Часть 7 «Неожиданная новость»

      Хината медленно приоткрыла веки и поморщилась: резкий свет люминесцентной лампы неприятно врезался в глаза; зрачки рефлекторно сузились, пытаясь сфокусироваться на чёткости изображения. Первые пару минут она смотрела на окружающую обстановку будто сквозь густые воды. Попытка вспомнить, что произошло, породила лишь обрывистые фрагменты. Хината ощутила, как неприятный остаточный ужас хлынул на разум новой волной. Она попыталась пошевелить рукой, однако слабость тела сковывала любые движения: каждая мышца, подобно натянутой струне, ныла от усталости. Колдунья медленно вздохнула. В нос врезался знакомый запах медикаментов. Боль пронизывала насквозь, как осколки стекла, застрявшие под кожей. Аматэрасу повернула голову в сторону. Больничная палата нагоняла хандру. От стерильной чистоты болели глаза, а тишина резала слух.       Вдруг настойчивый цокот быстро приближающихся каблуков заставил невольно вздрогнуть. Хината попыталась приподняться, опираясь на металлический каркас кровати. Дверь тут же распахнулась, и в комнату вошла Иейри.       — Рада, что уже очнулась. Как общее самочувствие?       — Уже лучше, — отозвалась первокурсница, стараясь добавить в голос бодрость, которую, отнюдь, совсем не чувствовала.       — Славно, — Сёко, что-то пробормотав, подошла к столу и окинула взглядом стопку отчётов.       Перекинувшись парой будничных фраз, девушка прикрыла глаза. В комнате веяло въедливым амбре от сигарет, и Хината невольно скривилась, отворачивая голову. Она чувствовала слабость, пропитавшую до самых костей. Но больше всего сожаление — вот что вгрызалось в нутро голодным псом. Прямо у сердца будто была огромная чёрная дыра — безнадёжное небытие, на контрасте с которым ещё сильнее тяжелела голова, наполненная суетливыми мыслями. Сожаление о потерянных возможностях, о времени, потраченном впустую, о боли; отголоски прошлого беспощадно засели где-то в сознании, напоминая об утрате тех дней.       Хината вцепилась исхудавшими пальцами в смятую простынь. Ирония судьбы била наотмашь. Горо был мёртв. Эта простая фраза, казалось, застревала в горле. Она явно не осознавала произошедшее до конца. Тот, кто за одну короткую ночь уничтожил весь клан, в том числе убив её родителей, уже покоился. Мужчина являлся тем, кто украл беззаботное детство, заменив его кошмарами и невосполнимой горечью утраты. Тело того, кто породил внутри девственной души истинное воплощение ненависти, уже разлагалось в сырой земле; тот, кто лишь одним своим существованием заставил Хинату смотреть на мир через призму скрытой ненависти и столь рано повзрослеть — исчез.       Но вместе с Горо пропала и постоянная цель. Колдунья несколько лет упорно тренировалась, оттачивала навыки, дабы достичь задуманного: окропить руки в этой нечистой крови предателя; хотела совершить такое же ужасное и аморальное деяние, которое должно было принести долгожданное облегчение. И теперь, стоя на руинах своей жизни, Хината чувствовала опустошение. Победа обернулась поражением.       После этих событий девушка перестала ощущать утопическую целеустремлённость. Теперь, когда тьма, питавшая сердце долгие годы, рассеялась, проявился страх. Дальнейшее будущее казалось совершенно чужим и враждебным. И сейчас первокурсница поняла, что потерялась — сбилась с тернистого пути ради слепой мести. Робкие грёзы, которыми Хината жила по сей день, оказались лишь ложными иллюзиями. Месть не принесла душевного исцеления.       Поток сумбурных мыслей внезапно прервался мужским голосом. Студентка взглянула в сторону входа: неожиданно появившийся Годжо, облокотившись плечом о дверной косяк, заговорил:       — Доброе утро, — колдун беспечно махнул рукой в знак приветствия, а после, не ожидая ответа, прошёл вглубь комнаты. — Отчёты о Двуликом сосуде уже готовы?       Колдунья опешила. Услышав диалог про непонятные документы, связанные с Юджи, её охватило необъяснимое волнение. Лишь при одном упоминании о нём в палате на повисла напряжённая тишина. Она вопросительно взглянула на шатенку, пытаясь уловить хотя бы малейшую зацепку. Однако Иейри молчала, уткнувшись в отчёты — словно избегала зрительного контакта. Первокурсница ощутила, как внутри неприятно свело от гнетущей неизвестности. Она взглянула на наставника: сперва лицо Годжо казалось беззаботным, однако оставалось заметным, что шаман явно был встревожен.       — Да, как раз ещё разбираюсь с ними, — ответила Иейри, пожимая плечами.       — Если будет трудность, то лучше посоветуйся со мной.       — Я пойду доделывать, — начала реплику Сёко, но, взглянув на студентку, продолжила уже о ней: — Общее самочувствие хорошее, но я бы рекомендовала хотя бы пару дней отдохнуть и восстановиться. И не забывайте проветривать, — она открыла окно.       — Хорошо, спасибо, — Аматэрасу немного склонила голову в знак благодарности.       Иейри, захватив стопку бумаг, бросила на шамана многозначительный взгляд и вышла. Ветер, проникавший равномерным потоком, колыхал занавески и приносил в палату приятную свежесть. Хината прикрыла глаза, ощущая, как обжигающе горели щёки.       Юджи Итадори — редкий экземпляр — сосуд, который способен выдержать в своём теле древнюю силу Двуликого, при этом не теряя собственную человечность и ясный рассудок. Он был больше, чем просто вместилищем проклятой энергии: олицетворял непоколебимую стойкость и доброту; Юджи питал бесконечную надежду даже в самых безнадёжных условиях, не теряя внутреннюю опору. Его существование само по себе бросало вызов удобным устоям старейшин, доказывая, что даже с демоном внутри можно оставаться человеком. И именно подобное восхищало Хинату больше всего — его способность сохранять веру в лучшее, даже когда мир вокруг рухнул; сочувствовать другому, когда сам страдал. Итадори стал живым доказательством того, что можно сохранить гуманность, сосуществуя с самым ужасным проклятием.       Студентка взглянула на собственные руки, дрожащие от слабости: кожу покрывали синяки и порезы, а ногти и вовсе в некоторых местах красовались обломками. Её судьба с Итадори была чрезвычайно похожа, словно две параллельные линии: всегда идущие рядом, но никогда не пересекающиеся. Они оба стали сосудами, а их хрупкие жизни обречены на постоянную опасность, которая царила среди магических реалий; оба несли это тяжкое бремя, до конца непонятное для обоих.       Однако, их судьбы также и различались: благодаря своей вере и оптимизму Итадори всегда выходил из трудных ситуаций и не отчаивался, в отличие от неё, которая полностью закрылась. Он искал свет в самой густой тьме, а Хината оказалось в пучине отчаяния и даже не осознавала этого. Девушка шумно выдохнула. В комнате повисла тишина. Признаться, она искренне не понимала, как парень мог быть настолько оптимистичным, а от того и считала Юджи наивным. Его вера оказалась тем компасом, который смог вытащить заблудшую душу из этого лабиринта тьмы. Теперь первокурсница осознавала, что маг был совершенно прав.       Хотелось прервать повисшее молчание, задать вопрос, высказать свои подозрения, но Хината не могла: слова будто застревали в горле. Страх, как ледяная змея, скользил по спине, заставляя цепенеть. Было страшно узнать, что предварительные выводы действительно окажутся верными.       Сатору подошёл к кровати и сел на край. Плотно прилегающая повязка морщилась складками из-за сведенных к переносице бровей.       — Точно нормально себя чувствуешь после произошедшего?       Хината тяжело сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту. Она перевела озадаченный взгляд на учителя. Однако искусственная улыбка, застывшая на его губах, мгновенно выдавала; уголки едва подрагивали от напряжения. Атмосфера в больничной палате казалась настороженной.       — Жить-то уж буду, — усмехнулась Хината, — только голова неприятно болит.       — Это, конечно, радует, но ты совсем отбилась от рук.       — Отбилась? — озадаченно переспросила студентка.       В голосе Сатору появилось не только недовольство, но и толика некой строгости, которую он раньше применял только на лекциях. И моментально веснушчатое лицо озарилось осознанием своего проступка: а ведь Хината действительно солгала, нарушив приказ учителя, и теперь последует наказание. Однако какое, оставалось лишь гадать. Девушка уже открыла рот, чтобы возразить, но губы лишь застыли в напряжённой недосказаности. Аматэрасу медлила, чувствуя, как жар на щеках с каждым мгновением становился более обжигающим: то ли из-за прилипчивого стыда, то ли из-за недомогания.       Годжо промолчал. Внутри воцарилась целая гамма из самых противоречивых эмоций, которые он по привычке старался спрятать за фальшивой беззаботностью. На поверхности — очевидное раздражение, вызванное раскрывшимся обманом: разочарование из-за её самодеятельности. Хината даже в этот раз ослушалась, нарушив не только приказ, но и предав доверие. Годжо ощущал, как в сердце поселилась щемящая тоска. Мужские плечи слегка напряглись, заставив ссутулиться. Преподаватель поднял голову в сторону подопечной и протянул руку.       — Можно? — голос, до этого звучавший столь искусственно, стал намного тише.       Девушка слабо кивнула. Самочувствие и впрямь было неприятным: слабость, распространявшаяся по телу, лишь усугубляла положение. Ощутив холодную ладонь на своём лбу, она расслабленно выдохнула; плечи едва опустились, и Хината невольно поддалась ближе — касание оказалось приятно ободряющим. Она взглянула на приподнявшего брови учителя, явно ощутившего её сильный жар. Подойдя к раковине, шаман взял полотенце.       — Учитель Годжо, я…       — Ты понимаешь, что твой поступок был необдуманным? — Сатору намочил ткань прохладной водой и, развернувшись, подошёл обратно к ученице. — Мало того, что ты обманула, так ещё едва ли не погибла, — он аккуратно положил холодный компресс на лоб.       — Спасибо. И за спасение тоже. Я понимаю, что поступила опрометчиво, но у меня тоже были причины.       — Причины? — голос шамана прозвучал довольно резко. Он снова уселся на край кровати и медленно выровнял спину. Скрестив руки на груди, Сатору продолжил: — Это могло стоить твоей жизни.       Аматэрасу тут же ощутила, как сердце начало биться быстрее, и шумно выдохнула. Вина неприятно давила. Она нахмурилась, когда ощутила, как приятная прохлада компресса значительно облегчила состояние. Колдунья не стала продолжать свой монолог и, отклонившись назад, облокотилась затылком о стену. Девушка сделала паузу, обдумывая формулировку слов, а после продолжила:       — У меня был единственный шанс, чтобы собрать информацию, — попыталась оправдаться Хината, однако сама понимала, что слова звучали как полный абсурд, — хотела узнать больше о кинжалах, об Аматэрасу.       Годжо, напряжённо выдохнув, прервал:       — Ага, собрать информацию и отомстить. Хватит уже врать мне, даже сейчас. Дураку понятно, что это лишь отговорки.       — Он — причина, по которой я тренировалась все эти года. Горо убил семью на моих глазах, а также весь клан. А вы спрашиваете в чём проблема?       — Я понимаю, что ты хотела отомстить и избавиться от чувства несправедливости. Но нельзя бежать в неизвестность, когда у тебя нет уверенности во всех деталях: это лишь ведёт к смерти.       Внутри прорастало недовольство, граничащее с чувством досады. Хината пыталась подавить эмоции. Перед глазами предстали, словно страницы пропитанного кровью манускрипта, обрывки прошлого: она видела окровавленное тело отца, распростёртое на полу родового поместья. Но особенно запомнилось лицо, перекошенное гримасой боли и ужаса. И его глаза, в которых ещё недавно горел огонь жизни, теперь потухшие навсегда; Хината слышала предсмертные крики родных и близких, словно эхо, разнёсшееся по пустым коридорам памяти. Аматэрасу смахнула непрошеную слезу. Губы едва тряслись от сдерживаемых эмоций, а в голосе сквозило напряжение:       — Разве вы сами не поступили бы также? Я осталась единственной выжившей в клане, — девушка попыталась принять сидячее положение и мышцы мгновенно заныли. — Вы понимаете, что такое потерять всех близких? Что это за чувство, когда на твоих глазах убивают родственников и близких людей? И после этого думаете, что я не осознавала риски?       Годжо молчал. Его лицо оставалось непроницаемым. Однако в глазах, спрятанных за повязкой, промелькнула тень смирения. Он действительно помнил, как сам, охваченный жаждой мести, готов был броситься в самое пекло. Шаман отчётливо ощущал неустойчивую проклятую энергию и хаотичные всполохи. Он понимал о каком чувстве говорила Хината, ведь сам испытывал беспощадную утрату. Обычная самоуверенная поза учителя немного поникла. Руки, скрещенные на груди, расслабились, и Сатору опустил их на колени, как внезапно ощутил тяжесть. Шаман знал о потере не понаслышке. Он ощущал эту зияющую пустоту, которая осталась после смерти близких, и этот холод, проникающий в самую душу. Однако со временем Годжо научился сдерживать негативные эмоции, направляя их в более конструктивное русло. Или, по крайней мере, пытался убедить в этом самого себя.       За свои прожитые года он, как маг особого ранга, успел повидать многое. Смерть стала для Сатору постоянной спутницей — танцующая на краю его колеблющихся нравов, вновь напоминала об неизбежности утрат. Парень был свидетелем того, как люди, сражавшиеся против проклятий, отдавали собственную жизнь за сохранение равновесия в мире.       Маги, увы, не жили долго. Это не проклятие, не кара, а скорее просто глупая и несправедливая закономерность. Их жизнь — короткий, незабываемый взрыв света, освещавший беспробудную тьму, невероятно яркий, но моментально гаснувший прежде, чем колдуны осознавали величие. Таких людей никогда не провожали как героев, ведь их смерть являлась повседневной рутиной — часть работы, быстро забытая новость. Они исчезли так, будто никогда и не существовали.       Магов редко хоронили как простых усопших: с необходимыми молитвами, скорбью и ритуалом. Иногда ставили надгробный камень, а в иной раз — просто закапывали или кремировали. Их имена со временем стирались из истории. Сатору видел, как надежда медленно угасала в глазах умирающих; помнил, как некоторые проявляли героизм и трусость, самопожертвование и предательство. Молодые таланты, подобно спичкам, стремительно сгорали под натиском сложности и груза ответственности; амбиции и вера в лучшее — словно пламя, что гасло слишком рано и не способно было осветить мир своим светом.       А маги более высокого ранга, ведомые лишь бездушным цинизмом, устало смотрели на каждое задание. Шаман видел, как люди, которыми он дорожил, уходили навсегда, оставляя после себя лишь горечь. Для парня подобное стало обыденным. Именно поэтому, со временем, в его душе появилось место равнодушию. Годжо — Сильнейший, но не в состоянии залечить собственные сердечные раны.       Он мог бы отчитать Хинату как маленькую провинившуюся девчонку за пренебрежение к правилам. Но как только начинал обдумывать слова, то лишь тяжело вздыхал. Годжо понимал, что в аналогичной ситуации наверняка поступил бы также. Она — его собственное отражение. Ведь парень отчётливо помнил свою молодость: считал трезвость ума лишь формальностью, из-за чего раньше руководствовался лишь эмоциями.       — Да, я знаю что это за чувство. И когда-то думал также: хотел уничтожить всех, кто причинил мне боль, — признался учитель, запустив левую руку в копну пепельных волос. — Но потом понял, что месть не приводит к облегчению, она лишь создаёт новую боль. А ещё я стал превращаться в того, кого раннее презирал. Благо, что вовремя опомнился, — горько усмехнулся колдун.       Аматэрасу прикусила губу, ощутив неприятный металлический привкус. Она смотрела на наставника пристально, неотрывно. И снова девушка видела не всесильного Годжо Сатору, а человека. Уязвимого, немного потерянного, но открывшегося. Не могущественного бога, спустившегося с небес, а колдуна, который пережил собственные кошмары и нашёл силы жить дальше. Его слова казались странными, пугающими откровением. И в одночасье Сатору перестал быть для неё недостижимым идеалом. Вместе с пьедесталом рухнула и часть чистых убеждений студентки. Теперь же она видела перед собой скрытую часть личности учителя — израненную, но не сломленную. Тишина в комнате казалась осязаемой, давила на плечи не хуже, чем вина из-за необдуманных слов. Девушка осознавала, что непреднамеренно задела Годжо, обнажив перед ним его же давно зажившие, но всё же значимые раны.       — Я повела себя действительно ужасно, — раскаялась Хината, опустив голову вниз, — и за мои слова тоже простите, я… Явно лишнее ляпнула.       — Всё в порядке, перестань уже применять все эти формальности, — отмахнулся парень, — я всё же учитель, поэтому и несу ответственность за тебя. Но это не отменяет того факта, что я беспокоюсь о тебе, Хината. Ты дорога для меня.       Шаман лениво протянул руку к повязке и снял, оставив ту болтаться на шее. Годжо, едва поморщившись, поправил волосы. Он замолчал на мгновение, мысленно подбирая слова. Колдун с интересом разглядывал лицо студентки, на котором отчётливо виднелся румянец из-за повышенной температуры: рыжие волосы, слабо затянутые в низкий хвост, растрепались, а чёлка спадала на выпирающие ключицы; веснушки, которые обычно придавали её образу озорной вид, сейчас лишь оттеняли бледность кожи. Аматэрасу сильно похудела из-за недавних событий. Сосредоточенный взгляд мужчины поднялся выше. Её карие глаза, подобно двум глубоким омутам, невольно манили; с тёплым янтарным отливом блестели при дневном свете. Сатору наклонился, чтобы быть ближе.       — Знаешь, — снова продолжил Годжо, — проще всего сказать: «Забудь и иди дальше». Но я знаю, что это не работает. Боль не уходит никуда. Ей нужно время и… Место, вот.       — Место?       — Именно. Бессмысленно пытаться избавиться от боли. Более того, это невозможно, ведь человек абсолютно всегда будет о чём-то сожалеть, — Сатору перевёл взгляд в окно и, заметив силуэты тренирующихся второкурсников, продолжил: — Скорбь, грусть, гнев — их необходимо принять и пытаться жить дальше.       Аматэрасу сглотнула. Она смотрела на него с особой сосредоточенностью и внимала каждому слову. А ведь Годжо тоже когда-то стоял на таком же перепутье как и сейчас она: бесцельно мстить, пытаясь утолить безнадёжную тоску или отпустить прошлое, мотивированный новыми идеалами. И учитель не давил своим авторитетом. Лишь терпеливо ждал, понимая, что выбор требовал раздумья.       Хината чувствовала себя маленькой и беспомощной в этом огромном и жестоком мире. Признаться, в этот момент хотелось просто спрятаться, убежать от реальности. Но она больше не хотела сдаваться. И сейчас, смотря в глаза учителю, Аматэрасу видела не только сочувствие, но и надежду. Колдун поверил в неё тогда, когда первокурсница почти сдалась. Сатору увидел в ней потенциал, который та сама пока что не раскрыла.       — Но… Как? — задумчиво проговорила Хината, ощутив, как покатились слёзы по щекам, и быстро вытерла их тыльной стороной ладони.       — Что «как»?       — Как вовремя остановиться и окончательно не разочароваться, если уже не осталось даже надежды?       Годжо на мгновение прикрыл глаза, словно вспоминая те дни, когда его жизнь окончательно изменилась. Бесповоротно и неожиданно. В голове невольно всплыли обрывки прошлого, словно старая киноплёнка: Годжо навсегда запомнил тот день. То, как он держал на руках убитую Аманай, а в округе радовались и хлопали в ладоши глупые последователи. Для них убийстство девчонки было что-то вроде карающей длани — справедливой и беспощадной. Они не видели в ней ребёнка. Лишь сосуд, предназначенный для слияния — препятствие на пути к их извращённому пониманию высшего блага.       Именно в тот момент внутреннее мировоззрение и моральные устои шамана окончательно пошатнулись. Сатору осознал, что магический мир и впрямь был полон лицемерия и жестокости. Ведь даже среди тех, кто называл себя защитниками человечества, находились те, кто мог пожертвовать жизнями ради достижения алчных целей. Он запомнил обескураженного Гето, упрямо отговаривающего шамана от бесполезных убийств. Ведь задача магов защищать слабейших. По крайней мере, именно такому девизу пытались соответствовать все.       Однако эта неприкосновенная догма, которой поколениями следовали колдуны, вдруг дала трещину в голове для Сугуру. Он видел, как принципы, навязанные старейшинами, превращались в пустой звук. Магический мир делился не только на чёрное и белое: между добром и злом существовала огромная серая зона — нейтральная. И именно поэтому каждый шаман сам решал, какую сторону необходимо принять. Сугуру Гето колебался. Долго, несдержанно метался, напрочь отказываясь принимать происходящее.       И сейчас ученица, потерянная и почти сдавшаяся, отчасти напоминала ему лучшего друга. Парень мысленно проводил для себя параллель: та же боль в глазах, та же знакомая отчуждённость и жажда мести, готовая поглотить душу. Когда-то и Сугуру остался один, неспособный принять решение, а от того и выбрал неправильный путь.       Годжо едва дёрнулся, когда снова услышал девичий голос. Сглотнул. Он медленно выдохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце, и взглянул на первокурсницу.       — Это было нелегко, — признался он. — Каждый день был борьбой. Я чувствовал, как ненависть сжигала меня изнутри. Но также понимал, что, если дам волю эмоциям, то потеряю себя, — Годжо старался тщательно подбирать правильные слова, делая паузы. — В этой непростой ситуации я нашёл то, что дало мне смысл. Месть не вернула бы мне мёртвых, однако я могу защитить тех, кто ещё жив и действительно нуждается в помощи. Своими силами могу сделать этот мир хоть немного лучше. Это и стало моей целью. И, знаешь, я выбрал этот путь сам, но у меня не было человека который подсказал бы мне. Но я с тобой, поэтому верю в тебя.       Шаман медленно вытянул перед ней руку, посмотрев на неё ожидающим взглядом.       Хината удивлённо взглянула на учителя, ощутив, как трепетно закололо в области сердца. Его слова прозвучали искренне и успокаивающе, от чего и развеяли дымку собственных терзаний. Ладонь была раскрыта, словно предлагая поддержку. То было не просто жестом поверхностной вежливости, наоборот — неподдельное желание помочь. Аматэрасу улыбнулась, чувствуя, как ощущение привязанности по отношению к учителю становилось сильнее. Хината осторожно протянула руку навстречу.       — Я хочу выбрать правильный путь, состоящий из защиты слабых. Пусть это и система, построенная старейшинами, но это также и моё личное желание.       — Но тебе стоит потрудиться. Я верю в тебя, — Годжо, не дожидаясь, мгновенно схватил её ладонь, а после переплёл пальцы.       — Я выложусь на полную, уж не сомневайтесь.       Сатору усмехнулся, и в его лазурных глазах промелькнул знакомый огонек озорства. Ощутив, как она сильнее сжала его длинные пальцы, учитель расслабленно выдохнул.       — Если тебе вдруг захочется разнести пару проклятий в пух и прах, просто скажи. Найдём подходящих кандидатов. Но постарайся не переусердствовать! — игриво проговорил шаман.

