Техника спасения провальных фильмов в прокате №9

      «Люди, убивающие гражданских, недостойны жизни».       Так говорил отец Веры. Она постоянно прокручивала это у себе в голове, но всё равно никогда не понимала логики фразы. Это было странно и как-то неправильно. Разве кто-то может быть недостоин жизни? Всем дано, а если дано, то почему недостоин?       Вера не видела снов. Закрыл глаза, открыл — темнота. Проклятия не спят. Может быть, именно этим они и прокляты… прокляты быть навсегда в этом мире без надежды уйти в грёзы…       Вера до сих пор не видела снов. Но теперь…       Проклятая открыла глаза и столкнулась лишь с темнотой комнаты, где далёкий свет цивилизации пытался проникнуть во владения ночи.       Это бесконечное бодрствование. Без конца. Одно и тоже. Восход за восходом. Один длинный день. Как бессонница, когда встречаешь этот безумный рассвет.       Джунпей только недавно уснул. Мальчик плакал до самого рассвета. Прижавшись к единственному, что слышало его.       Вера аккуратно погладила голову мальчика на своих коленях и лужицей выбралась, чтобы не разбудить. Она вышла из комнаты, чтобы ещё раз осмотреть кухню.       «Вжух-хлюп», — огромное проклятие, от которого воняло тухлой рыбой, превратилось в твёрдый шарик, который Вера убрала в карман. Их стало как грибов после дождя. Вера успевала только их и превращать, пока Джунпей не заметил.       Проклятия — сломанные души. Кривые, раздробленные скульптуры. Мазня и порванные полотна вместо картин искусных живописцев. У них есть души…       …но ничего человечного.       Она хотела кричать.       Это пытки.       Это боль. Боль за себя.       ЭТО ВИНА.       Вера схватила себя за волосы и зарычала. Она не должна была их убивать. Она не должна была их обрекать на страдания. Она должна была сдохнуть!       Перед глазами всё плыло, и она запнулась. Сердце бешено колотилось, а от былого спокойствия не осталось ни следа. Она промычала сквозь губы. Стул с грохотом упал, а жалкое подобие человека нервно дышало, стоя перед раковиной. Дрожащие руки кое-как плескали воду на лицо в попытке хоть как-то прийти в себя.       Она говорила, что рада видеть Гэто-сана, что многому научилась, что это было весело. Паяц. Для этого надо было лишь отключить мозг, забыть о своих истинных чувствах. Под теми завалами это было просто.       Теперь она знает, что не умрёт просто так.       Он говорил, что всё готово. Сообщил, где завтра будет призыв Сукуны. Он сказал прийти к Джунпею.       С маниакальной улыбкой Вера держала руку и нож над раковиной.       Что с ней стало?       Разве это её рука? Разве этот серый цвет кожи её? Разве эти швы были с ней?       Кровь полилась прямо в слив. Предплечье украшал огромный порез.       Это была кровь.       Красная.       Людская.       У проклятий она фиолетовая, но не у Махито. Махито — непонятное существо. Махито — безумие.       Вера истерично залезла в рану и принялась раздвигать и осматривать мясо. Мышцы были мышцами. Может и не такими красными, но простыми мышцами. У вскрытых Верой проклятий мышцы тоже были. И скелет. И всё это было связано, несмотря на какофонию в лице присобаченных не туда конечностей. Это двигалось лишь на божьем слове, иначе такую ужасную систему Вера объяснить не могла.       Сжав зубы, Вера сильнее разрезала руку. Прямо до кости.       Надо было наложить жгут. Слишком много крови. Она сразу не подумала.       Хотя зачем ей жгут, когда одного её желания хватит, чтобы перекрыть кровоток в конечность. Она так и сделала.       Сделав ещё два разреза по краям большого, Вера принялась глубже копаться и отдирать мышцы от кости.       Кость была белой.       Этого единственного факта хватило, чтобы уронить кухонный нож и, дрожа, пялиться на разрезанную руку.       Её трясло, а на глазах выступили слёзы. Она была виновата. Они просили помощи. Им было больно. Они плакали.       — Ах, прости-прости. Не обращай внимания! Они всё равно уже мертвы. Там нет мозга, а соответственно уже и сознания. Они ничего не понимают, потому что не существуют. А это… считай это посмертной вонью души. Такое иногда бывает. Не волнуйся!       — Я не волнуюсь. Я работаю без сантиментов.       — Ха-ха-ха! Ты так плохо врёшь! Ха-ха! Вся твоя душа дрожит!       Вера пыталась сделать вдох, но нервы не позволяли. Глаза полны воды, но не слёз.       В этих камнях, может, и нет мозга и нервных тканей, но есть душа. Душа, что плачет.       Они плакали.       Им было больно.       Они страдали.       Она врала. Она врала. Она врала.       Её душа дрожит.       Ей не всё равно.       В темноте кухни блеснуло лезвие ножа и раздались звуки резаного мяса и хлюпанья крови. Она вернула кровь в руку. Пусть течёт — не жалко!       Как умалишённая, она то резала, то колола плоть.       Злость. Вымещение злости — вот, что может отодвинуть слёзы на второй план.       Она смеялась. И плакала. И хохотала. И рыдала. Она сидела, прижав кровавое месиво к себе, и задыхалась.       Какой смысл беречь конечности, когда это неважно. Всё равно одним лишь твоим намерением всё срастётся и вернётся в прежнее состояние. Теперь уже целая рука подобрала нож и закинула в раковину.       Глаз упал на такую же лежащую на полу женщину.       — Так ты, получается, куда палец дел?       — В доме Йошино Джунпея. Смерть матери станет событием, что приведёт к выполнению моего плана.       Нага Йошино была жизнелюбивым человеком. Она любила сына, а он её. У неё были планы. Она хотела сходить в ресторан с любимой едой или купить понравившуюся вещь. Она хотела видеть, как её сын растёт. Она была человеком со своими мечтами и сожалениями.       Она просто жила.       А теперь не осталось ни нижней половины тела, ни души.       Нага Йошино смотрела на неё. Как бы Вера ни пыталась закрыть глаза, те не поддавались, открываясь вновь и вновь. Трупы такие трупы.       — Прости, моя милая… прости, — она сидела с ней на полу и обнимала. Она рыдала ей в спину и просила простить. Она пришла слишком поздно. Всё, что она успела сделать — это превратить в шар проклятие, которое было слишком близко к рыдавшему Джунпею. — Хорошая моя… прости…       Она не знала эту японку. Видела её впервые.       Вера всё бросит.       Вера покинет их группу.       Вера пойдёт и признается.       Вера пойдёт к шаманам.       Вера…

