая одной рукой капюшон. Пара шагов, и она оказалась так близко к нему, что могла в точности разглядеть узор на верхней одежде — о, да, это был именно он. Он не заметил ее, но отчего-то зашагал быстрее, оглянувшись по сторонам. Николь, не подавая знаков о своем присутствии, последовала за ним. Скорость его движений становилась все больше, и через пару минут он буквально бежал, а она мчалась за ним, не задумываясь о том, зачем ей это вообще. Вдруг он свернул в какой-то пустынный переулок и резко остановился, а она не успела вовремя притормозить и врезалась прямо ему в спину; капюшон также по инерции слетел с ее лица. В тот же миг он обернулся, хватая ее за руку — видно, принял ее за воровку или шпионку, и она застыла: рука была холодной, как металл. На миг они оба застыли. — Сегмент, — проговорила она, делая шаг назад. — Госпожа Николь... — выдавил он, мгновенно выпуская ее руку из своей. Ладони сегмента слегка задрожали; словно он боялся чего-то. — Он говорил вам мое имя? — первое, что пришло ей в голову. Она не была знакома ни с одним из сегментов, и видела их вблизи всего два раза - в знакомство с Дотторе и в тот день, когда один из клонов доставил ей письмо. — Я не знаю, могу ли ответить вам, — проговорил клон, пряча руки за спину. Он боялся. Со слов Дотторе она знала, что клоны не могут испытывать сильных эмоций. Но к страху они были приучены с самого создания. Страх, что их снова разберут на части, что их уничтожат, страх всего, что ещё с ними сможет сделать Доктор - а Доктор мог сделать все, что угодно, даже если вы даже не могли себе такого представить. Он представит. И совершит это так, что страх будет единственным, что останется в вас после встречи с ним... Если, конечно, от вас что-то останется. Сегмент стоял перед ней, не смея совершить ни движения. Чего он боялся рядом с ней? — Как мне тебя называть? — для начала спросила Николь, внутренне надеясь, что он ответит хотя бы на этот вопрос. — Я двенадцатый сегмент моего господина. Можете звать меня Срез-Двенадцать. Всего клонов было тринадцать. Тринадцатый был самым младшим, тот, кого Дотторе гонял по самым мелким и неважным поручениям. Этот, наверное, мало чем отличался от него - может, был немного сильнее. Его лицо было скрыто под маской, но теперь она видела, что сегмент немного ниже настоящего Дотторе и не так хорошо сложен. Доктор создавал своих клонов на основе себя в те или иные моменты жизни — вот и Срез-Двенадцать был похож больше на юношу, чем на мужчину, коим сейчас являлся Дотторе. Наверное, оригинальной версии Среза-Двенадцать было около двадцати лет. — Вы позволите мне задать вопрос? — осторожно попросил сегмент, прерывая молчание. — Спрашивай, — она кивнула, удивляясь уже этому вопросу. — Отчего вы гнались за мной? — Я... — она замялась: честно говоря, этот вопрос ей следовало задать самой себе. — Я приняла тебя за истинного Дотторе. Со спины вас не спутать. И этот цвет волос... — А отчего бы вам вдруг гнаться за моим господином? — клон вскинул голову, словно догадавшись о чем-то. — А отчего бы нет? — резковато ответила Николь, давая понять, что этот вопрос - явно не его дело. — Теперь спрошу я. Твой господин... Честно сказать, она не знала, о чем именно хочет спросить. Хотелось узнать обо всем, но она не знала, что важнее, и на что он ответит, а на что нет; и были ли гарантии, что он не доложит об этом самому Дотторе? Ах, зачем она вообще начала все это, опять этот Дотторе, пропасть бы ему пропадом... Она стояла, не зная, о чем спросить. Николь не была особым мастером ведения разговора, не была хитрой или изворотливой — она даже не могла понять тех чувств, что испытывала сейчас, и сгорала от стыда за это. Вопреки всем своим установкам о себе, сейчас она казалась себе самым жалким человеком во всей Снежной. — Мой господин очень тоскует, — вдруг сказал сегмент. — Не знаю, от чего. Он не выходит из