Часть 16, Собрание

Он не помнил, сколько просидел перед окном, но когда поднял глаза, на горизонте уже появилась тонкая полоска света. Занимался рассвет; она всегда находила рассветы и закаты в Снежной удивительно красивыми, и он пытался каждый раз в этой жалкой желто-малиновой полосочке разглядеть красоту, которую видела она. Они встречали рассвет однажды вместе; засидевшись за разговором у него в лаборатории, они не заметили, как быстро пролетела ночь. Едва углядев первые лучи встающего солнца, она вскочила и с радостным возбуждением кинулась к окну. Наверное, в ее глазах это и правда было удивительным. А для Дотторе в этом жалком, обыденном явлении никогда не было чего-то особенного. И все же он смотрел на рассвет каждое утро, если не засыпал. Сегодня в глазах даже почти не двоилось: он явственно видел все незамысловатые краски первых солнечных лучей. В лаборатории — тишина. Всегда тишина. И всегда была тишина, за исключением тех моментов, когда приходила она, и все поместье заполнялось ее звонким голосом, ее радостью и нежностью по отношению к миру. Тишина — едва-едва иногда прерываемая монотонными позвякиваниями колбочек. Или скрипом снега за окном. Или... Стук в дверь? Наверное, показалось. Мало ли что ещё померещится, если столько времени сидеть в тишине. Может, это чьи-нибудь пробирочные мозги скрипят в одной из колб. Мало ли. Снова стук. Дотторе, недовольно поморщившись, встал со своего места и направился к столам, на которых покоились многочисленные колбы. — Доктор! — почти запищал чей-то голос от двери. Это уж точно не пробирки. Дотторе, поджав губы от недовольства и гнева, подошел к двери, отчаянно не желая ее открывать. — Доктор, мне вас сколько еще ждать?! — возмутился голос. Предвестник подавил тяжелый вздох и решительно открыл дверь. — Ну наконец-то! Голос шел откуда-то снизу. — Пульчинелла, — выдохнул Дотторе почти злобно. — Скажите спасибо, что не Капитано, — проворчал мэр без особого дружелюбия. Кажется, ему самому не шибко хотелось сюда заявляться. — Чего вам надо? — грубо бросил Дотторе, демонстративно отворачиваясь и направляясь обратно к окну. — Сегодня собрание Предвестников. Удивительное чутье подсказало мне, что вам следует об этом напомнить, — сообщил мэр с тяжёлым вздохом. — Давайте, собирайтесь. Мне нужно быть уверенным, что вы точно придете. Дотторе молчал. На секунду мэру показалось, что он уснул. — У вас все в порядке? — уточнил он суховато, но все же немного обеспокоенно. По своей сути Пульчинелла был добрым человеком - и, хоть и недолюбливал Дотторе, но все же чувствовал к нему какую-то теплоту, как и ко всем Предвестникам, с коими он провел большую часть жизни и почти сроднился. — Конечно, все просто чудесно, — саркастично отозвался Дотторе. Как бы плохо ему ни было, издевательская и отталкивающая манера речи никогда не покидала его. — Вломитесь в мой кабинет без разрешения еще пару разиков, и я с ума сойду от счастья! — Ну уж простите, — пробубнил Пульчинелла. — Ладно, надо бы оканчивать с любезностями. Мне самому не очень-то хотелось к вам заявляться, если бы не собрание! Мне нужно точно знать, что вы придете! — Я уже как-то сам понял, знаете! Проваливайте отсюда, я приду! — Нет, я должен... — Идите вы на хер! — вконец не выдержал Дотторе. Он не выдерживал больше двух минут общения с Пульчинеллой. — Не сквернословьте! Имейте уважение к собеседнику! Этикет — это наука, сукин вы сын! — от прежней доброты не осталось ни следа. Надо заметить, что когда глубокоуважаемый мэр города сердился или ругал кого-то, то выглядел он крайне смехотворно и даже немного умилительно - маленький, злобно покрасневший и чуть не пыхтящий от напряжения и гнева. — Да я ваш этикет!.. — и дальше Предвестник выдал довольно впечатляющую тираду, воспользовавшись своим обширным лексиконом в области нецензурной брани. Пульчинелла остолбенел на месте — то ли