Часть 8 «Светлячки»

      Комната была маленькой и почти пустой — тесное пространство, где большие деревянные балки растворялись в полумраке. По углам тускло мерцали свечи: их колеблющийся свет выхватывал из темноты неровные очертания стен, отбрасывая на пол длинные тени. Воздух был густым, пропитанным запахом воска и древесной стружки. В конце помещения, сгорбившись, сидел директор Масамичи. Его мощные, иссечённые шрамами пальцы с удивительной точностью вырезали из мягкой древесины игрушку — то ли фигурку, то ли оберег. Стружка падала бесшумно, ложась к его ногам единственным беспорядком в этой аскетичной келье. Рядом в беззаботной позе развалился Годжо. Он хоть и сидел на коленях, но без тени формальности: то подпирал голову рукой, откинувшись назад, то просто переминался из стороны в сторону.       — Она не опасна, —  вновь повторил колдун. Слегка наклонившись вперёд, Сатору постукивал пальцами по бедру в немом напряжении. — Приступы контролируемы. Просто нужно время.        Директор продолжил вырезать из дерева плавные линии. Свечи бросали дрожащие блики на его лицо. Он не поднял глаз, лишь слегка замедлил движение руки. Напряжённо выдохнув, произнёс:       — Обмен с Киотской школой состоится через пару недель. И если Гакуганджи узнает, что у неё начались чересчур частые приступы...       — О, так вот в чём дело? Боитесь, что старики вновь начнут скулить?        Нож на мгновение замер. Взгляд Яги, тяжелый и непроницаемый, наконец поднялся на собеседника: тот едва улыбнулся, но уголки губ дёрнулись в напряжённой усмешке.       — Они не просто заскулят, — директор, отодвинув в сторону набор инструментов, устало потёр переносицу и добавил: — Я беспокоюсь о том, что старейшины решат, будто мы не справляемся. И тогда Хинату заберут.        — Не заберут.       — Контроль в любой момент может ослабнуть.       — Не ослабнет, — непринуждённо парировал Сатору, задумчиво прислонив палец к подбородку.       — Ты не можешь гарантировать этого, Годжо, — мужчина возмущённо скрестил руки на груди.       Загадочное пламя свечей внезапно затрепетало из-за неожиданного сквозняка. Масамичи снова взял деревянную заготовку и резец, продолжив монотонное занятие. Хоть внешне он и оставался непроницаемым, в душе его поселились сомнения. Порой чрезмерная самоуверенность шамана поражала директора. Он смотрел на лицо Сатору неотрывно, едва поджав губы. Гнетущая тишина снова опустилась на комнату.       — Я справлюсь, Масамичи. Всё будет под контролем, доверьтесь.       — Ладно, — наконец сдался директор. — Надеюсь, что обойдётся без последствий.       Яга вздохнул — тяжело, будто этот звук тащил за собой груз всех невысказанных сомнений.       Колдун кивнул в знак благодарности. Размеренная тень скользнула по лицу Годжо, выделяя острые скулы. Свечи дрогнули от лёгкого движения воздуха; оплавившийся воск отсвечивал мутные блики. Он повернулся к двери. Сквозь высокие стрельчатые окна пробивались косые лучи закатного солнца, и длинная тень Сатору вытягивалась по стене.       Тёплый порыв ветра неторопливо проплыл мимо, задевая кожу своим нежным касанием; растрепал волосы, из-за чего причёска стала ещё более небрежной. Он не развеял тяжелые мысли, но на мгновение вставил паузу между постоянными думами — лёгкую, едва уловимую. Годжо благоговейно прикрыл глаза, позволив этой мимолётной безмятежности окутать себя. Вдалеке шелестели листья и звучало щебетание птиц. Мир продолжал жить в размеренном ритме, и в этом, несомненно, было странное утешение.       Он вздохнул — не резко, а медленно. Кислород мгновенно заполонил лёгкие приятной свежестью. Вдоль вечернего небосвода простиралась расплывчатая линия горизонта, словно разлитая акварель: заходящее солнце медленно растворялось в сиреневых сумерках; пылающие лучи пронзали будто выточенные из тончайшего хрусталя облака. И они, словно наполненные изнутри жидким золотом, по краям отдавали перламутром. Сатору неторопливо шагал по вымощенной массивными камнями дорожке, где между сколами проросла пожухлая трава.       Хината.       Имя крутилось в голове в назойливом ритме, сливаясь с разнообразием окружающих звуков. В последнее время мысли о ней приходили неожиданно и задерживались надолго. Девушка словно была живым воплощением противоречия: её внутренняя сила казалась разрушительной и необузданной. И в этом хаосе было нечто прекрасное. Масштабная мощь Сатору казалась противоположной: отточенная годами и выверенная до мельчайших вибраций. Совершенно абсурдная ситуация: хрупкий сосуд, едва достигающий ему до плеча, — и та колоссальная, первобытная сила, что клокотала под тонкой кожей. Студентка напоминала фарфоровую куклу, в которую вложили ядерный реактор. Ощутив знакомое покалывание на кончиках пальцев, Годжо торопливо сжал кулаки. Выдохнув, он прикусил губу до неприятной, но отрезвляющей боли. Наставник прикрыл веки, чувствуя, как на душе осела знакомая тяжесть.       Интересно, осознавала ли она сама, насколько уникальна?       Большинство шаманов годами тренировались, чтобы достичь хотя бы толики той мощи, что досталась Хинате просто по праву рождения. А девчушка боялась к ней прикоснуться: терялась в сомнениях каждый раз, когда Аматэрасу начинала просыпаться.       Перед глазами предстала Хината в начале их знакомства — маленькая и нерешительная девчонка. Совсем потерянная, сломленная травматичным опытом. Он раскрыл глаза, перебирая в памяти различные детали: как она сжимала кулаки, когда сила начинала вырываться наружу; как губы дрожали после особенно сильного приступа. В те моменты наследница клана казалась крайне уязвимой и хрупкой. Особенно Сатору запомнил карие глаза, отливающие глубоким оттенком янтаря: красивые, однако, слишком взрослые для этого детского лица. И слишком испуганные. Но самое противное — он отлично понимал Хинату. На собственном опыте помнил это всепоглощающее чувство страха потерять контроль.       Где-то на периферии сознания шевельнулось приятное, тягостное чувство. Что-то, что он давно запер под семью замками.       Годжо остановился перед тяжелой дубовой дверью. Толкнул, и та беззвучно открылась — годами смазанные петли не издали ни скрипа. Шаман замер на пороге, ощутив волну плотного, почти осязаемого спокойствия: проклятая энергия ученицы равномерно витала по всему помещению.       В центре зала, на выцветшем татами, сидела Хината: руки были сложены в молитвенном жесте у груди; пальцы сплетены так крепко, что костяшки побелели, но сами ладони не дрожали; веки плотно сомкнуты, а между нахмуренными бровями вырисовывалась едва заметная морщинка. Луч солнца, пробиваясь сквозь пыльное окно, падал на левую половину лица, высвечивая россыпь веснушек на переносице и щеке; правая же сторона тонула в сизых сумерках. Словно маска света и тени на живом полотне подчёркивала контрастность её природной миловидности. На мгновение прервавшись, Аматэрасу откинула назад волосы, заплетённые в высокий хвост.       В тренировочном зале витал запах влажной древесины, пыли и, неожиданно, ванили. Тонкий, едва уловимый шлейф аромата — как печенье из детства — смешивался с затхлостью, создавая странную гармонию.       Годжо не шевелился.        И, даже почувствовав чужое присутствие, девушка не вздрогнула. Лишь глубоко вздохнула. Казалось, даже луч солнца на щеке замер, боясь нарушить этот хрупкий баланс.       Не подавление и не борьба, состоящая из внутренних противоречий, а настоящий диалог. С той силой, что спала в её крови. Хината больше не избегала собственных проблем. Впервые за долгие месяцы он увидел не испуганного зверька в клетке собственного тела, а шамана. Пусть и не всемогущего, но явно стремящегося.       Луч солнца дрогнул — сумерки наступали, отвоёвывая пространство. Тень поползла выше, целуя её сомкнутые ресницы с особым трепетом.       Сатору подходил аккуратно. Присел на корточки в двух шагах от неё, и колени хрустнули — единственный грубый звук в этой хрупкой тишине.        Колдунья не открывала глаз. Между ладонями образовалось небольшое пространство — и вдруг зарождающийся свет начал мерцать. Сначала едва уловимо, как дрожание марева над раскалённым песком. Потом чётче: крошечные искры, похожие на светлячков в летнюю ночь, затанцевали около пальцев. Это не был неконтролируемый выброс энергии. Постепенно всполохи складывались в узор, напоминающий древний рисунок солнца. Хрупкий, нестабильный, но сделанный явно осознанно. Тень от силуэта учителя слилась с вечерними сумерками. Свет, заливая окружающее пространство золотистой дымкой, с каждым мгновением становился ярче.       — Хорошо, — прошептал Годжо так тихо, что слова, казалось, растворялись среди медитации, — ты направляешь.       Её веки дрогнули. Под ними бежали быстрые тени — битва образов, воспоминаний, голосов. Свет неторопливо рассеивался. Длинные ресницы характерно взметнулись вверх. Карие глаза, оттенённые последним всполохом света, с интересом уставились на наставника:       — Вы видели?       — Тш, — шикнул Сатору, приложив к своим губам указательный палец, — продолжай. Не отвлекайся.       Хината медленно выдохнула. Материализовавшаяся энергия вновь образовала сложный узор, напоминающий цветок сакуры: то распускающийся, то вновь сжимающийся в бутон. Постепенно искры выстроились в цепочку, закрутившись по спирали вокруг её оси. Тонкие брови непроизвольно дёрнулись — не от страха, а от усердия. На лбу выступила испарина, но дыхание оставалось ровным. Всполохи вдруг замерли в воздухе в форме сферы.