***

      Кровь была оттёрта. Одежда заменена. Яичница жарилась.       Сзади послышались шаги.       Бледный Джунпей с чёрными синяками под глазами апатично смотрел на неё.       — Будешь яичницу? — с равнодушным лицом спросила Вера. «Я только её и умею готовить…»       — Нет.       — Даже с сосисками?       — Нет.       — А на хлебе? С перцем? Помидорами?       Джунпей ничего не ответил, а вместо этого, чуть дрожа, перевёл взгляд туда, где некоторое время назад была его мама.       — А где..?       — Она спит, — скупо ответила Вера и отвернулась, будто яичница для неё сейчас гораздо важнее. Она хотела сделать мальчику что-то приятное. Она хотела облегчить его боль утраты матери… Терять маму больно.       — Джунпей, а..? — начала она, но осеклась, не зная как продолжить. Что она хотела сейчас сказать? Что очень соболезнует? Что знает виновника? Да… она знает виновника.       — Это палец Сукуны, — пояснила Вера, когда мальчик уставился на противный красный артефакт на столе. — Он притягивает проклятия.       — Кто его мог оставить? Зачем кому-то оставлять подобную дрянь у меня дома?!       Мальчик опять входил в состояние истерики. Вера подошла и обняла Джунпея.       — Его оставил очень плохой человек. Это…       Вера хотела пойти к шаманам. Вера хотела сознаться, чтобы её арестовали. Но Вера поняла ещё кое-что…       Ко всему можно привыкнуть. Смириться и жить дальше. Нельзя привыкнуть только к смерти.       Вера не хотела умирать.       Вера хотела жить.       Вера хотела существовать.       Но только при одном воспоминании о том шамане её брала дрожь. Этот взгляд… это намерение… эта воля…       Шаманы уничтожают проклятия. Шаманы уничтожают. Шаманы — смерть.       Вера хочет жить. Но с её послужным выжить при попадании к ним было теперь невозможно. Её убьют. Вот так просто возьмут и       убьют.       — Его оставил очень плохой человек. Это… это тот, у кого есть деньги, много денег. Если у тебя их достаточно, то ты без всякого труда можешь проклясть или убить кого-то. Мастера проклятий с радостью берут такие заказы. Джунпей, — крепко сжав плечи парня, Махито спросила, — тот, кто недолюбливает тебя или твою мать… У тебя есть кто-то на уме?       В конце концов, зачем рефлексировать из-за массовки, из-за эпизодических персонажей, из-за тех, чьё имя даже автор книги не знает?       Зачем переживать о смерти npc?       Вера живёт в другом, своём мире. Как и каждый человек. Если сегодня вечером умрёт человек, который сейчас едет с тобой в метро, ты будешь переживать?       Нет. Не будешь, конечно. Это очевидно. Ты даже не узнаешь о их смерти.       Вера — главный герой своей истории, своего мира (своей головы). В её маленьком мире есть место для мамы, папы, Нади и других любимых. Ей нет никакого дела до неизвестных ей людей. Никому никогда нет дела до соседей и одноклассников, до коллег и однокурсников. Они никто для нашего маленького мира, так зачем теперь переживать из-за их смерти?       Вере нет дела до Наги Йошино.       Вере нет дела до них всех.       У Веры есть только Вера. И ради Веры Вера сделает всё. Вера будет жить.       «Я буду жить».       [Вы сделали правильный выбор, Пользователь].