от зависти такому словарному запасу, то ли от удивления. Хотя было бы чему удивляться — Пульчинелла много времени проводил рядом с Тартальей, и, скорее всего, слышал подобные монологи не раз. Он тяжело вздохнул, стараясь собраться с духом. Он должен был быть готов к таким поворотам судьбы, коли направлялся к Дотторе. — А ну хватит! — взяв себя в руки, дабы не продолжать ссору, строго сказал Пульчинелла. — Собирайтесь-ка лучше. В ином случае я доложу обо всем этом господину Пьеро, и тогда одна Бездна знает, что с вами будет. — Мерзкий старикашка! — нарочито громко воскликнул Дотторе, а мэр только с тяжелым вздохом поправил очки на переносице. «Дети, всё эти дети», на автомате подумал он. Хотя Дотторе был старше его и выше по рангу, по мнению Пульчинеллы, Доктор вел себя хуже, чем многие дети. Из-за косяка двери робко выглянул Срез-Девятый, и, поглядев на весь этот большой драматический театр, предпочел быстренько удалиться, сделав вид, что его здесь не было. — Вы прямо в таком виде пойдете? — тактично поинтересовался Пульчинелла, намекая на нелицеприятный вид Дотторе. Он был одет в грязный, явно видавший виды медицинский халат и в заляпанные какими-то химикатами брюки, имеющие из-за этого удивительную радужную окраску. — Убирайтесь отсюда вон! — гаркнул Дотторе, впрочем, уже осознав, что тот не уйдет, если его не вынести и не усадить в снег за дверью собственными руками (чего Дотторе делать не собирался, а то мэр и вправду расскажет Пьеро). — Только вместе с вами, — галантно откликнулся Пульчинелла. — Чем дольше вы пустословите, тем хуже для нас обоих. — Да чтоб вас черти сожрали! — искренне пожелал Дотторе, хрястнул рукой по столу, но всё-таки отправился собираться. — Ну вот и ладушки, — удовлетворённо выдохнул Пульчинелла. Через часа полтора они — крайне экстравагантное дуо — шагали по приятно хрустящему снегу в сторону Заполярного дворца. Пульчинелла довольно и даже немного гордо улыбался (заставить Дотторе куда-нибудь идти — настоящий повод для гордости, поверьте), а Доктор, который, на удивление, выглядел довольно лицеприятно, был, напротив, злой как собака. Тревожные и отвратительные мысли, на его счастье, в присутствии кого-то другого немного отступали. Но понимание того, что совсем скоро, на собрании Предвестников ему придётся увидеть Николь — ужасало. Скажет ли она ему что-то? А если скажет, то что ответить? Или, может, она просто посмеётся над ним?.. Или — самое худшее — ей будет просто все равно. Может, она посмотрит на него равнодушно-неприязненным взглядом и отвернется. Также, как это делают все, кто сталкиваются с ним. Даже Панталоне, который, вроде бы, был ему чем-то вроде друга, порой не мог сдержать неприязненной гримасы на лице при виде его. Своим видом Дотторе вызывал отторжение — и он знал об этом, и терпел тысячи таких взглядов ото всех вокруг, но сама мысль, что она может так на него смотреть, казалась убийственной. Впрочем, ему придётся привыкнуть. Рано или поздно это бы случилось. Когда-нибудь она бы посмотрела на него с презрением, с равнодушием или с какой-нибудь другой эмоцией, присущей всем. И дело не в ней, ведь она ангел, и может ли он, чудовище всех чудовищ, судить ангела за что-то?.. У ворот Заполярного дворца они столкнулись с Капитано. Он удивлённо посмотрел на Доктора, а потом повернул голову в сторону Пульчинеллы. Кажется, его тянуло спросить, каким таким невообразимым образом они могут находиться рядом друг с другом и не убиваться прямо вот сейчас на месте. — Здравствуйте, господин мэр, — Капитано уважительно наклонил голову в знак приветствия. — И Доктор. Здравствуйте. — Как я рад вас видеть! — заулыбался Пульчинелла и тоже с уважением наклонил голову. — Как ваши дела, Капитан? Как думаете, что нас ждет на этом собрании? Кажется, он был искренне счастлив поводу наконец избежать вынужденного общества Дотторе. Впрочем, это было