***

      Этой ночью Хината не спала. Она сидела на кровати, прислонившись спиной к мягкой подушке. Простынь, впитавшая лёгкую испарину, неприятно холодила кожу. Студентка кинула задумчивый взгляд в сторону будильника, который показывал два часа ночи. Кошмар, вырвавший из объятий Морфея, оставил после себя противное послевкусие и нежелание возвращаться в сон. Девушка, встав с кровати, принялась неспешно переодеваться. Аматэрасу посмотрела на стол, где лежали парные кинжалы. Рука по инерции потянулась к орудию, но взгляд зацепился за второй. В голове мелькнула мысль о тренировках и, после короткого колебания, Хината взяла кинжалы и вышла на улицу.       На небе, словно на чёрном бархате, не было ни единого облака. Мириады звёзд, рассыпанные щедрой рукой художника, искрились и мерцали, освещая окружающее пространство. Прохладный ветер с особой нежностью касался кожи, от чего тело покрылось мурашками. Тишину ночи нарушал лишь шелест травы под лёгкими шагами Хинаты. Вскоре она вышла на небольшой луг, скрытый от посторонних высокими деревьями. Здесь, вдали от зданий техникума, царила особая атмосфера — будто само время замедляло ход, позволяя всему живому затаить дыхание перед рассветом. Луна, висящая столь низко над горизонтом, светила ярко, от чего травинки отбрасывали длинные, чёткие тени.       Остановившись, Хината медленно опустилась на колени, а затем села. Поза была знакомой — именно так обучали Хинату медитации в клане. Девушка сняла с себя ножны и, вытащив кинжалы, положила перед собой. Лезвия, отражающие лунный свет, казались не просто оружием, а частью этого безмолвного ритуала.       Вдох — медленный, через нос. Кислород наполнил лёгкие летней прохладой и показался своеобразным облегчением.       Выдох — через слегка приоткрытые губы. Вместе с воздухом уходило напряжение.       С каждым повтором тело становилось тяжелее, а ум — яснее. Долгожданное спокойствие медленно проникало, казалось, в каждую частичку тела. Оно было смешано с чем-то едким, горьким — с остаточным страхом, который въелся в самые недры души. Колени, утопающие в траве, немного затекли, но Хината лишь выдохнула. Сначала было сопротивление — тело, привыкшее к постоянному напряжению, не хотело расслабляться: мышцы спины неприятно саднило, а челюсти сжимались так сильно, что болели виски. Приятная роса холодила открытые участки кожи. Умиротворение пришло не сразу. Постепенно земля перестала быть чужой. Она стала опорой, почти материнской ладонью; ночное светило словно превратилось в союзника — свет тусклой вуалью обрамлял лицо.       Время буквально потеряло чёткие границы: минуты шли медленно и неторопливо. Внутри царила загадочная двойственность — будто две противоположные силы не смешивались, но и не боролись. Просто существовали: покой струился по жилам вместе с дыханием — ровным, глубоким. Каждый вдох словно забирал частицу напряжения.       Раньше, помнится, стоило ей закрыть глаза, как в голове мгновенно представали те жуткие образы: искажённые ужасом лица соклановцев навсегда отпечатались в памяти. Хината зажмурилась сильнее, но избавиться от предсмертных гримас так и не удалось. Их глаза — широко распахнутые, застывшие в последнем мгновении — молили о пощаде; лесную тишь прервал странный звук: будто хруст костей, мгновенно ломающийся под натиском лезвия Горо; в ноздри, казалось, ударил тошнотворный смрад крови. Девушка отчётливо помнила этот ненавистный запах. Пальцы непроизвольно впивались в колени, однако боль не могла перекрыть другую — душевную. Лёгкие неприятно сводило судорогой от нехватки свежего воздуха. Она закашляла. То же самое колдунья ощутила в тот момент, когда бежала вглубь леса, спотыкаясь об тела убитых. Хината помнила как звучал его смех: гортанный, заливистый и с толикой сумасшествия; губы, растянутые в улыбке слишком широко, будто кожа вскоре должна треснуть; руки, залитые кровью до локтей, сжимали тот самый кинжал.       Она невольно вздрогнула. В душе осело омерзительное ощущение: Хината снова была там. Её рефлекторно передёрнуло всем телом. Но страшнее всего даже не те жуткие воспоминания, а собственное бездействие: когда матушка бросилась в бой с предателем клана, девчушка лишь застыла на месте от бессилия. Она оцепенела, не закричала — лишь бросилась бежать.       Хината резко открыла глаза, осматривая окружающую действительность. Сглотнула. Луна, висевшая на небе, всё также безмолвно освещала очертания леса. Кинжалы перед ней лежали неподвижно — никакого золотого света и намёков на божественное присутствие. Только сталь, отливающая глубинной синевой ночи.       Но что-то изменилось.       Она больше не боялась: дыхание по-прежнему было ровным и редким. Сердце, до этого бившееся с невероятной силой, успокоилось. Хината не закрылась, пытаясь выкинуть из головы назойливые мысли — лишь смиренно приняла. Грудь поднималась медленно, а воздух наполнял лёгкие уже без тех судорожных спазмов, что сжимали минуту назад. Пальцы разжались, оставив на коленях лишь бледные отметины от ногтей.       И теперь, когда последние отголоски кошмара растворялись в ночи, она почувствовала нечто новое: тишину. Настоящую. Не ту, что давила и напоминала о забытых криках. А ту, что обволакивала, как тёплое одеяло. Мысли, ещё недавно метавшиеся, как испуганные птицы, теперь выстраивались в чёткую последовательность.       Хината провела ладонью по траве, ощущая, как роса оставляла на коже влажные следы. Она перевела взгляд на орудия: кинжалы перед ней лежали параллельно. В клане Солнца их называли «даром всевышних сил». Да и хранили в главной семье, передавая строго по наследству. Пальцы замерли над остриём. Хината отчётливо ощущала исходящий от них пульсирующий жар — словно в металле билось живое сердце.       Эти магические атрибуты не были даром. Они были тюрьмой. Внутри была заточена́ сама Аматэрасу — некогда великая богиня света, низвергнутая и проклятая другими богами. Её ярость и жажда свободы навеки запечатаны в проклятых кинжалах. Они — олицетворение желания. В клане учили, что кинжалы даровали силу, мудрость, защиту. Но оказалось ровно противоположно: Аматэрасу говорила с теми, кто держал их; шептала обещания, искушая видениями могущества; требовала кровь в обмен на «благословение».       И чем больше жертв — тем громче звучал голос и сильнее становилась связь. Горо не просто сошёл с ума, истребив весь клан: он поддался сладкому искушению.       Пальцы вновь прикоснулись к лезвию и надавили на него. Теперь оба кинжала принадлежали Хинате. И богиня, почувствовав неустойчивый контроль, уже шепталась с ней сквозь сны и внезапные приступы в момент эмоциональных потрясений.       Хината ощутила как по запястью пробежал горячий ток — будто раскалённая игла вошла прямо в вену. Воздух вокруг внезапно сгустился, наполнившись сладковатым ароматом ладана, но в то же время чем-то гнилостным, что пряталось за этим благоуханием. Студентка резко отдёрнула руку, когда остриё едва заметно дрогнуло. От орудия веяло мощным потоком проклятой энергии. В отражении мелькнуло совершенно чужое лицо. На мгновение пронёсся голос. Хриплый, намного ниже обычного женского. Не звук, а само эхо, рождённое извне. Речь не приходила через уши — сказанное зарождалось прямо в голове.

«— Ты сильнее предыдущих сосудов, дитя. Позволь мне помочь.»