лаборатории неделями; последний раз он выходил оттуда, только когда к нему явился мэтр Пульчинелла. Он совсем не ест, и, наверное, и не спит. — Зачем ты рассказываешь мне все это? — с удивлением и горечью спросила Николь. Это неправильно и странно, но ей тоже становилось больно, когда она слышала о том, что плохо ему. — Вы правы, господин меня до смерти изувечит, если узнает. Просто Срез-Шесть говорил, что вы ближе господину, чем все остальные. Если с ним что-то случится... — сегмент замер на секунду, словно сам пугаясь своих слов. — Никто из клонов не знает, что с нами будет. Николь тяжело вздохнула. Получается, теперь на ней лежит участь Дотторе и всех его тринадцати клонов? — Я ничего такого не имел ввиду, — сказал клон, покорно опустив голову, когда увидел, как она поникла. — Я все равно ничего не знаю. Я почти самый младший из всех, особо никакой важности не несу, и так-то просто несмышлёный дурень... Просто... Мне бы хотелось... Чтобы у меня и у Тринадцатого все было в порядке. И у всех остальных, конечно. Он смешался, словно эта речь была для него каким-то грандиозным свершением — хотя, наверное, так и было. Предвестница молчала, испытующе глядя в чёртову железную маску, которая одним видом своим уже вызывала раздражение и одновременно сладкую горечь; она не знала, что ему ответить, она сама не была уверена ни в чем, что уж говорить об обещаниях другим... — Я не думаю, что смогу что-то сделать, - осторожно сказала она. — Но и не думаю, что твой господин... Что Дотторе... Бросит все из-за этого приступа тоски. — Но если у вас будет шанс изменить это? Если только вы сможете помочь? Клон говорил с таким чувством и надеждой, что становилось теперо сложно поверить, что он и правда всего лишь создание чьей-то умелой руки. Впрочем, клоны ведь отражают периоды его жизни, а значит, способность испытывать чувства и амбиции у них тоже может быть. Значит, таким был юный, двадцатилетний Дотторе? Забитый и испуганный, готовый просить помощи у той, кого видит впервые? Она отогнала эту безумную мысль. Все же клоны — в каком-то смысле гомункулы, и если у них и есть связь с эмоциями настоящего Дотторе, то эта связь крайне слаба. — Я постараюсь, Срез. И не зови себя дурнем, — добавила она, чтобы перевести тему и закончить на менее напрягающей ноте. — Так Срез-Третий говорит. А Третий ерунды не скажет. — Друг мой, ерунду сказать может кто угодно, — заверила его Предвестница. - Держи в голове, что кто обзывается, тот сам так и называется. Сегмент почесал в затылке, неумело улыбаясь — кажется, он делал это крайне нечасто, если не никогда. — Удачи тебе. Спасибо, что рассказал, — кивнула Николь слегка неловко: она теперь чувствовала стыд за то, что помешала каким-то делам сегмента. — И... Если что-нибудь случится... Ты же найдешь мое поместье, да? — Постараюсь, — просиял клон. Николь улыбнулась напоследок, развернулась и постаралась как можно беспечнее отправиться в прекрасное далёко, где ее могла поджидать только липкая, неприятная паника и бессилие. Она чувствовала спиной взгляд этих красных глаз; жалобный и полный надежды. Николь знала, что под маской глаз у них нет — только механическая панель, но отчего-то он говорил так, что хотелось верить ему как человеку, верить, что где-то за слоем железа сияет красная радужка этих милых (и мерзких) глазок, которые мерещились ей, стоило задуматься на минуту. Глаза его, и хрипло-нежный голос, и синевой отливающие волосы было не вытравить из ее головы никаким ядом — намертво все это въелось под кожу, вжилось так крепко, что забыть было нельзя, как ни старайся. Едва выйдя из переулка, она снова накинула на лицо капюшон и зашагала куда подальше от центра. Куда-нибудь в горы, или к большим заснеженным полям, или к реке — дальше, дальше от города, дальше от поместий и от всего, что могло напоминать Николь о той каше, в которой она варится сейчас.