абсолютно взаимно, и тот, отойдя от разговаривающих коллег, вошел в дворец сам. Капитано так уважительно обращался с Пульчинеллой, а ведь тот ниже его по рангу. Капитано вообще всегда безупречно вежлив и добр ко всем... Он бы понравился Николь, промелькнула в голове Дотторе шальная мысль. Он зашёл в большой зал дворца, и, словно по закону подлости, сразу наткнулся взглядом на нее. Она... Она улыбалась. Она стояла рядом с Панталоне, что-то увлечённо ему рассказывая; и, хоть она и стояла к Дотторе спиной, он мог поклясться, что ее глаза сейчас радостно блестели. Панталоне слушал ее, и на его губах играла нежная, ласковая улыбка. И Дотторе знал, почему — потому что в этот момент Панталоне был самым счастливым человеком во всем Тейвате. Доктор через силу сделал ещё несколько тихих шагов, а потом застыл возле большой ледяной колонны. — Здравствуйте, Доктор, — прозвучал строгий и грубоватый голос прямо над его ухом. — Привет, Арлекино, — отозвался он слегка рассеяно, не отрывая глаз от разговаривающих Николь с Панталоне. И вдруг Николь обернулась — видимо, на звук голоса Арлекино; и на секунду их взгляды пересеклись. Она резко замолчала, не в силах оторвать глаз от его железной маски. Он не мог разглядеть всего, что читалось в ее отчаянном взгляде, но какая-то неведомая сила потянула его за собой, и он сделал шаг вперёд, все ещё не прерывая визуального контакта. Николь мгновенно отвернулась, продолжая разговор с Панталоне, сделав вид, что ничего не произошло. — Что-то произошло? — безразлично спросила Арлекино, заметив наконец в нем какую-то перемену. — Тебе показалось, — с самой язвительной и отвратительной улыбкой заверил Дотторе. Она безразлично пожала плечами, проходя вперед, дабы поздороваться с Панталоне и его спутницей. Дотторе не был ей симпатичен, даже, скорее, наоборот: она питала к нему сильную неприязнь. Когда они только познакомились, при ее вступлении в ряды Фатуи, Арлекино выражала искреннюю ненависть к Доктору за его сотрудничество с Крукабеной и эксперименты над детьми из дома Очага. Не то чтобы время смыло все ее чувства, но со временем она узнавала о Дотторе больше, находя некоторые сходства в их историях. Через какое-то время в зале собрались все Предвестники. Легкий ветерок пронесся через весь зал, словно потревожив завесу холодного воздуха своим призрачным дыханием. И спустя один миг на троне уже восседала императрица. — Приветствую всех, дети мои, — ласково обратилась она ко всем собравшимся. Одиннадцать взглядов обратились на нее. — Благодаря усердной работе Иль Дотторе империя заполучила Дендро Сердце Бога. Дотторе пробрала горечь. Усердная работа?.. Да, пожалуй, так это выглядело в их глазах. С его стороны это была лишь месть, жестокая месть «родному» (ужасное слово) городу, который с неутолимой щедростью подарил ему страдания, вечное изгнание и ненависть. Сначала ненавидели его, а потом людская ненависть пробралась внутрь его души, обратившись против своих создателей - и он возненавидел всех без разбора. В юности он думал, что став идеальным человеком, он сможет заполучить уважение и любовь всех, кто был с ним рядом. Мудрецы в Академии больше не назовут его безумным глупцом, люди на улице не будут обходить его стороной, пугаясь «сумасшедшего», никто больше не скажет ему ни слова. Но, отчаянно пытаясь стать идеальней, он лишь сильнее утопал в вязкой трясине ненависти. Вскормленный ненавистью, взращенный ею, из неопытного юнца, желавшего лишь, чтобы его приняли, он превратился в настоящее чудовище. — ...