      Всё в округе буквально вспыхнуло золотом.       Дымка буквально залила пространство — траву, деревья, даже луну на небе. Хината зажмурилась, но свет проникал сквозь веки, выжигая сетчатку. Перед глазами, сквозь яркую пелену, проступил незнакомый лик: вместо кожи — совсем другая плоть, будто вылитая из бледной меди, местами потрескавшаяся, как древняя фреска; глаза — абсолютно чёрные, и даже склеры заполнены тьмой; губы выглядели тонкими, почти бесцветными, но что-то шептали; волосы, словно расплавленный металл золота — ослепительный, жидкий — буквально струились по невидимому ветру. Но страшнее всего был незнакомый взгляд: не просто направленный на студентку, а буквально проходящий сквозь. И в беспристрастных очах царил лишь голод — холодный, бесконечный, ненасытный.       Аматэрасу. Не та, что изображена на свитках клана — кроткая, дарящая свет. Первокурсница попыталась отстраниться, но тело не слушалось. Пальцы сами сомкнулись на рукояти кинжала, и в то же мгновение проступила боль в области грудины. Слишком чувствительная, слишком осязаемая. Улыбка богини казалась пугающей.       Девушка, сглотнув, в тот же миг отбросила кинжал в сторону. Она крепко зажмурилась. В ушах ещё звенел тот сладкий голос, обещавший силу и разрушение. Когда Хината осмелилась открыть глаза, то мир вокруг казался неестественно тусклым после ослепительного сияния. Луг, залитый лунным светом, теперь выглядел блёклым, почти ненастоящим. Кинжал лежал в нескольких шагах. Она сглотнула. Мгновение посмотрев, девушка сунула орудие обратно в чехол.       Хината обернулась, почувствовав знакомую проклятую энергию. Она могла узнать её сразу. Однако рваные, тревожные всполохи, окружившие пространство, настораживали. Перед ней стоял Мегуми: его лицо выглядело чересчур бледным, даже сероватым из-за резких теней под скулами; он крепко сомкнул губы, а подбородок заметно дрожал; в тёмно-зелёных глазах читалось видимое отчаяние; белки выглядели красными, с характерными капиллярами из-за следов недавних слёз, которые он не пытался скрыть. Фушигуро молча взъерошил чёрные волосы, которые выглядели беспорядочными и запутанными.       — Что за странное свечение было здесь? — его голос звучал хрипло, будто он давно не говорил вслух.       — Тренировка, — коротко ответила Аматэрасу, но тут же нахмурилась, вглядываясь в его лицо.       Колдун стоял перед ней, почти не двигаясь; мужские плечи были неестественно напряжены. Его пальцы судорожно сжимали и разжимали кулаки — на костяшках выделялись свежие ссадины. Парень провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть следы усталости. Дыхание было неровным.       — Мегуми?       — Юджи умер… — едва вымолвил парень, ощутив, как собственный голос невольно дрогнул. — С Кугисаки нормально, она сейчас в порядке, но…       Больше одногрупник не проронил ни слова. Его тело содрогнулось. Осанка резко ссутулилась, а голова едва наклонилась вперёд. Слёзы, скопившиеся в уголках глаз, медленно стекали вниз. Фушигуро стоял неподвижно: без рыданий и стонов — только прерывистые вздохи, вырывающиеся между сжатых зубов. Капли падали на траву, сливаясь с ночной росой. Он не закрывал лицо, не отворачивался. Парень безмолвно упал на колени; пальцы вцепились в траву, вырывая её с корнями, будто он пытался ухватиться за что-то реальное, пока мир вокруг рушился.       Хината застыла, поражённая. Мышцы напряглись до боли, словно скованные невидимыми цепями. Мысль о случившемся билась где-то на грани осознания, но проникнуть глубже не решалась. Разум яростно сопротивлялся, отказываясь принять эту чудовищную реальность. Пальцы непроизвольно дёрнулись — первое робкое движение после шока. В груди бешено колотилось сердце, напоминающее, что она ещё здесь, хотя в этот момент больше всего на свете хотелось перестать существовать. Признаться, Хината сама не понимала каким образом нашла в себе силы пошевелиться. Студентка медленно опустилась рядом, не решаясь прикоснуться. Но когда тело Фушигуро снова содрогнулось от нового приступа рыданий, то её рука рефлекторно потянулась к чужой спине — осторожно, растерянно.       — Я… Я просто не смог! — вскрикнул юноша, едва отвернувшись от подруги. — Я действительно слаб: просто испугался и стоял как вкопанный…       Хината затихла, прекрасно осознавая, что сейчас переубедить его невозможно.       — Это было в следственном изоляторе, честно, не ожидал, что там будет проклятие особого ранга, — он не только рассказывал, но и параллельно оправдывался. Больше даже для себя. — Сукуна, пробудившись не вовремя, вырвал у него сердце. А я ничего не сделал.       — Это не твоя вина.       Но Мегуми лишь затряс головой, словно отгоняя эти слова:       — Но я был там, и… И видел… — его голос был едва слышен, раздавленный тяжестью воспоминаний. — Итадори напоследок сказал, чтоб мы хорошо жили.        Колдунья втянула воздух сквозь плотно сжатые челюсти, стараясь сохранить остаточный самоконтроль. Слова, что Итадори умер, звучали неестественно и чужеродно. Мозг отказывался принимать такую реальность, отторгал. Чувство горечи, едкое, как желчь, подступало к горлу. Она сглотнула, но комок не исчез. Лишь обжёг пищевод, оставив после себя неминуемое послевкусие скорби.       — Он… — девичий голос едва сорвался, от чего колдунья сделала небольшую паузу. — Он действительно так сказал?       Мегуми кивнул, не поднимая головы. А после, ощутив, как пальцы на спине напряглись сильнее, взглянул на изумлённую девушку и добавил:       — Произнёс свои последние слова с улыбкой.       И даже перед смертью он наградил Мегуми не только напутствием, но и улыбкой. Искренней, доброй.       Аматэрасу ощутила, как мир вокруг потерял чёткие очертания. Слова собеседника повисли в воздухе тяжелыми свинцовыми гирями, растягивая секунды в вечность. Губы сами сложились в кривую ухмылку — абсолютно неуместную в этой ситуации. Но иначе девушка сорвалась бы.       Теперь время потеряло смысл: они сидели на холодной земле плечом к плечу; совсем не замечали как луна плавно смещалась по бесконечному небосводу. Роса давно пропитала одежду, от чего кожа покрылась мурашками.       Вскоре первые птицы начали робко перекликаться в предрассветных сумерках. Хината не помнила, когда перестали течь слёзы. Не помнила, как вымотанный напарник уснул на коленях от крайней степени усталости.       И лишь пустота, поселившаяся в сознании, с каждым мгновением разрасталась внутри.

***

      — Ученики с киотского техникума не станут церемониться. Они любят проверять на выносливость, — Маки скрестила руки, — если упадёте от усталости — считайте, что миссия провалена.       Панда, стоявший чуть поодаль, кивнул и добавил своим утробным голосом:       — И не стоит забывать про рациональные траты проклятой энергии, — он философски потёр подбородок, а затем резко развернулся, имитируя удар. — Иначе получишь вот так!       Тёплый свет из высоких окон зала падал на деревянный пол, расчерченный белыми линиями для тренировок, и разливался бликами. В помещении витала едва заметная пыль, а в воздухе повис запах пота; Хината также ощущала остаточную проклятую энергию после недавнего поединка.       Девушка мельком окинула взглядом зал. Сегодня царила суетливая атмосфера: спортивный инвентарь был разложен по всему периметру, и им не редко пользовались. Из угла доносились отрывистые команды проклинателя — он тренировался с Мегуми, отрабатывая серию быстрых ударов. Брюнет двигался чётко, почти механически. Однако взгляд его периодически цеплялся за пустое место у стены — то, где обычно стоял Юджи. Колдунья протяжно выдохнула. В груди моментально осела неприятная досада. Она сидела, прислонившись к стене. Нобара, сидевшая сбоку, ловко заплетала её рыжие волосы в косы. Однако вместо успокоения в голове всплывали обрывки воспоминаний.       Юджи Итадори.       Его отсутствие ощущалось как незаживающая рана. Казалось, ещё недавно он стоял у той стены, скрестив руки; с привычной лёгкой усмешкой, готовый бросить очередную глупость или неожиданно поддержать. Теперь же там была лишь пустота, и каждый взгляд Мегуми в ту сторону напоминал об утрате. В голове зазвучал его смех — громкий, заливистый и неподдельный. Его упрямство, с которым он бросался в бой, даже когда шансы были против него, всегда удивляли.       Итадори был бесстрашным. Не боялся ни смерти, ни сильных противников, ни последствий. Действовал на инстинктах, как дикий зверь. Так было и на последней миссии. Глупая смерть. Не в бою, не ради чего-то великого — лишь очередное поручение свыше. Слишком несправедливо. Признаться, в моменте хотелось выплеснуть всю накопившуюся ярость на директора, который, не оспорив приказ, позволил первокурсникам взяться за подобное. Но все слова застревали в горле.       Этот насущный вопрос: «А если бы я была рядом, то смогла бы предотвратить?» витал в голове последние несколько дней. Аматэрасу сжала кулаки. Бесполезно. Ни техники, ни проклятая энергия вряд ли бы смогли что-то изменить. Даже если бы она была рядом в тот роковой момент, то, вероятно, стала бы ещё одной жертвой.       — Эй, не дёргайся, а то получится криво, — Кугисаки слегка дёрнула за волосы, возвращая в реальность.       Колдунья не ответила. Лишь немного подвинулась, чтобы одногруппнице было удобнее.       — Нобара, — колдунья резко повернулась к подруге.       — А? — та лениво отозвалась, завязывая последнюю ленту в косе.       — Я хочу стать сильнее.       