***

      Как там писал товарищ Станиславский в своих трудах? Надо расслабиться, снять зажимы… вжиться в роль… прочувствовать… так?       Вера, честно говоря, смутно помнит, но точно знает, что что-то такое было. Матушка любила, когда ей вслух читали Чехова, Островского, Горького, Булгакова и труды Станиславского. Было детство. Куча непонятных слов, куча непонятных действий и что-то вообще такое, что ребёнку ну просто не понять.       Зато сказки Пушкина были весёлыми.       Вера тяжело вздохнула. Она слишком много думает. С этим пора кончать.       Дверь на крышу открылась и Вера пропела:       — Йоу-у! Гэто-о!       Шаман перевёл на неё снисходительный взгляд, а она бодро проскакала до мага особого уровня.       «Выкинуть все мысли из головы. Как же хорошо жить. Как же весело!»       Вера спросила что-то совершенно неважное и простое, что-то несвязное, строила из себя веселую, нет, она была весёлой.       У Веры есть задача. Есть Система. Всё правильно и логично.       Во всяком случае, ей ничего не стоит пойти на преступление. Это не её реальность. Тут можно творить всё, что угодно.       Слишком много сантиментов.       Старания будут вознаграждены.       Она сможет вернуть душу. Воскресить человека.       Вера посмотрела на свою ладонь:       «Если ради этого мне придётся стать монстром, то так тому и быть. Нет смысла рефлексировать. Разве короли, устраивая свои войны, беспокоятся о смертях своих жителей? Разве солдат волнует, кого они убивают? Разве хоть какого-то политика волнует, что кто-то осуждён ложно? Разве кого-то хоть когда-то волновала чужая жизнь? Жизнь, которая просто уничтожена… Так разве меня это хоть как-то волновать должно?»       Веру накрыла нестерпимая злоба. Почему другим можно, а ей нет?       Притворяться не пришлось.       Осталось только полюбить убивать.       Впрочем, самовнушение работает неплохо. Можно немного потерпеть. Эта игра стоит свеч. Финальный приз не разочарует.       — То, чего боятся больше ночи, то, что темнее чёрного, — она сложила пальцы в печати и проговорила заклинание, — очисти эту грязь.       Видя, как небо окрашивается в чёрный и как территория накрывается куполом, Вера улыбнулась. Ей это показалось прикольным. Как будто только сейчас она смогла разглядеть этот мир и увидеть дальше своего носа. Вон крыши, деревья, фонари… вон кто-то велосипед оставил, а там летает листовка, зовущая отобедать в французском ресторане. Летнее солнце такое же яркое, как и на самых красивых пейзажах. А небо голубое, как в детстве, когда с друзьями играете в прятки на улице. Это было красиво. Как получившееся заклятие.       «Это магия, Гарри».       Вера — волшебница. Одна детская мечта сбылась, отчего захотелось подскочить и начать танцевать победный танец.       Это всё — магия.       Магия, недоступная в обычной жизни и обычным людям. Магия, о которой можно лишь только мечтать в одних своих фантазиях. Магия, которой не существует… но которая есть.       — Прости, Махито. Не могу остаться. Меня не должны видеть, — произнёс Гэто, удовлетворённый получившейся завесой, которой осталось лишь окончательно сформироваться.       — Жаль, это будет весело, — заметила Вера. — Ну бывай тогда. Потом расскажу, как всё прошло.       У Гэто-сана конспирация. Ему типа нельзя светиться перед шаманами. Насколько Вера поняла, те считают его немного мёртвым. А этот пройдоха живее всех живых.       «Как в Гарри Поттере. Кто там был? Питер Петтигрю?»       От такого сравнения Вера немного смутилась. Гэто-сан и Петтигрю совершенно разные, равнять их друг с другом не стоит.       Завеса опустилась. Заклинание-то это прикольное. Главное — правильно настроить. Именно это не выпускает обычных людей. Можно поэкспериментировать, но это, пожалуй, в следующий раз.       Скоро Джунпей наведёт суету в школе, и тогда…       Эту мысль Вера отогнала.       Осталось занять первое место в зрительном зале и наслаждаться представлением, чтобы в нужный момент выйти на подмостки.