Совсем скоро империя завладеет всеми Сердцами, тем самым установив равенство меж самодурами из Селестии и великим народом Тейвата. Ныне наша цель - Гидро Сердце Бога, — спокойно продолжала Царица; ее голос, как подмечал Дотторе, чаровал и словно усыплял. Когда он услышал Ее Величество в первый раз, он уже не сомневался, что последует за волей Фатуи везде, где она только прикажет. Он слышал столько голосов, но именно голос Царицы в то время был единственным, не выражающим презрения: спокойствие и теплота ее речей заняли какое-то особое место в его душе, и в глубокой юности зал Заполярного дворца стал для него райским садом. Прошли три сотни лет, но размеренная, спокойная речь Царицы все еще продолжала вселять огонек надежды и уверенности. — Арлекино, дитя мое... Ты знаешь о земле Фонтейна больше, чем все мы. Отправляйся к Фокалорс, возьми ее Сердце Бога. На этой шахматной доске следующий ход — за тобой. Ходи, Слуга, и помни, что служба твоя — не унизительна и позорна, как поклонение глупцам Селестии, а велика и почетна. О, Царица любила говорить сказками, добавлять к своим словам замысловатые метафоры и играть ими так, как не умел никто. Не каждый, кто хоть немного вслушивался в ее запутанные речи, мог понять истинный смысл ее слов. Но эти сказки хранили в себе многое. Бледное, почти белое лицо Царицы обратилось к Пьеро. Нежный взгляд коснулся его черт, и он молчаливо кивнул ей, словно слышал ее мысли. Царица мало говорила на собраниях — ее планы озвучивал Пьеро, а она молчала, слушая мудрые речи его. Шут был ее вестником, ее языком, глазами и остальными чувствами. Дотторе почти не слушал объяснений Пьеро насчёт их дальнейших действий. Миссия Доктора была закончена на это время, он исполнил свой долг в Сумеру, а сейчас предпочитал затаиться в глубинах Снежной. — Тарталья пойдет с тобой, — окончив разъяснения, сказал Пьеро властно, обращая свой единственный глаз к Чайлду. — Поможет прикрыть тебя на задании. — Арли, ты же не... — начал он шепотом, подходя ближе к Слуге... — Молчи, остолоп, и делай что скажут, — сердито оборвала его Арлекино, даже не желая дослушивать до конца. — Формально собрание окончено, — сказал Пьеро, и Царица, нежно улыбнувшись, шагнула с трона, растворяясь в холодном воздухе. — Я не пойду с ним, — сразу же после исчезновения Императрицы спокойно заявила Арлекино, указывая на Тарталью. — Он все испортил еще в Ли Юэ, и портить мою работу я ему не позволю. — Арли, я обещаю, я так больше не буду! — горячо взмолился Тарталья. — Я буду самым покорным и послушным напарником! Клянусь Гидро Сердцем Бога! — Не надо, мы не хотим его упустить, — мрачновато пошутил Пульчинелла. — Я не пойду с ним, — твердо повторила Арлекино, а Чайлд чуть не зарыдал от переполняющей его несправедливости жизни. — Придётся, — тяжело обронил Пьеро, и Слуга устало закрыла лицо руками. — Он похерит всё с концами, — сказала она с видом знающего человека. — Да не буду я! — гневно и обиженно воскликнул Тарталья. — Сотрудничество с Синьорой много чего во мне изменило! — Теперь понятно, почему она скончалась, — мрачно заметила Арлекино. — Ну уж не надо преувеличивать, — вступился за ученика Пульчинелла. — Тарталья уже взрослый и сознательный мужчина. Я знаю, о чем говорю! От него обязательно будет польза, ты мне-то поверь. Арлекино тяжело вздохнула. Кажется, спорить с Пульчинеллой ей было трудно. — Если ты все запорешь... — она набрала в лёгкие воздуха, чтобы рассказать ему обо всем, что она сделает с ним при таком раскладе. — Я не буду! — воодушевлённо пообещал Тарталья в очередной раз. — Разбирайтесь сами с вашим цирком, — коротко велел Пьеро и уверенно зашагал к выходу. Все замолчали, ожидая, пока верховный Предвестник покинет зал. Говорить было особо не о чем; конфликт между Тартальей и Арлекино, вроде бы, был решен, и все темы для обсуждения уже были исчерпаны. Капитано вышел следующим после Пьеро, и сразу после его выхода Тарталья набросился на Арлекино. — Ты опять меня опозорила перед Капитано! — в отчаянии воскликнул он, — Я ведь тебя так просил!.. — Он и без того знает, какой ты растяпа, — заверила Арлекино. — Меньше выделывайся перед ним, и в таком случае, может быть, он не догадается, что ты по уши в него