Пальцы Кугисаки на мгновение замерли.       — Ну, это не новость, — экзорцист слегка сдвинула тёмные брови к переносице, а после, помедлив, всё же добавила: — я тоже не исключение.       — Не просто «сильнее», — Хината едва сжала пухлые губы, обдумывая слова. — Достаточно сильной, чтобы больше никогда не терять никого.       Шатенка медленно опустила руки, изучая взгляд подруги; мгновенно убрала прядь за ухо, и уголок рта рефлекторно дёрнулся — не усмешка, а что-то понимающее.       — Ну, что ж. Тогда перестань киснуть и идём.       Хината встала, потянулась и встряхнула головой, будто сбрасывая остатки тяжелых мыслей. Экзорцист, которая уже стояла в центре зала, нетерпеливо переминались с ноги на ногу.       — Без техник? — уточнила шатенка.       — Без техник.       Нобара стояла напротив в паре метров от неё. Первая атака пришла неожиданно: подруга, быстро сократив расстояние за пару шагов, рванула вперёд, а кулак метнулся к животу. Хината едва увернулась, почувствовав, как воздух рассёкся у самого бока. Она, выпрямившись, отпрыгнула назад; внимательно взглянула на соперницу, неловким движением поправив тугие косы. Сглотнула. Хината, приблизившись резким рывком, сжала кулак, и тот со свистом разорвал воздух. Экзорцистка едва успела отклониться, и прядь волос заметно взметнулась от движения. Ответ не заставил себя ждать: она ударила в рёбра, воспользовавшись тем, что рыжеволосая обернулась. Двинувшись в сторону под натиском удара, девушка шумно выдохнула и отскочила — Нобара бежала в её сторону. Рыжеволосая усмехнулась и, вытерев испарину со лба, встала в боевую стойку. Увидев, как снова оппонент выбрасывал руку для удара, Аматэрасу поставила блок. И, не дожидаясь, схватила шатенку за тонкое плечо, намереваясь врезать в корпус.       — Слишком предсказуемо! — пролепетала Кугисаки, ответно схватив подругу за запястье.       Хината на реплику партнёрши лишь усмехнулась: она вдруг ослабила хватку и, заметив мимолётную растерянность, едва пригнулась. Тем самым оборвала первый приём, и ударила ногой в сгиб чужого колена. Нобара, неожидающая подобного, упала на скрипучий деревянный пол. Рыжеволосая отскочила в сторону, дав возможность встать. Кугисаки выпрямилась, потянулась и неосознанно провела рукой по животу. Улыбнулась. Экзорцист мгновенно вскочила, как пружина, и глаза сверкнули небывалым азартом.       Нобара была быстрее. Хината — точнее.       Они двигались в ритме, который знали до автоматизма: рваные вдохи, резкие выпады, отскоки на чуть согнутых ногах. Удары были не в полную силу, но достаточно жёсткие, чтобы через пару минут у обеих перехватило дыхание.       Неожиданно экзорцист рванула вперёд, но не для прямого удара — вместо этого резко опустилась, делая подсечку. Хината инстинктивно подпрыгнула, однако соперница уже изменила траекторию — плечо шатенки с силой врезалось в бок, заставляя ту потерять равновесие. Аматэрасу, падая, цепкими пальцами впилась в рукав подруги и потащила за собой. Они рухнули на пол вместе с характерным глухим стуком. Однако Кугисаки оказалась сверху, придавив одну руку подруги коленом. Тяжело вздохнув, произнесла:       — Сдаёшься?       — О, нет, это не конец, — парировала студентка, и тут же изогнулась, пытаясь вывернуться.       Хината, уцепившись за чужое предплечье, надавила, из-за чего соперница ослабила хватку. Они мгновенно перекатились, и теперь уже доминирующей стороной оказалась рыжеволосая, крепко прижимая подругу к полу за плечи. Но та не сдавалась: Кугисаки нетерпеливо сжимала запястья, сопротивлялась. Их сбивчивое дыхание сплелось в унисон — учащённое, горячее и смешанное с пылью; локти и колени впивались в тела друг друга.       Ещё один толчок со стороны Кугисаки — и вот уже обе лежали на спине, жадно глотая воздух, пока пот стекал по вискам.       — Ты тяжелее чем выглядишь… — сквозь зубы выдавила Нобара, сглотнув.       Хината фыркнула:       — А ты даже неплохо дерёшься со своей хилой комплекцией, — первокурсница вытерла тыльной стороной ладони пот со лба, чувствуя, как бешено колотилось сердце.       Кугисаки повернула голову в сторону собеседницы, внимательно осматривая ту — и вдруг обе рассмеялись. Смех был хрипловатым, сбивчивым, но настоящим. Потолок над ними колебался в размытых очертаниях — то ли от переутомления, то ли от неожиданной лёгкости, нахлынувшей после боя. Пыль медленно оседала на разгорячённую кожу, смешиваясь с каплями пота.       Аматэрасу закрыла глаза, чувствуя, как неожиданная лёгкость непринуждённо разливалась по душе. Все эти дни — боль утраты, гнетущее чувство вины, бессонные ночи — будто на мгновение исчезли. Впервые за долгое время она ощутила долгожданную безмятежность. Дыхание постепенно выравнивалось. Девушка наконец чувствовала, как приятно вибрировало в груди от собственного смеха — странное, почти забытое ощущение свободы окутывало уставший разум; скорбь — будто камень, месяцами давящий на плечи, наконец раскрошилась.       — Ну и зрелище, конечно, я только застал! — с шутливой ноткой произнёс мужской голос.       Первокурсница лениво распахнула глаза: над ними навис Годжо, который заложив руки за голову, заслонил собой потолочные лампы. Луч, пробивавшийся сквозь окно, играл в его белых ресницах, создавая глубину в выразительной голубой радужке; пепельные волосы немного растрепались. Шаман наклонился, и Хината мгновенно прищурилась из-за внезапного яркого света.       — Если вы уже размялись, то пора переходить к серьёзному. Киото — не место для сантиментов. Вставайте, — Сатору отступил на пару шагов назад, — сегодня у нас будет необычная тренировка.       Хината, чувствуя жжение в перетруженных мышцах, поднялась с пола неспешно и мельком осмотрела присутствующих: Маки, до этого наблюдавшая за их спаррингом, теперь с хрустом разминала шею, поворачивая голову из стороны в сторону; её зелёные глаза методично изучали каждого, будто высчитывая их слабые места. Плечи Зенин напряглись, когда она отошла от стены и направилась к группе — шаги были лёгкими, почти бесшумными, лишь трение массивной алебардой о чехол прерывали тишину. Панда, большой и мохнатый, стоял в привычной позе — одна лапа покоилась на бедре, другая лежала на плече Мегуми, который лишь тяжело вздыхал; проклинатель, стоящий рядом, усмехнулся.       Нобара, отряхнувшись, вопросительно подняла бровь и проговорила:       — И каким образом сегодня будет проходить тренировка? Если опять эти бесконечные спарринги по шаблону, то я — пас. Только этим занимались.       Годжо улыбнулся. Он медленно поправил солнцезащитные очки на переносице, и пальцы на мгновение задержались на оправе. Шаман вдруг громко хлопнул в ладоши, от чего звук получился резким как выстрел:       — Разделимся на пары!       — Опять? — закатила глаза экзорцист, уже доставая из кармана запасной гвоздь. Она ловко перекидывала его между пальцами, как фокусник монетку.       — Но не так, как вам удобно, — закончил Годжо, и в его голосе появилась та самая опасная игривость, которая обычно предвещала неприятности.       Нобара перестала вертеть гвоздь, застыв с ним посередине движения; тонкие брови удивлённо приподнялись.       — «Не так, как вам удобно»? — задумчиво процитировал Мегуми, почесав затылок. — Неужели что-то новое? Или это просто ещё один способ заставить нас бегать кругами до потери пульса?       Зенин фыркнула, скрестив руки:       — Как будто он часто повторяет тренировки! Хотя иногда хотелось бы менее… Экстремальных методов.       — Новое? О, если бы вы знали, как мне жаль, что у меня нет времени на скучные повторения… — Годжо на мгновение замолчал, сделав неожиданную паузу. Протяжно выдохнул, а после нахмурился. Он продолжил: — Киотский техникум не будет играть по вашим правилам, ведь они наверняка уже знают ваши техники. В том числе и слабости. Вы привыкли работать в парах и примерно знаете своих напарников, но никто из вас не сталкивался с «дополнительными» препятствиями.       Преподаватель стоял напротив учеников, и его тень, длинная и хищная, тянулась через весь зал под косыми лучами солнца. Он прислонил палец к подбородку, осматривая всех. И сосредоточенный взор остановился на брюнете.       — Вы должны уметь адаптироваться абсолютно ко всем шаманам. И работать не только умственно, оценивая соперника, но и забывать про ближний стиль тоже не следует, — продолжил Сатору. — Устроим спарринги, где вы будете учиться восполнять то, чего вам изначально не хватило.       Хината задумчиво свела тонкие брови к переносице, обдумывая сказанное. Ветерок, пробирающийся сквозь приоткрытое окно, ощутимо касался кожи, оставляя после себя мурашки. Студентка наклонилась и неторопливо взялась за пояс, почувствовав грубоватую фактуру кожи. Ножны легли на бёдра привычным движением, и пряжка громко защёлкнулась. Она взглянула на основание загадочно блестевшего при дневном освещении орудия. Пальцы сами потянулись к ближайшему кинжалу. Хината провела пальцами по поверхности рукояти, ощутив сотни микроскопических зазубрин, впивающихся в ладонь. Обхватила. Она отчётливо почувствовала, как внутри кинжала находилась проклятая энергия — мощная, казалось, едва сдерживаемая, неимоверно сильная. В голове зазвучал шёпот: сначала едва различимый, словно шорох сухих листьев. Но с каждой секундой становился яснее. Сердце забилось быстрее в тот момент, когда энергия пульсирующим током пробежала по её венам, впилась в кожу мелкими иглами, заставляя прокусить губу.