«— «Когда небеса померкнут, а солнце восстанет добычей алчных, истинный наследник возьмёт в руки кинжал. Его кровь — пакт между богиней и смертным. А мосту между ними остаётся тщательно наблюдать.»

      Голову непроизвольно наполнили видения: запах ударил в ноздри — густой, удушающий аромат затхлости, смешанный с тошнотворным — крови. Размеренное пламя от свечей подрагивало, отбрасывая трепещущие тени на полуразрушенные стены. Их воск неторопливо стекал по древним подсвечникам, словно слёзы времени. Годжо стоял перед алтарём и пристально разглядывал его. Он аккуратно коснулся массивной каменной плиты, отполированной до блеска тысячами прикосновениями; на ней лежал пожелтевший от времени кусок пергамента, края которого были окрашены высохшей кровью.       И золотистая сфера мгновенно лопнула, разбившись на тысячи сверкающих осколков. Они осыпались на пол, как золотой дождь; ещё несколько секунд светились, прежде чем окончательно погаснуть.       Девушка резко открыла глаза, ощутив, как от мимолётного испуга передёрнуло всё тело. По спине пробежала мелкая дрожь, но не от страха: от внезапного разрыва связи с тем древним присутствием, что на миг коснулось сознания. В зрачках, расширенных от концентрации, отражались блики от догарающих искорок. Хината растерянно взглянула на учителя.       — Ты... — начал говорить мужчина, но резко замолк.       Потому что в этот момент последние золотые всполохи вдруг загорелись, на мгновение заставив прикрыть глаза. Они взметнулись вверх, притягиваясь к девушке, и вспыхнули новые искры — теперь они кружились в воздухе, как осенние листья, подхваченные ветром; напоминали карту созвездий, где каждая точка света была звездой в миниатюрной галактике. Хината застыла, наблюдая, как частицы энергии ползли по татами, оставляя за собой догорающие следы.       Сатору поднял руку и, резким движением оттянув повязку, прищурился.       — Остаточная энергия всё помнит, — наконец сказал он, садясь напротив. Годжо поднял задумчивый взгляд на первокурсницу и, нагнувшись, чтобы быть на одном уровне, продолжил: — Ты слышала её, верно?       — Она казалась... Загадочной? — словно сама переспросила у себя Хината, нахмурив брови в задумчивости.       — Не загадочной, — поправил мужчина. Он протянул руку, от чего искры заволновались, но не тронулись с места. —  Аматэрасу говорила. А ты впервые слушала.       Девушка задумчиво перевела взгляд на окно: за деревянными переплётами рамы простиралось небо, окрашенное в глубокие акварельные тона — где-то ещё теплился остаток дня, золотисто-медовый, а по краям уже наливались синевой первые настоящие сумерки. Лучи заходящего солнца пробивались косо, цепляясь за пылинки в воздухе, превращая их в танцующие золотые точки — почти как те искры, которые только что кружились меж пальцев. Где-то вдали, за лесом, горела линия горизонта, окрашивая границу природы в багряный оттенок.       Вдруг всполохи проклятой энергии вновь взметнулись вверх, и, выстроившись в хаотичную цепь, сплелись вокруг запястья Хинаты: словно золотые браслеты, то сжимаясь, то расширяясь в такт её учащённому дыханию.        — Они так реагируют на меня? — Хината подняла руку, и частицы тут же устремились к тонким пальцам.       — Не просто реагируют... Скорее, это уже изначально часть тебя. Как дыхание или... Биение сердца, да.       Сатору изумлённо уставился и, задумавшись, протянул руку к запястью ученицы. И маленькие искорки, дрогнув, начали огибать его ладонь. Мужчина замер на мгновение, наблюдая, как золотые частицы магии танцевали в миллиметре от кожи, отталкиваемые невидимым барьером Бесконечности. Они пульсировали, словно пытаясь пробиться сквозь непреодолимую преграду, образуя вокруг ладони мерцающий ореол. Шаман медленно выдохнул.        — Твоя энергия всегда циркулировала в тебе по замкнутому кругу. Как кровь по венам. Но сегодня ты впервые сознательно выпустила её наружу — и она запомнила дорогу назад. Представь, что ты годами носила в себе реку, запертую в бетонной трубе. Сегодня ты впервые пробила брешь — и вода хлынула наружу. Но когда поток остановился...  — шаман сделал паузу, обдумывая слова. — Она не исчезла. Просто осталась в этих «руслах», которые проложила сама.       Сатору значительно ослабил контроль. Бесконечность отступила не сразу — сначала в пространстве между их руками возникла тончайшая паутина трещин, будто ломалось невидимое стекло. Искры вздрогнули, почувствовав ослабление барьера.        — А значит, что эта энергия — капли из моего внутреннего океана, которые теперь знают дорогу домой.       — Именно.       Она посмотрела на Сатору и, протянув руку, аккуратно коснулась кончиками пальцев.       Первое прикосновение было похоже на удар тока — не больно, но ярко. Частицы энергии впились в кожу Сатору, оставляя золотистые следы, которые тут же растворялись. Ладонь Хинаты под его пальцами оказалась приятной, но также невероятно холодной. Искры вели себя непредсказуемо: часть из них тут же перетекла на его руку, выстраивая замысловатые узоры вдоль вен; другие же продолжали кружить вокруг их соединённых ладоней, создавая подвижную скульптуру из света.        — Это так красиво... — завораживающе проговорила Хината, всматриваясь в собственную магию.       Девушка медленно перевела взгляд на заинтересованного учителя. В полумраке зала лицо Годжо было словно высеченным из мрамора: скулы, на которые падала тень, казались резче; чуть приоткрытые губы, застывшие между удивлением и привычной усмешкой, выдавали искренний восторг. Он поправил чёлку, которая местами доставала до кончика носа. Без повязки его взгляд был обнажённым — радужка голубых глаз теперь отражала каждый золотой блик, будто океан, вобравший в себя звёзды. И сейчас в них читалась не уверенность, а живой, почти детский интерес исследователя, стоящего перед неизведанным феноменом; его светлые ресницы подрагивали каждый раз, когда Сатору морщился. Искры, опутавшие его пальцы, отбрасывали мерцающие блики на острые черты. Хината шумно выдохнула, почувствовав, как в самых недрах души что-то сжалось при виде подобного. Это было странное чувство — будто кто-то развязал узел под рёбрами, тот самый, что годами мешал дышать полной грудью. Сейчас Сатору казался другим: не пугающе совершенным, а человечным. Его пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали. И этот простой момент заставил девичье сердце биться чаще. Не от страха — от чего-то нового, тёплого и щемящего.        Годжо не сдержал улыбки:       — Красиво, — тихо повторил он, словно боясь нарушить робкую тишину. Подбородок слегка приподнялся, когда энергия добралась до локтя. — И вполне логично.       Годжо повернул ладонь, наблюдая, как частицы перетекали на тыльную сторону руки. Он непроизвольно провёл большим пальцем по чужому запястью, и там мгновенно вспыхивали новые звёздочки. Посмотрев на ученицу, шаман предположил:       — Ты ведь сосуд. Просто раньше канал был... — колдун сделал паузу, подбирая правильную формулировку. — Забит страхом. А он, как известно, худший изолятор.       — Аматэрасу кое-что сказала... — от напряжения колдунья непроизвольно сжала ладонь сильнее. — У меня снова было видение: там были вы... Стояли в заброшенном храме, около алтаря и смотрели на манускрипт, испачканный в крови. Засохшей.       Годжо удивлённо ответил:       —  Я? — спросил мужчина, нахмурившись. Пару всполохов дошли до предплечья, обволакивая непривычным осязаемым спокойствием. — Интересно... Что она сказала?       — Что-то про клятву между богиней и сосудом, которая будет скрепляться кровью. А ещё... — Хината задумчиво потупила взгляд на полу, прежде чем продолжить: — Было также сказано: «мосту остаётся наблюдать».       Шаман вопросительно посмотрел на подопечную. Искры, созданные из материализовшейся энергии, начали медленно гаснуть. Их золотистое свечение растворялось в наступающем полумраке, временами подрагивая. Годжо не спешил разжимать пальцы, неотрывно наблюдая, как его собственное отражение дрожало в этих угасающих всполохах. И тут мужчина, нарушая все границы, обхватил чужое запястье двумя руками, крепко прижав к себе: и в последнем мгновение тусклые звёздочки снова вспыхнули.       — Интересно получается! — Он перевёл взгляд на опешившую ученицу. — Это не просто твоя проклятая энергия, а скорее... Что-то вроде древнего пакта, который помнит твоя и моя кровь.       — Вы имеете в виду, что моя магия реагирует так только на вас, потому что... — Хината сглотнула, ощущая, как её собственное сердцебиение синхронизировалось с изменчивой пульсацией света. — Будто мы...       — Связаны, да, — Годжо закончил предположение. Его большие пальцы провели вдоль тонких вен, и там моментально проступали едва заметные золотые прожилки. — Это печать. Намного старше нас обоих. Разные концы одной цепи, протянутой через века.       Студентка растерянно уставилась на учителя, нахмурив тонкие брови. Происходящее казалось абсурдным и непонятным.       — Вы знали?       — Я догадывался, но только сейчас понял, что это было не просто видение. Сказанное было, скорее, подсказкой.       Студентка замерла, ощущая, как её пальцы едва дрогнули в робкой хватке. Кожа Сатору была грубоватой из-за следов бесчисленных тренировок и битв; тепло ладоней казалось почти обжигающим на фоне постоянной прохлады. Хината неловко отодвинула руки в сторону. Учитель не сопротивлялся: его пальцы разжались плавно, почти неохотно, и опустились на собственные колени с тихим шорохом ткани.       Девушка задумчиво посмотрела вниз и мгновенно смутилась: они сидели так близко, что колени почти соприкасались. Чужая тень равномерно ложилась на девичий силуэт, сливаясь с глубокими складками ткани. Если бы первокурсница чуть качнулась вперёд — коснулась бы. Хината отодвинулась. И, словно что-то вспомнив, она мгновенно схватила телефон, лежащий рядом. Экран гаджета осветил лицо голубоватым светом, резко контрастируя с тёплыми воспоминаниями о золотых искрах. Пальцы дрожали, когда колдунья торопливо вбивала в заметки обрывки ритуальной фразы. Девушка вчитывалась в написанное ещё несколько минут, а после, отключив смартфон, положила в сторону. С глубокой задумчивостью перевела взгляд на учителя, обдумывая произошедшее.       Тишину нарушил лёгкий скрип половиц — Годжо поднялся, разминая плечи. Он кивнул в сторону выхода.       Вечерний воздух обнял обоих влажной прохладой. Сумерки уже поглотили восток, но на западе ещё теплился отсвет ушедшего дня: полоса тёмно-лилового переходила в глубокий индиго; редкие облака, подкрашенные последними мгновениями заката, казались подпалёнными по краям. Деревянные ступени скрипнули под ногами, когда Хината спустилась за учителем. Она невольно задержала дыхание — после душного зала мир снаружи казался живым спасением. Каждый лист, омытый недавним дождем, блестел в свете старинных фонарей, расставленных вдоль дорожки. Их желтоватый свет размеренно дрожал на влажных камнях.       Сатору неторопливо шёл впереди. Он сосредоточенно посмотрел вверх, от чего повязка, болтающаяся на шеи, дрогнула в такт его движению.       — Не холодно? — мужской голос мгновенно разрушил предночную тишь.       — Совсем нет.       Сатору остановился:       — Смотри.       Хината взглянула вверх. Лёгкий ветерок, с особым трепетом касающийся кожи, уносил с собой остатки напряжения.  Девушка невольно улыбнулась, чувствуя, как в душе поселилась столь необходимая безмятежность. А в вышине уже зажигались первые робкие звёзды — белые искры на иссиня-чёрном сапфире небосвода заметно трепетали. Но ярче всего выделялась луна.       Аматэрасу перевела взгляд на учителя. Тот стоял, застывший в полуобороте, от чего высокая фигура чётко вырисовывалась на фоне ночного неба. Лунный свет струился по мужскому лицу, подчёркивая резкие, словно высеченные из мрамора черты: высокие скулы, прямая линия носа, а также подбородок, застывший в неком напряжении; его тонкие губы вновь растянуты в беспечной ухмылке. Повязка, сдвинутая на шею, открывала необычайно яркие голубые глаза — радужка переливалась холодным бирюзовым оттенком, словно озёрная гладь, в которую бросили горсть алмазной крошки. Зрачки поглощали звёздные отблески. Каждый поворот головы заставлял синеву играть новыми оттенками — то глубже, как океанская бездна, то прозрачнее, как утренний лёд. Даже в полумраке они горели неестественной яркостью. Светлые ресницы, обрамляющие очи, подрагивали при каждом моргании, отбрасывая тонкие тени на кожу. Он, запустив руку в волосы, вздохнул. Отдельные пряди сейчас серебрились под луной. Хината опустила взор внимательных глаз ниже: шея, обычно скрытая высоким воротником униформы, была обнажена. И когда учитель запрокинул голову, то кадык выдвинулся вперёд; широкие плечи, подчёркнутые свободной тканью одежды, создавали впечатление не столько массивности, сколько скрытой силы — как у хищника, замершего перед прыжком.       Поклясться, Сатору Годжо был живым воплощением великолепия. Словно античная статуя, забытая веками, но вдруг ожившая под прикосновением божественного света.       Аматэрасу замерла, не в силах оторвать взгляд. В груди что-то сжалось — то ли от восхищения, то ли от странного чувства, которое она не могла назвать. Кровь, прилившая к щекам, заставила бледную кожу вспыхнуть незнакомым жаром. Девушка резко опустила глаза, уставившись в землю.       — Они всё ещё здесь, — пробормотал Сатору, и его губы тронула лёгкая улыбка. Он перевёл взгляд на подопечную.       — Кто?       Колдун медленно наклонился, сокращая расстояние между их лицами до опасного минимума. Голубые глаза сузились, ловя её смущение, и шаман усмехнулся шире.       — Твои искры, — он лениво провёл пальцем по собственному лицу, остановившись около век. — В глазах! — уточнил Годжо.       Первокурсница почувствовала, как сердце совершило болезненный кульбит под рёбрами. Его слова, произнесённые с повседневной интонацией, заставили растеряться. Она выдохнула, не сдержав искренней улыбки. И, толкнув локтём шамана вбок, демонстративно цокнула языком.       — У вас ужасный флирт, знали?       Сатору замер на мгновение, изумлённо приподняв брови. Затем громкий, искренний смех разорвал ночную тишину — звук, похожий на звон хрустального колокольчика, смешанный с бархатным баритоном.       — Ох уж эти современные девушки, — Годжо покачал головой, притворно закатив глаза. — Ценят только гламурные пикап-фразы. А старомодное обаяние...       — Старомодное обаяние? Это когда тридцатилетний дядя кокетничает, как школьник на дискотеке?        Колдунья намеренно сделала ударение на возрасте. Но вместо ожидаемой язвительной реплики Сатору лишь театрально вздохнул:        — Жестоко. И ведь знаешь, что мне всего двадцать восемь.        Годжо продолжил идти в сторону леса. Ученица поспешила за ним, и их шаги слились в единый ритм — лёгкий, почти танцующий. Он с трепетом взглянул на девушку: та лишь фыркнула — смешок вырвался против воли, звонкий и совсем несерьёзный. В этот момент Аматэрасу выглядела именно такой, какой и должна быть восемнадцатилетняя девчонка: искренне улыбчивая, простая и не волнующаяся о постоянном контроле. Студентка казалась взрослой не по годам из-за этого вечного напряжения во взгляде. И сейчас, минуя все беспокойства, перед ним была просто Хината: с задорным блеском в благородных карих глазах; с игривыми веснушками, которые становились заметнее, когда она краснела от шуток учителя. Лёгкая, живая, с толикой дерзости — такая, какая, наверное, была бы всегда, если бы не груз ответственности и тяжелая судьба.       Её животрепещущая искренность, неуклюжесть, вспыльчивость и даже внезапные тычки локтем — всё это было в тысячу раз ценнее безупречного выполнения техники. Сатору ловил эти редкие моменты подобно коллекционеру, собирающему драгоценные камни. Юная беззаботность, которую обычно та прятала под маской ответственности, сделала это хрупкое мгновение запоминающимся.       Они шли по узкой тропинке, петляющей между вековых кедров. Вечерняя тишь была не абсолютной: её ритмично прерывало стрекотание цикад, сливавшееся в странную какофонию звуков. Звёзды с каждой секундой становилось более яркими и отражались в лужах после недавнего дождя.       Ветер играл в кронах деревьев, чьи вершины терялись в пологе. Вот и сейчас неожиданный порыв воздуха коснулся длинных прядей, от чего те мгновенно взметнулись вверх. Боль неприятно дёрнула за корни волос. Локоны, вырвавшиеся из хвоста, теперь были в плену у дерева, запутавшись в мелких сучках, будто в паутине. Хината потянула руку назад, нащупывая узел.       — Ай!       Колдунья дёрнулась вперёд, но ветка лишь протяжно скрипнула, будто шаловливый дух леса решил пошутить. От неожиданности Хината замерла, схватившись за основание хвоста.       Сатору, уже прошедший на пару шагов вперёд, обернулся на возмущённый возглас. Его брови поползли вверх, а губы дрогнули в усмешке — явно собирался отпустить очередную шутку. Лунный свет, бегло скользнув по лицу, подчеркнул блестящие от озорства глаза.       — Не смейте смеяться, — предупредила она, пытаясь на ощупь распутать пряди.       — Кто? Я? — Сатору в притворном недовольстве скрестил руки на груди. — И не собирался. Я лишь восхищаюсь твоей беспомощностью.       Девушка хотела огрызнуться, но в этот момент очередная попытка освободиться лишь сильнее запутала рыжую копну. Аматэрасу беспомощно застонала, посмотрев на учителя с видимой мольбой. Шаман подошёл ближе и без предупреждения взял за плечи, развернув спиной к себе. Движения были аккуратными — неожиданно для человека, который обычно громил всё вокруг с беззаботной мощью. Годжо наклонился ещё ближе, начав распутывать. Пальцы скользили по прядям, отделяя их от коры; иногда ногти слегка задевали кожу головы, пуская по телу мурашки.       В какой-то момент горячее дыхание дотронулось до напряжённой шеи, и колдунья стыдливо прикрыла лицо руками из-за неловкости произошедшего. Хината отчётливо ощутила, как краска прилила к лицу, а ветер порывисто обдувал горячую кожу.       — Чёрт... — тихо произнёс шаман, сведя брови в сосредоточенности.       — Вы специально так медленно распутываете? — жалобно произнесла Аматэрасу, пытаясь обернуться.       — Ты же не хочешь, чтобы я выдернул тебе половину волос на твоей голове?       — Нет.       — Тогда стой смирно. Осталось немного, — отчеканил мужчина, и в его голосе промелькнул привычный учительский тон.       Он распутывал неторопливо и методично: теперь его движения стали ещё медленнее, будто Годжо намеренно растягивал этот момент. Вдруг мизинец случайно провёл по её уху — и студентка, прикусив губу, едва сдержала себя, чтобы не вздрогнуть.       Хината чувствовала, как назойливый ритм сердца отражался где-то в горле, лишая привычного спокойствия.       В голове вдруг прозвучал смех Годжо — низкий и бархатистый, раскатисто дрожащий в пространстве. И в груди что-то сжалось от болезненного волнения; когда шаман стоял чересчур близко, то кожа покрывалась мурашками, будто предчувствуя прикосновение ещё до того, как он решался протянуть руки.       Казалось, что Хината совсем перестала понимать собственное тело.       Особенно уста, ставшие предателями. Аматэрасу совсем недавно заметила, как они непроизвольно растягивались в улыбку. К примеру, когда шаман отпускал очередную нелепую шутку, то уголки предательски дрожали из-за сдерживаемого смеха. И каждый раз, когда учитель поворачивался спиной, Хината с досадой впивалась зубами в нижнюю губу, будто пытаясь наказать себя за нелепую искренность. Но хуже всего был тот случай, когда она невольно произнесла имя учителя шёпотом — тихим, тёплым, чересчур нежным. Студентка до сих пор отчётливо помнила то чувство, как предательски багрянец окрасил щёки. Будто даже ночной воздух вокруг на мгновение стал обжигающе горячим от невинного признания, вырвавшегося прогтив воли.       Дыхание стало злейшим врагом: оно буквально замирало, когда Сатору, казалось, ничего не замечавший, наклонялся слишком близко; срывалось, когда его аккуратные пальцы случайно касались запястья. Сбитый ритм словно нарочно выдавал девушку — учащённый и неровный, будто после долгого бега.       Глаза стали изменниками. Аматэрасу машинально пыталась найти знакомый силуэт среди толпы. Сосредоточенный взгляд цеплялся за каждое движение, задерживаясь на мельчайших деталях: как солнечные блики запутывались в белоснежных ресницах, отбрасывая ажурные тени на скулы; как уголки губ беспечно приподнимались, когда Сатору натыкался на любопытный взор. Колдунья стала замечать подобное всё чаще — и каждый раз сердито отворачивалась, будто пойманная на чём-то запретном.        Ветка наконец отпустила свои объятия. Сатору задержал между пальцев рыжие волосы — густые и шелковистые, они завораживающе переливались медным водопадом при догорающих лучах. Он провёл большим пальцем по пряди, ощутив неожиданную мягкость. Мужчина наклонился чуть ближе, и в нос мгновенно врезался едва уловимый аромат: тёплая ваниль с нотками карамели. Будто кто-то растопил щепотку коричневого сахара в сливках. Совсем не тот резкий химический запах, который Сатору ожидал от стандартного шампуня.       — Ваниль?       — Да... — Хината замерла, чувствуя, как горячее дыхание почти невесомо обжигало кожу у виска.       — Ты пахнешь как...       Шаман глубоко вдохнул. Уютный шлейф, исходящий от колдуньи, закружился между ними, смешиваясь с вечерней прохладой.       — Как моё детство, — тихо продолжил он, — помню, когда я был маленьким, то любил ходить в дом бабушки. Потому что к моему приходу она всегда пекла печенье. Ванильное.       Хината, затаив дыхание, медленно повернула голову. Их лица оказались так близко, что она могла разглядеть каждую деталь: как в голубых глазах мерцали отражения далёких звёзд, пойманных в аквамариновую ловушку; как появились едва заметные морщинки у уголков его губ — не от привычной насмешливой ухмылки, а от настоящей, неприкрытой улыбки.       — А потом...       — Что?       — Потом я просто вырос. Печенье стало не таким сладким, как это было раньше, — мужчина выпрямился, отпустив вьющуюся прядь, — зато я научился печь сам.       Годжо спрятал руки в карманы брюк, а после развернулся к узкой тропе. Но прежде чем шагнуть вперёд, колдун на мгновение задержался и добавил:       — Спасибо... За напоминание.       Хината улыбнулась, продолжив идти чуть поодаль.       Хуже всего было внутри.       Сердце стало вредителем. Оно бешено колотилось, когда Годжо улыбался. В душе поселилось странное тепло, которое то разливалось приятной тяжестью по всему телу, то сжималось в тугой комок от случайного взгляда. Это чувство было похоже на первые лучи утреннего солнца — щекотливые, настойчивые, проникающие в самые потаённые недры души. Девушка устало выдохнула.       Хината подняла глаза и остановилась: тропа внезапно вывела их к пруду. В водной глади, абсолютно неподвижной, отражалось угасающее небо. Последние лучи заката цеплялись за горизонт, окрашивая его в жидкое золото. Над прудом висела дымка — едва уловимая, как вуаль, сотканная из вечерней прохлады. Девушка перевела взгляд на противоположный берег, где открывался вид на последний фрагмент заката: узкая полоска багряного оттенка, словно раскаленная между двумя мирами, поджигала кромку воды. Природные краски таяли, растворяясь в наступающих сумерках.       Студентка заметила в воздухе трепетное мерцание между тростников. Сначала это были всего несколько подрагивающих точек, танцующих над самой водой. Но с каждым мгновением их становилось больше. Светлячки плыли в воздухе медленно, их мягкий свет отражался в неподвижной поверхности пруда. Некоторые насекомые выписывали причудливые узоры, плавно кружаясь, а другие — резко меняли траекторию, оставляя за собой светящиеся шлейфы.       Аматэрасу сделала пару шагов вперёд и, оказавшись у берега, остановилась. От неожиданного дуновения ветра по поверхности воды пробежала мелкая рябь — от этого звёзды у её ног дрогнули, разбежавшись кругами. Студентка застыла на месте, и пухлые губы чуть приоткрылись от невольного возгласа восторга. Рука сама потянулась вперёд, и пальцы раскрылись, приглашая хрупких светлячков приблизиться. Один из них, словно поняв этот безмолвный жест, подлетел; насекомое неторопливо опустилось на кончик указательного пальца. Бирюзовое свечение пульсировало в такт учащённому дыханию, а бледный блик лёг на лицо полутенью.       — Учитель Годжо, смотрите, — прошептала она, обернувшись к мужчине.       Шаман, стоявший чуть позади, кивнул. Он устало облокотился спиной на ближайшее дерево. Наблюдая, как догарающие лучи обрисовывали контур её лица, учитель улыбнулся: веснушки, расположенные на переносице и щеках, теперь казались золотистыми искрами, рассыпанными по коже; губы были приоткрытыми от удивления. Она снова сделала маленький шажок. В карих глазах отражались танцующие огоньки, превращаясь в два живых созвездия — в них читался детский восторг, который Хината уже давно не позволяла себе проявлять; длинные ресницы отбрасывали трепещущие тени на скулы. Но самое прекрасное скрывалось в её движениях — лёгких, неуверенных, будто девушка боялась спугнуть это мгновение. Пальцы, осторожно тянущиеся к светлячкам, дрожали от волнения. Когда колдунья повернула голову, то последний луч дневного светила скользнул по линии шеи, подчёркивая изящный изгиб.       Воздух здесь был прохладнее, наполненный запахом водорослей и влажного мха. Сатору втянул его сквозь плотно сжатые челюсти и почувствовал странное трепетание в районе грудной клетки. Он, видевший столько красоты в этом мире, никогда не встречал ничего подобного — этой хрупкой гармонии между человеческой душой и природной магией. Пальцы шамана непроизвольно сжались, впиваясь в кору дерева. Колдун вдруг поймал себя на мысли, что видел студентку настоящей — не ученицу, не сосуд с древней силой, а просто Хинату. Девушку, чья красота была не только в совершенстве черт, но и в чувственности. Он лишь прикрыл на мгновение глаза, напряжённо выдохнув.       Годжо, отстранившись от ствола, подошёл ближе к подопечной лёгкой, неторопливой поступью, сминая под подошвами траву.       — Напоминает ту остаточную энергию.       — Да, есть такое... — согласилась колдунья. Она опустила руку, когда светлячок с характерным жужжанием улетел прочь. — Я запуталась.       Годжо протянул руку, и несколько светлячков тут же перелетели к нему, обвивая пальцы мерцающим нимбом. Из-за Бесконечности насекомые держались в паре сантиметров от кожи, беспокойно летая.       — Что именно тебя смущает? — спросил Годжо.       — В последнее время я думала о собственной силе, потенциале... — Аматэрасу замолчала, подбирая правильные слова. Она обернулась к наставнику и, твёрдо посмотрев, продолжила: — Я хочу провести обряд.       — Ты уверена в этом, Хината? У тебя, конечно, есть успехи в тренировках, но...       — Уверена, — оборвала его девушка, нахмурив тонкие брови. — Осталось только понять, каким образом он делается. В клане Солнца говорили лишь общую информацию.       Светлячки встревоженно взметнулись вверх, рассыпавшись в ночном воздухе.       Ветер, словно невидимый хореограф, продолжал свой неутомимый танец: он колыхал рыжие пряди Хинаты; касался длинных ресниц, будто пытаясь прочесть тайны, спрятанные в глубине карих глаз. Воздух был довольно влажным, и доносил запах мха и ночных растений. С каждой секундой закат сменялся холодным спокойствием ночи: вокруг, в серебристом свете луны, простиралось озеро — чёрное зеркало, в котором тонули звёзды. Его гладь временами вздрагивала от лёгких порывов, и тогда отражение дробилось на тысячи мерцающих осколков, будто сама тьма рассыпала драгоценные камни.       — Это уже интересно, — наконец подал голос наставник. — Попробуем найти что-то в архивах. Думаю, что сначала надо найти пять свитков, о которых говорилось в легенде.       — В моём видении были вы, учитель. Я так понимаю, что в качестве «моста». Нечто вроде проводника?       — А, да. Видимо, мой род был связан с ритуалом. Я недавно ходил в архив Тенгена. Представляешь, прочитал, что, если провести бряд, то наши кланы будут связаны даже после...       