***

Дотторе, уронив голову на сложенные руки, спал прямо в лаборатории, периодически вздрагивая: ему снился очередной кошмар. Он не помнил, когда в последний раз засыпал спокойно; он намеренно пропускал сон днями, чтобы потом головная боль прошлась по нему, как током, чтобы упасть на стол в лаборатории и провалиться в беспокойный, тревожный сон. Кошмары. Отвратительные дрянные сны, суть которых была неясна до сих пор — ему казалось, что кто-то хватает его за шею огромной и сильной рукой, сдавливает так сильно, что впору было бы потерять сознание, а он не терял и раз за разом чувствовал пронзаюзую до костей боль, которую никогда не ощущал вне сна. Ему казалось, что кто-то управляет им, что кто-то правит его движениями, голосом, действиями - хотя было бы чем править... В те редкие моменты, когда ясность ума все же приходила к нему, в голове раз за разом прокручивались события того дня, когда она пришла сюда, и сказала какие-то страшные слова — лучше бы забыть о них навсегда и о ней забыть тоже, он ее больше никогда не увидит — и потом она ушла, и теперь никогда не вернется, и это все он виноват, ведь сам совершил все возможные ошибки; и лучше было валяться в беспамятстве, чем вспоминать об этом. Никому не было дела до состояния Доктора — все были наслышаны о его странных экспериментах и потому никто не удивлялся, когда он подолгу не подавал признаков жизни. Кажется, Пульчинелла был здесь однажды — позавчера или целую вечность назад — он совсем не удивился состоянию Дотторе и не сказал ничего; кажется, он зачем-то взял прядь его волос и ушёл, так ничего и не спросив. Наверное, он что-то хотел, но Дотторе уже не помнил об этом — тот день остался в его памяти размытым осколком воспоминания. Вечно изнуренный, вечно наполовину мёртвый, он не понимал почти ничего, что происходило с ним — будь он в сознании, он бы Пульчинеллу и за порог не пустил, не то что отдавать свой локон. Клоны бродили у него за дверью, не осмелясь постучать и спросить о чем-то. Тринадцать сегментов по очереди дежурили у его двери, чтобы сообщить другим, если что-то случится с господином. Тринадцать сегментов день и ночь тревожились, прислушиваясь к звукам от его двери. Тринадцати сегментам было не по себе. Но он, конечно, не знал об этом всем. Не знал он и о том, что совсем недавно, насколько часов назад, под окном его стояла Николь, внутренее почти умоляя его выглянуть в окно хоть на секунду. Он ходил кругами по лаборатории, силясь отогнать подступающий сон — три дня без сна не обойтись, а ведь он не спал уже сорок восемь часов. Он не знал ни о чем, все больше стараясь с каждым днем убежать от накрывавшей его реальности, которую совсем не хотелось вспоминать и проживать вновь. Он почувствовал любовь всего один раз — но чудовищам не дозволено испытывать искренние чувства, и он был жестоко наказан за свою любовь. Чудовище в железной маске. Коли снимешь маску — под ней одна ложь да грязь, хоть она и мерцает очаровательными красными глазками, да только вот гнили там побольше, чем у бессмертного Капитано. Николь собирала эту гниль в руки и пропускала через пальцы, прощая ему все грехи, но гниль обожгла ей ладони. Наказание. Она была ангелом во плоти, но и ей пришлось понести наказание за свою доброту. Наказание за каждую улыбку, которая предназначалась ему, за каждое ласковое слово, за незаметные поглаживания по рукам, за все, чего не заслуживают такие чудовища, как он. Наказание. Все, чего достоин он и все те, кто посмеют сблизиться с чудовищем. И он не смеет в этом винить кого-то, помимо себя — он сам, без чьего-то участия , совершил все преступления, сам сколотил себе гроб, сам лег в него и только молчаливо ждал, пока кто-то закроет крышку. Или... Подаст руку, чтобы помочь подняться? Но ему, конечно, уже не было до этого дела.