«— Ты боишься собственного потенциала, но при этом стремишься стать сильнее? Абсурд. Не бывает победных пиршеств без пролитой крови и жертв.»

      Где-то на периферии сознания она слышала голос Годжо, продолжавшего объяснять суть предстоящей тренировки, но его слова теряли смысл, распадаясь на отдельные звуки. Первокурсница подняла голову вверх, рассматривая потолок, однако перед глазами всё расплывалось. В сознании творился настоящий хаос.       — Хината, — позвал шаман, наклонив голову слегка в бок.       Она невольно дрогнула. Сдержанный голос наставника прозвучал неожиданно и буквально рассёк минутный дурман.       — Всё в порядке?       В ушах стучало — то ли от адреналина, то ли от того, как её собственное дыхание эхом отдавалось в пустотелой грудной клетке. Хината глубоко вздохнула, а после произнесла:       — В порядке.       Учитель кивнул, не став заострять внимание.       — Мегуми. Ты — отличный статег и мыслишь на десять шагов вперед. Но… — учитель сложил руки в замок — уже в знакомую печать — и внезапно оказался в сантиметре от него. — Если противник подойдёт слишком близко, то мгновенно теряешься. И не всегда успеваешь отреагировать.       Сатору внимательно осмотрел ученика: тот инстинктивно отпрянул, заметно ссутулившись. Его тёмно-зелёные глаза едва сузились. Кивнул. Было видно, что Фушигуро хоть и стушевался от неожиданного действия учителя, но был согласен.       — А ты, Хината, — он обернулся к студентке, — чересчур любишь ближний бой, напрочь забывая о возможной стратегии. И полагаешься только на кинжал. Но в твоём клане есть занимательные техники. Таким образом, вы — идеальные зеркала. Поэтому будем работать на ваших же слабостях, устраняя их.       Аматэрасу едва сжала губы от напряжения. Перевела взгляд в окно: солнце в этот момент достигло зенита, залив всё помещение ослепительным светом. Тени под ногами стали короткими и плотными, как чёрные лужи. Снаружи пел жаворонок, и его звонкая трель смешалась с приглушёнными голосами остальных. Девушка взглянула на учителя, который улыбнулся ей. Легко, непринуждённо. Солнечный луч, пойманный его кольцом, бросил на стену дрожащий блик. Вздохнула. Хината отстегнула поясные ножны, небрежно кинув их в сторону.       Одногруппники встали в центре зала напротив друг друга. Она оценивающе взглянула на чересчур напряжённого брюнета: его пальцы непроизвольно сжались, из-за чего костяшки побелели; лицо выглядело немного осунувшемся, и тени, залёгшие под скулами, лишь дополняли уставший вид; в глазах читалась лёгкая растерянность, прикрытая напускным безразличием. Признаться, было странно видеть его таким. Хината встала в боевую стойку.

«— Я помню ту судную ночь, которая окончательно уничтожила клан Солнца… Ты — единственная выжившая, дитя. И только тебе подвластна эта сила.»

      В голову мгновенно проступили воспоминания: тьма — вязкая, как дёготь, заполнила каждый угол в семейном поместье. Она неприятно липла к коже, наполняла легкие; и с каждым вдохом девчушка чувствовала, как в груди разливалась тяжесть. Лишь лунный свет освещал пространство, разрезав сплошной мрак. Под босыми ногами скопилась скользкая и густая жидкость. Хината провела по дощатому полу рукой: пальцы тут же испачкались чем-то тёплым — кровь. В нос ударил запах железа. Её перепуганный взгляд вдруг наткнулся на труп: безжизненное тело свисало с кровати. На кимоно виднелись местами подсохшие пятна крови. При бледном свете луны девчушка едва разглядела потускневшие зелёные глаза. На мужском лице буквально застыла гримаса последнего страха.       Хината почувствовала, как её передёрнуло всем телом; к горлу подступил ком и тошнота. Она шумно выдохнула, отрицательно качая головой. Сглотнула. Сердце гулко колотилось о грудину в бешеном темпе, а противная тревога стремительно распространялась внутри.       — Готов? — спросила студентка, и голос прозвучал тише.       — Вряд ли, — ответил Фушигуро с лёгкой усмешкой. — Но начинаем.       Аматэрасу выставила руки вперёд и уже открыла рот, чтобы сказать заклинание, но парень двинулся первым — резко, без предупреждения. Он не использовал свою привычную технику, но его стиль был отточен годами тренировок: Мегуми, сократив дистанцию за считанные секунды, поднял руку, целясь прямо в солнечное сплетение. Хината мгновенно отскочила в сторону. Она почувствовала, как по спине пробежали колкие мурашки. Не от страха, а от странного ощущения, когда стало ясно, что противник уже начал свою игру.       Брюнет вновь сделал пару размашистых шагов в сторону подруги, но не вперёд. А по диагонали, внезапно меняя угол атаки. Его тень резко вытянулась под полуденным солнцем. Нагнулся. Кулак, направленный в подрёберье, нёс в себе всю сдержанную мощь. От внезапности Хината едва успела развернуть корпус, принимая атаку тыльной стороной ладони. Боль резко пронзила запястье, но та лишь стиснула зубы.       Контратака зародилась мгновенно: студентка правой ногой сделала резкий выпад вперед, одновременно разворачиваясь на второй; пятка ботинка с глухим стуком врезалась в пол именно там, где секунду назад стоял Мегуми — он уже отпрыгнул назад. Колдунья внимательно смотрела на одногруппника, и его глаза сузились, оценивая ситуацию.       Мегуми снова двинулся вперёд: на сей раз это была серия быстрых ударов. Она едва успевала отбиваться, постепенно отступая к стене. Его кулаки сосредоточенно рассекали воздух со свистом. Аматэрасу в мгновение почувствовала, как чужая рука сильно ударила в живот. Едва двинувшись под натиском удара, она шумно выдохнула. Отпрыгнула в сторону.       Парень, тяжело дыша, закатал рукава спортивной кофты. Он встал в боевую стойку и, сложив руки в знакомую печать, усмехнулся. Тени под его ногами вдруг стали глубже и больше и хаотично задёргались.       Колдунья, ощутив саднящую боль, улыбнулась. Она выставила руки перед собой.       — Значит, закончим техниками?       — Болтай меньше, Фушигуро.       Хината почувствовала, как внутри тела циркулировала нестабильными потоками собственная энергия. С каждой секундой ладони становились теплее, и между ними начал зарождаться свет: сначала едва видимый и постоянно мерцающий. Но постепенно спортивный зал начал заполняться золотистой дымкой. Она смотрела прямиком на брюнета, который ждал и оценивал ситуацию.       Тени под ногами Мегуми вздыбились, будто чёрные воды, внезапно вышедшие за пределы берегов реки. Они не просто удлинились, а словно ожили: зашевелились, превратившись в пульсирующую массу, которая, казалось, дышала в такт его сердцу. Одна из теней резко дёрнулась, оторвавшись от пола.       — «Солнечный столп!» — выкрикнула рыжеволосая, и золотистая дымка стала ярче.       Воздух в помещение потяжелел, будто в раскалённой пустыне. В следующее мгновение из сложенных рук вырвался поток проклятой энергии, материализовавшийся в виде яростного столба света.       Мегуми инстинктивно зажмурился, но было поздно — свет ударил в глаза, словно выжигая сетчатку. Он едва успел среагировать: его тени взметнулись вверх, образуя нечто вроде щита. Но атака Аматэрасу была слишком мощной. Парень резко откинулся назад, закрывая лицо руками. Его защита треснула, как тонкий лёд, рассыпавшись на чёрные осколки, которые тут же испарились в сиянии. На долю секунды весь зал погрузился в слепящее марево.       Мегуми зажмурился, но даже сквозь сомкнутые веки свет создавал слепящие пятна. В ушах стоял высокий звон, заглушающий все остальные звуки. Он едва улавливал собственное дыхание — прерывистое, резкое. Сердце колотилось, буквально сжимаясь от адреналина.       Фушигуро резко тряхнул головой, пытаясь прогнать остатки ослепления. Перед глазами плясали чёрно-белые пятна, но сквозь них уже проступали очертания зала. Он снова сложил руки в печать. Тени резко взметнулись вверх, образуя десятки ответвлений, которые напоминали подобие шипов, направленных прямо на однокурсницу. Они пронеслись в воздухе с тонким свистом, оставляя после себя чёрные росчерки.       Но это был лишь отвлекающий маневр. Пока Хината инстинктивно отклонялась, отбиваясь от теневых игл, сам брюнет исчез. Не телепортировался — просто шагнул в собственную тень. И появился у неё за спиной.       Ощутив сзади присутствие одногруппника, она попыталась развернуться, но было уже поздно: расчётливый Фушигуро крепко схватил за запястья, обездвиживая.