влюблен. Тарталья покраснел до тех самых ушей, взирая на Слугу, как на предателя родины. — Я не влюблен! И вообще... Ты... Ты опять наговорила всякой ерунды, а я виноват еще! Всё! До свидания! Закончив свой эмоциональный монолог, он почти что бегом побежал к дверям, вылетев из них пулей. — Финита ля комедия, — подытожила Арлекино, тоже направляясь к дверям. — Всем удачного дня. Остальные не спешили покидать зал. По крайней мере, Панталоне с Николь продолжали о чем-то говорить; а на остальных Дотторе не смотрел. Она сказала ему несколько слов тихим голосом, он кивнул и они тоже направились к выходу из зала. Дотторе, не смотря ни на кого, также уверенно развернулся и последовал за ними — в большой и просторный вестибюль дворца. — Слушай, а у вас всегда так было, что вы пашете, а милорд Пьеро просто приходит на собрания ? — спрашивает она у Панталоне. — Ну, не просто сидит. Он ведь тут главный, раздаёт нам всем приказания, — довольно неуверенно отвечает тот, похоже, сам задумавшись о функции Первого Предвестника. — Значит, управлять вами, чепушилами, сложнее сражений с Архонтами? — рассмеялась она, и Дотторе почувствовал, как нож в сердце поворачивается четыре раза от этого смеха. — Судя по той драме, которая развернулась тут с Тартальей, то так и есть, — тоже смеется Панталоне; оба они понимают глупость этих вопросов и слов, но все равно смеются и говорят, и Дотторе знает, почему так. Счастливые люди всегда странные до невозможности: счастливым людям может взбрести в голову шутить над какой-нибудь чушью и смеяться до упаду. Счастливым людям до лампочки, что подумают о них другие. Дотторе останавливается у колонны в начале вестибюля, провожая парочку взглядом. Никто из них даже не смотрит на него, они не подозревают о его присутствии. Ещё пару минут, и тремор рук превратится в судорогу по всему телу, а та перерастет в агонию, и на месте третьего предвестника Фатуи останется только холодная оболочка. Царица прикажет похоронить его с почестями, но на церемонию не явится никто. Со временем могила засыплется снегом, но на нее не придут расчищать и приносить цветы знакомые и друзья. Все тринадцать сегментов останутся живы и смогут распоряжаться своей судьбой без приказов Прототипа. Все будет ровно так, и остается подождать только пару минут и не отрывать взгляда от копны рыжих шелковистых волос, пахнущих апельсинами. — Дотторе, почему вы не идете? — раздается голос Пульчинеллы за спиной. Видимо, сегодня у всех традиция подходить сзади и говорить всякую чепуху, как это ранее сделала Арлекино. — Кажется, я не загораживаю прохода и никому не мешаю. Или ваше уважаемое превосходительство не проходит в дверь? — по привычке язвительно отзывается Дотторе. А Николь, как в тот раз с Арлекино, снова оборачивается, едва услышав голос Пульчинеллы, да только на этот раз она не отводит взгляд через миг. Зрительный контакт их длится чуть дольше, и время возможной смерти Доктора сокращается до ничтожных шести секунд. — Вы грубый и неотесанный невежда, — с глубоким упреком и обидой сообщает Пульчинелла. Николь переводит свой взгляд на него и сразу же отворачивается, снова глядя на своего ненаглядного Панталоне. — А вы старый скрюченный маразматик, — говорит Дотторе, даже не смотря на него. Он знает, что Пульчинелла возмущенно кривит лицо, поджимает губы и мелким быстрым шагом отправляется к выходу. Дотторе не то чтобы ненавидел его и даже не то чтобы не любил. Привычка зубоскалить и хамить каждому встречному привилась ему с детства. Привычка быть монстром. Повадка вызывать ненависть, потому что иного он никогда не видел. Дверь вестибюля скрипнула, скрывая за собой Николь и ее спутника. Нож в сердце повернулся ещё раз и вышел из раны, оставляя ее кровоточить до тех пор, пока чьи-нибудь заботливая рука не перевяжет больное место. Но разве кто-нибудь хоть раз касался его ран в попытке излечить?