«— Позволишь этому мальчишке так легко победить? Напоминаешь мне твоего отца, который столь ничтожно управлял кланом. Помер также жалко, ведь Горо убил его быстро.»

      — Эй, сдаёшься? — голос брюнета прозвучал почти над ухом.       Он вопросительно поднял бровь, когда увидел, что девушка вообще не сопротивлялась. Однако Мегуми, до этого крепко державший запястья, ослабил хватку — боялся навредить всерьёз.       Хината широко распахнула карие глаза, и зрачки рефлекторно сузились. Голову наполняли воспоминания, не принадлежавшие ей — чужие, незнакомые: лунный свет, пробивающийся сквозь щели старых ставней, тускло освещал очертания комнаты. Внутри веяло запахом недавно расплавленного воска и ноток свежего воздуха. Так всегда пахло в родном доме. Гулкий звук шагов по деревянному полу раздавался неровно, и скрип половиц прерывал мрачную тишину. Она сразу узнала этот силуэт — Горо. На его лице словно застыла маска безумия: широко раскрытые глаза, перекошенный в оскале рот, слюна, стекающая по подбородку. В руках был кинжал, остриё которого запачкалось в крови. Первое движение — замах. Широкий, размашистый, полный животной ярости. И затем — настойчивые, методичные тычки. Орудие рассекало чужую кожу слишком легко — словно шифон под ножницами швеи. Хината видела, как растерянный отец пытался сопротивляться, прикрыться руками, но было слишком поздно. На стене хаотичными брызгами застыли капли крови.       Рыжеволосая резко вздрогнула. Хината застала то, что никогда не хотела снова увидеть. Эти случайные обрывки — не её память, а чужой кошмар, насильно вживлённый в сознание.       В спортивном зале повисло напряжённое молчание. Фушигуро в мгновение почувствовал, как проклятая энергия подруги нестабильными потоками начала разрастаться по помещению. Слишком сильная, мощная. Девушка резко обернулась: её карие глаза, ещё секунду назад суженные от боли воспоминаний, теперь полностью отражали безразличие и некое сумасшествие.       — Хината?.. — окликнул её парень, нахмурившись.       Парень тут же отпрянул, инстинктивно подняв руки.       — Не трогай меня, — голос, вырвавшийся из её горла, звучал совершенно незнакомо: низко и дребезжаще, словно несколько человек говорили одновременно.       Аматэрасу, подняв руку в верх, сложила указательный и большой пальцы вместе, образовав круг. Появилась слабая искра.       — Мегуми, отойди от туда! — выкрикнул наставник. — Достаточно!       Шаман, неожиданно появившийся между ними, взял ученика за локоть и мягко оттолкнул. Он внимательно смотрел на ученицу, а искра становилась всё ярче, отчётливее.       Маки, скрестив руки, наблюдала за схваткой с безразличным лицом, но её пальцы слегка постукивали по локтю — признак скрытого напряжения. Она не любила, когда проклятая энергия выходила из-под контроля, особенно если это касалось кого-то из товарищей.       — Чёрт, это уже не тренировка, — пробормотала она, и схватилась за основание алебарды.       — Не стоит встревать, Маки, учитель разберётся. Доверься ему.       Экзорцист, сидевшая на скамейке, заправила волосы за ухо и проговорила:       — Ну и дела… Она, кажется, едва ли держит контроль над богиней, — прокомментировала Кугисаки, но в её голосе не было насмешки — лишь лёгкая тревога.       — Это не просто всплеск энергии… Больше похоже на пробуждение, — сказал проклятый труп, обмениваясь взглядом с Инумаки.       И вновь пространство озарилось всполохом света. Проклятая энергия, образовавшаяся между пальцами, продолжала усиливаться. В этот момент луч солнца упал прямо между учителем и девушкой, словно проведя золотую черту на полу — границу, которую предстояло пересечь. Аматэрасу, оглядев помещение, лишь улыбнулась; отпустила руку вниз. Её пальцы разжались — искра погасла, но в воздухе осталось дрожание, будто само пространство запомнило этот жест. Она отошла на два шага назад — плавных, почти танцующих. Небрежным движением взяла поясные ножны и достала орудие. Сталь кинжала в её пальцах ловила равномерные солнечные блики, превращая их в холодные искры. Золотая полоса света на полу дрогнула — и богиня решительно шагнула через неё.       — Ты уверена? — голос Сатору звучал подозрительно тихо.       — Заткнись, Шестиглазый шаман.       Аматэрасу резко рванула вперёд, крепче сжав магический атрибут. Мгновение — и Сатору услышал характерный звук того, как стремительно рассекался воздух в пространстве. Лезвие замерло в сантиметре от его лица, дрожа от напряжения. Шаман не двинулся с места. Он лишь устало дёрнул головой.       — Это предсказуемо, — произнёс мужчина, тяжело вздохнув. — Ты ведь крайне слаба, Аматэрасу, и сама прекрасно осознаёшь это. Пока девчонка не провела обряд на втором кинжале — ты бесполезна.       Она на мгновение замерла. Тонкие рыжие брови сошлись на переносице. Аматэрасу вновь замахнулась кинжалом. Но орудие снова застыло в дюйме от его шеи, будто упёрлось в невидимую стену. Она смотрела прямиком в холодные голубые глаза, в которых сквозила лишь сдержанность.       — Ненавижу вас, клан Годжо. Тебе повезло, ведь это тело даже сосудом тяжело назвать. Клянусь, стоит ей стать сильнее, и я собственноручно прикончу тебя!       — Пустые слова. Меня не получится развести на эмоции.       Аматэрасу улыбнулась:       — Уверен?       Кинжал тут же дрогнул в её руке — не от неуверенности, а от жажды. Она провела пальцами по холодному лезвию, сжимая его, пока сталь не впилась в кожу; несколько алых капель стекли вниз, мгновенно падая на деревянный пол. Она усмехнулась, а после выставила руку вперёд. Вновь прикоснулась орудием к нежной кожи, надавливая, разрезая — неглубоко, но даже этого хватало, чтобы кровь скатывалась тонкой струёй, пачкая одежду.       Годжо сглотнул. Он резко приблизился к ней, преодолев расстояние за пару размашистых шагов, и схватил за запястье.       — Довольно, — мужской голос звучал сосредоточенно, с долей сдержанности. Его пальцы мгновенно коснулись чужого лба. — Спи.       Девичье тело рухнуло вперёд, но, благо, реакция у Сатору была отличной: он аккуратно поймал ученицу. Кровь с ладони капнула ему на рукав, оставив отметину — алый мазок на белоснежной ткани. Он задумчиво рассматривал оставленный след, а после повернулся к ученикам:       — На сегодня тренировки окончены.       Студенты переглянулись между собой, однако, спорить не стали.