Годжо резко оборвал себя на полуслове. Его голос, только что лёгкий и заинтересованный, мгновенно стал тише. Уголки губ дрогнули. Он откинул голову назад, будто физически отстраняясь от собственных слов; пальцы непроизвольно сжались в лёгком спазме, и преподаватель быстро спрятал руки в карманы брюк. Светлячки вокруг него взметнулись вверх, словно почувствовав внезапное напряжение, и рассыпались в ночи тревожными всполохами. Его плечи на секунду напряглись — словно под тяжестью невысказанного.        — После?..       Тишина, повисшая между ними, ощущалась напряжённой. Хината не отводила взгляда даже когда Годжо повернулся к озеру. Карие глаза, в которых до этого читалась непринуждённая лёгкость, теперь выглядели проницательными: зрачки чуть расширились, ловя каждое микроскопическое движение его лица, а золотистые искорки в радужке казались застывшими. Пальцы слегка сжали складки одежды у бедра — единственный признак внутреннего напряжения.       Мужчина приоткрыл рот — привычная ухмылка уже начала складываться на губах. В голове уже вертелась какая-то нелепая шутка про архивных мышей, сожравших важные свитки. Но отмазка предательски застряла в горле, превратившись в лёгкий, неестественный выдох.       — А вот позже и узнаешь! — выпалил Годжо, и голос его прозвучал слишком высоко и неестественно. Он беспечно махнул рукой.       — Позже? — повторила она тихо. Аматэрасу, почувствовав, как губы тронула усмешка, кивнула: — Хорошо.       Его руки уже потянулись к повязке, лежавшей у него в кармане. Резким, почти нервным движением Сатору достал ткань, и та легла на место с тихим шелестом.       Но ранее Годжо никогда не надевал повязку перед ней: ни на тренировках, ни в моменты опасности. Даже в те редкие секунды, когда его глаза уставали от собственной силы. Это было негласное правило между ними. Но сейчас пальцы быстро, почти поспешно завязали чёрную ткань, скрывая обнажённый взгляд.       Она не стала настаивать и продолжать этот сумбурный диалог. Признаться, в груди щемяще сжалось от лёгкой обиды и тревоги, но она подавила эти чувства. Их доверие, выстроенное месяцами совместных тренировок и откровенных разговоров, оказалось ценнее мимолётного любопытства.       — Что-то похолодало, не думаешь? — Годжо резко покашлял в кулак, прикрыв рот, будто пытаясь заглушить неловкость — нарочито бытовой жест, который выдавал фальшь.       — Я бы попробовала.       — Что, прости? — недоумевающе улыбнулся наставник. Повязка не скрыла, как резко дрогнули его брови — впервые за долгое время его лицо выражало чистую, неприкрытую растерянность.       — Печенье, — Хината придвинулась ближе и, подняв руки, обрисовала контур изделия в воздухе. — Ну, ванильное. Вы же говорили, что умеете печь.       — А... — он выдавил из себя этот звук, параллельно расправляя повязку. На секунду в воздухе повисла абсолютная тишина. Сатору замер, а после улыбнулся: — Печенье, точно! Раз уж ты настаиваешь, то я не в силах отказать, — плечи, до этого напряжённые, дрогнули. На резком выдохе он искренне рассмеялся. Учитель, повернувшись в её сторону, добавил: — Правда, последний раз я пёк его пару лет назад. Что ж, тогда придётся тебе терпеть мою компанию на кухне.       — Надеюсь, переживу.

***

      Сосредоточенный взгляд скользнул по проклятию. Пальцы сжали рукоять кинжала крепче — так, что сухожилия на тыльной стороне ладони резко обозначились. Энергия пульсировала в жилах, струилась от сердца к кончикам пальцев, наполняя металл ярким сиянием. Хината, сократив расстояние за пару шагов, подняла руку вверх: лезвие моментально рассекло воздух и впилось в разбухшую плоть существа с глухим чавкающим звуком. Проклятие зарычало. Девушка брезгливо скривились, видя, что из зияющей раны проклятого духа хлынула зелёная субстанция.       Девушка отскочила в сторону, заметив, что существо лишь раненно. Медленно, с противным хлюпаньем, тварь поползла в сторону студентки, оставляя за собой склизский след.        Она выставила руку перед собой и, скрестив указательный и средний пальцы между собой, выдохнула. Губы шевельнулись, произнося заклинание — слова изгнания. Золотистая дымка, вспыхнувшая в узком переулке, становилась всё ярче. Девушка смотрела на духа, который корчился в предсмертной агонии.       Воздух звенел от остаточной энергии, а на асфальте слабо мерцали маленькие искры, подобно тлеющим углям.       Хината замерла, крепче сжимая пальцами рукоять оставшегося кинжала. Её брови непроизвольно поднялись, когда взгляд скользнул по замысловатому узору на рукояти. Солнечные лучи играли на полированном металле, заставляя таинственный символ — глаз в окружении пяти лучей — искриться загадочными отблесками. Но внимание привлекло совсем другое: ниже выгравированного символа виднелась короткая надпись, почти стёртая временем и бесчисленными прикосновениями. Написанное было незнакомым и явно не принадлежало современному языку. Хината провела подушечкой пальца по шероховатой поверхности. Ещё бо́льшая странность состояла в том, что подобная надпись была только у одного кинжала, доставшегося ей от Горо.       Постояв ещё несколько минут, она убрала кинжал и неторопливо продолжила путь. Хината сосредоточенно посмотрела вверх: яркое солнце, возвышающееся над Токио, залило дневным светом весь город; лучи отражались в стеклянных фасадах зданий характерными бликами; небосвод был чист, и виднелись лишь редкие полосы от взлётных самолётов. Она повернула голову, заметив, как на одном из массивных деревьев, кружили стайки воробьёв. Весёлый щебет птиц сливался с городским гулом мегаполиса в гармоничную симфонию. Толпы людей спешили по своим делам. Воздух дрожал от непривычного зноя, смешивая запахи асфальта, цветущей глицинии и свежеприготовленной уличной еды. Хината устало вытерла испарину со лба.       Гул машины, пронёсшийся рядом на быстрой скорости, мгновенно вывел из состояния задумчивости. Она оторопело вздрогнула. Аматэрасу перевела взгляд на небольшое здание: то было длинным, совмещающим в себе множество магазинов. Окна верхних этажей были плотно зашторены. Маленькая лавка, ютившаяся среди других, была совсем неприметной. Деревянная вывеска висела низко, на скрипящей подставке; буквы, написанные витиеватым шрифтом, потрескались из-за старого лака и выглядели полустёртыми. Хината толкнула тяжелую дверь. Зазвенел колокольчик, оповещая о том, что пришёл новый покупатель.       Внутри, отнюдь, было неуютно: синие стены были увешаны множеством полок, а в углу стояла касса. Из-за плотных штор, которые уже давно выцвели, царил приглушённый полумрак. В помещении отчётливо пахло сушёной полынью, от которой исходила заметная горечь. На стеллажах лежали различные статуэтки и обереги. Хината подошла ближе. Гадальный шар, покрывшийся слоем пыли, выглядел довольно старинным. Он лежал на толстой стопке книжек, сложенной хаотичным образом. В несколько рядов были разложены карты таро разных видов, а рядом — различные ножи и клинки похожие на ритуальные. За кассой сидел юный парниша в очках, уткнувшись в телефон. Поодаль висели, едва покачиваясь, шаманские амулеты и пучки сушёных трав.       — Здравствуйте, — её голос, звучавший непривычно громко для подобной атмосферы, разрезал тишину. — Мне нужна помощь в расшифровке.       Тот не обратил внимания, лишь скучающе подпёр голову рукой. Девушка посмотрел на него мгновение, а потом проговорила громче:       — Мне нужна помощь.       Продавец резко вздрогнул, окинув изумлённым взглядом посетительницу. Он отложил гаджет в сторону и, торопливо кивнув, посмотрел на лежащий кинжал, лезвие которого отражало окружающие предметы, искажая действительность.       — Извините, зачитался, — запоздало ответил парень, смущённо улыбнувшись.       Кассир, наверное, с полминуты осматривал орудие, а после пальцы нерешительно сомкнулись вокруг рукояти. Парень медленно повернул кинжал вбок; озадаченно нахмурился, от чего между бровей залегла морщинка, и поднёс его ближе к лицу. В толстых линзах очков, плотно прилегающих к его переносице, блеснул холодный свет острия. А губы слегка приоткрылись от удивления. Он перевёл сосредоточенный взгляд на хозяйку магического атрибута:       — Я чувствую от них нечто потустороннее. Да, определённо! — восторженно произнёс парень. И, словно опомнившись, торопливо добавил: — Ну... Вы же от токийского техникума?       — Да, всё верно, — Хината, заправив волосы за ухо, указала пальцем на рукоять. — Мне нужно узнать о происхождении этого символа и... — повернула лезвие орудия вбок так, что свет заиграл на выступающих частях иероглифов. — И вот эта надпись. Понимаю, она уже стёрлась, но может всё-таки удастся прочитать.       Хината отстранилась. Она вежливо улыбнулась, однако уголки губ дрогнули, выдавая скрытое недоумение. Перед ней стоял самый обычный парень — не шаман, не экзорцист. И, конечно же, не носитель проклятой техники. Девушка нахмурилась, напряжённо встряхнула плечами. Она продолжила наблюдать за продавцом: мужские пальцы уверенно скользили по рукояти, обводя контур выгравированных символов. Хоть в комнате и не ощущалась негативная энергия, поколебавшись пару секунд, студентка всё же решила задать вопрос:       — А вы... Обладаете проклятой техникой? — произнесла Хината и мгновенно ощутила, как внутри обожгло неловкостью от абсурдного вопроса.       — Оу, нет, я лишь изредка чувствую что-то. Всё, что меня связывает с подобным — я сообщаю о странных ситуациях вашему руководству.       И продавец вновь погрузился в исследование: поворачивал кинжал медленно, по оси, чтобы свет скользнул по лезвию, выхватив скрытые узоры ковки. Парень постучал по золотой пластине, обвивающей основание кинжала, от чего ногти едва слышно прошлись по материалу.       — На первый взгляд похоже на стародавний японский. Написанное, скорее, является чьими-то инициалами. Сами кинжалы старинные... Эпоха Хэйян. В этот период не было стандартизированных стилей шрифтов. Значит, иероглифы могут быть архаичным почерком... Так... — он достал из ящика увеличительное стекло и продолжил: — Угловатый стиль — таким писали монахи. Скорее всего, кайсё. А касаемо символа... Никогда не встречал, но попробую найти информацию.       Хината кивнула. Пальцы медленно потянулись к ножнам у пояса, но вдруг замерли в сантиметре от рукояти; лишь сжались в полужесте, охватывая воздух у основания второго кинжала. В сосредоточенном взгляде промелькнула тень сомнения: студентка явно колебалась. Прошло несколько секунд напряжённого молчания. Наконец она плавно извлекла орудие и, придерживая лезвие двумя пальцами, аккуратно положила его на стол. Металл мягко звякнул о деревянную поверхность.       — Есть ещё один кинжал, — Аматэрасу на мгновение задержала руку, а после, с тихим выдохом, отпустила. — Они отличаются только этой надписью.       — О... — вырвалось у парня тихим шёпотом. — Они удивительно сохранились для своего возраста. Чтобы разобраться досконально, мне нужно больше времени. Может, оставите кинжалы здесь? На пару дней?       — Нет, — ответ вышел резче, чем Хината планировала. Ощутив, как внутри пробежала волна тревоги и смущения, она спешно добавила: — Не могу, они важны для меня.       — Понимаю. Тогда пару фотографий.       Аматэрасу послушно отошла в сторону.       Продавец потянулся к фотоаппарату на столе — старенькой зеркалке с потёртым и поцарапанным корпусом. Загорелся тусклый дисплей, осветив лицо холодным синим светом. Отодвинув в сторону стопки книг и разложенные карты таро, он освободил пространство на столе. Затем достал две компактные лампы с гибкими штативами — их матовые плафоны излучали холодный, почти больничный свет. Лампы зашипели, загораясь. Раздался характерный щелчок.       — Через пару дней будет готово, — объявил парень, отодвигая от себя магические атрибуты. Он поправил очки, и вдруг его взгляд стал чуть более осторожным. — Я всё расскажу, если, конечно, зайдёте.       — Зайду, — девушка поклонилась в знак уважения и развернулась в сторону выхода, — благодарю.       — До свидания.       Дверь закрылась с приглушённым стуком. Яркий уличный свет ударил в глаза после полумрака, заставив Хинату на мгновение зажмуриться. Она глубоко вздохнула.       Последние недели оказались чересчур насыщенными — медленными, наполненными ежедневными тренировками, миссиями и медитациями. Но больше всего Хинату изматывали видения: те приходили незваными гостями, впиваясь в измученное сознание цепкими когтями. Особенно тот злополучный спарринг с Мегуми, при котором в самый неподходящий момент в сознание ворвались чужие воспоминания: глаза, через которые она увидела, принадлежали Горо. Он медленно поднимал кинжал над спящим отцом; холодный металл, блеснувший в лунном свете, беззвучно вонзился в плоть. Девушка прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами бешено отбивало ритм сердце. Тревога, словно ядовитый плющ, оплетала рёбра, с каждым ударом сжимаясь всё туже.       В голову вдруг проступил знакомый образ погибшего друга — Юджи. Тот, признаться, был оптимистом даже в самой критической ситуации. От этого казался чуток сумасшедшим.       Уголки губ дрогнули, растянувшись в грустной улыбке. Она расправила плечи, ощущая, как противная смесь, состоящая из негативных эмоций, понемногу отступала. Аматэрасу неторопливо шагала по тротуару, пиная мелкий камушек ногами. В горле, казалось, пересохло, отчего она сглотнула. Неожиданная мелодия рингтона вывела из раздумий. На экране телефона светилось имя одногруппницы.        Вдалеке послышался знакомый женский голос. Студентка обернулась и, заметив приближающихся коллег, мгновенно оживилась. На фоне городской суеты отчётливо выделялись два силуэта: Нобара, стремительно шагающая в её сторону, отстукивала каблуками такт невидимой мелодии. Заметив подругу, экзорцист активно замахала рукой, чуть не задев прохожего. Рядом, заложив руки за голову, шагал Годжо. И даже съехавшая повязка не нарушала его вечного расслабленного вида. Шаман поправил её, не меняя ленивой ухмылки.       — Эй, мы тебя уже заждались! — недовольно простонала Кугисаки, стирая с висков скатившуюся капельку пота.       Студентка уже разомкнула губы, чтобы вежливо извиниться, но вдруг замокла. На мгновение показалось, что слова застряли в горле, когда сосредоточенный взор невольно скользнул по лицу Годжо. Ощущение зарождающейся влюбленности, подобно тягучему мёду, нарочито медленно разлилось в душе; странное и тревожащее, будто под кожей запульсировал электрический ток. Хината напряжённо выдохнула. Она резко отвела глаза, нахмурившись. Однако румянец, появившийся на бледной коже, напрочь выдавал бедняжку. Первокурсница положила телефон в карман.       Но хуже всего было то, что это чувство не пугало, а наоборот: манило, будоражило и с каждой минутой всё больше сводило с ума.       Годжо, не меняя позы, наклонился вперёд. И, покачиваясь на носках, сократил некоторое расстояние.       — О-хо-хо! — задорно протянул мужчина, разрушая внезапное молчание. — Кажется, Хината сегодня и впрямь в облаках витает. Или... — его голос внезапно стал тихим и снизился до шёпота: — Влюбилась в кого-то так, что теряешь дар речи?       Аматэрасу опешила. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь дневной шум. Карие глаза непроизвольно расширились, а брови поползли наверх. На секунду показалось, мир сузился до раздражающе самодовольной физиономии Годжо.       Рука взметнулась сама собой — стремительно, с отточенным годами тренировок рефлексом. Ладонь мгновенно зависла в сантиметре от его затылка, встретив невидимый барьер; тонкие пальцы непроизвольно дёрнулись, натыкаясь на ожидаемое сопротивление. Хината демонстративно закатила глаза, когда тот лишь преувеличенно зажмурился, прикрываясь руками.       — Вы просто невыносимы, — отозвалась колдунья, нахмурившись, однако уголки губ предательски поднялись в улыбке.       — Какая агрессия! Нобара, ты видела? Меня, единственного учителя, только что хотели ударить.       — Заслужил, — флегматично бросила Кугисаки. — Не лезь в душу в грязных ботинках.       Годжо рассмеялся — звонко, беззаботно, как ребёнок, сорвавшийся с качелей. Неловкость, проросшая минуту назад, начала мгновенно спадать, оставив после себя облегчение.       — Ладно-ладно, извини. Необдуманно сказал.       — Тогда с вас двойная порция рамёна и чизкейк.       — Рабски повинуюсь, — Годжо склонился в театральном поклоне. — Хоть всё меню закажите. Сегодня я угощаю.       — Хоть что-то хорошее за день, — Нобара фыркнула, сунув леденец в рот и бодро тронулась в путь.       Колдунья вновь задумалась, размеренно шагая по узким проходам. На безмятежном небе плыли объёмные облака, периодически заслонявшие дневное светило. Воздух казался сухим и невероятно горячим, от чего неприятно обдувал веснушчатое лицо. Тени от высотных зданий, магазинов казались длинными и расплывчатыми, неровно ложась на прогретую почву. Шум города — гудки машин, смешанные с отдалёнными голосами, звон посуды из кафе — напоминал о суетливой городской атмосфере. Где-то из открытых окон верхних этажей доносилась музыка. Она глубоко вздохнула, и в нос врезался приятный запах одеколона Годжо — пряный, с нотками полыни, не сладкий. Странно, но такому взбалмошному человеку действительно шёл столь спокойный, сдержанный шлейф.       Этот запах преследовал её — ненавязчиво, но действительно раздражающе. Собственно, как и само чувство, пустившее корни где-то глубоко внутри. Хината стиснула зубы, пытаясь подавить нарастающую волну тепла, подкатывающую к горлу.       Нелепо. Совершенно нелепо.       Хината, несомненно, мысленно корила себя за невозможность контроля над собственными чувствами. Но сердце, будто издеваясь, учащённо застучало в ответ. В измученном сознании противоречиями вновь всплыла его улыбка: та лукавая ухмылка, что всегда казалась одновременно и искренней, и немного наигранной; студентка с болезненной чёткостью вспоминала мимолетные касания: как его натренированные ладони, обычно такие грубые в бою, становились удивительно мягкими, когда Годжо поправлял её стойку; его голос, то дразнящий и насмешливый, то неожиданно теплый, проникал глубоко в самые фибры души.       Аматэрасу стиснула пальцы, впиваясь ногтями в тонкую кожу. Это бесило. Бесило, что наставник мог одним небрежным жестом или глупой шуткой заставить девичье сердце биться чаще; злило то, с какой лёгкостью он нарушал непоколебимое равновесие, даже не подозревая об этом.       А где-то внутри, вопреки всем попыткам отвлечься, настойчиво теплилось странное, трепещущее и совершенно дурацкое чувство.       — О, кстати, — Сатору прервал тишину, задумчиво прислонив палец к подбородку, — я вчера старался найти разную информацию об обряде, связи между нашими кланами и общую связь между твоими видениями, — заметив любопытный взгляд экзорциста, он сделал паузу. — Больше всего достоверных источников скрывается в самой деревне.       — А?.. — оторопело спросила Хината. Она вдруг остановилась и посмотрела на учителя с нескрываемой растерянностью. — Мне надо снова поехать в Тайё?       — Я поеду вместе с тобой, чтобы избежать разных казусов. К тому же, мне надо кое-что проверить.       Хината замерла. В висках отдавалось горячей пульсацией — то ли от палящего солнца, то ли от внезапно обрушившегося осознания. В глазах на мгновение потемнело, от чего показалось, будто тротуар под ногами слегка накренился. Внутри поселилась удушливая тревожность.       Годжо никогда не говорил просто так. Каждое его слово, даже брошенное мимоходом, было тщательно взвешено. Месяц назад, когда колдунья впервые заговорила о видениях, он просто рассмеялся и начал объяснять новую технику. В прошлый раз — неловко замолчал, а после и вовсе уклончиво ответил. Шаман что-то скрывал и это, определённо вызывало страх, граничащий с глупым любопытством.       — Но почему именно сейчас?       — Твоя проклятая энергия возросла и ты стала наконец коммунцировать с Аматэрасу в качестве сосуда.       — Эй, хватит вам уже, обсудить можно позже, — вмешалась в разговор уставшая Кугисаки, а после указала пальцем на одну из неприметных вывесок, — я хочу перекусить, — она вдруг ловко подхватила под локти обоих и направилась в сторону ближайшего кафе.       Хината лишь вздохнула, позволяя себя вести. Однако внутри, словно густой туман, клубилось обволакивающее чувство недоверия.

***

      Пейзажи за окном постоянно мелькали, от чего удавалось разглядеть лишь размытые, лишённые чётких очертаний фоны. Шоссе, вытянувшееся в бесконечную ленту, растворялось в горизонте. Солнце било в глаза назойливыми бликами, заставляя Хинату щуриться. Она сдвинулась глубже в тень, прижавшись к прохладному стеклу. Колдунья, зевнув, вновь устремила скучающий взгляд в салон автомобиля: спереди сидел Сатору и оживлённо беседовал с ассистенткой, размахивая руками. И его смех, громкий и бесцеремонный, периодически раздавался в салоне, нарушая монотонное гудение двигателя. Нитта, сидевшая за рулем, лишь тяжело вздыхала, параллельно поправляя зеркало заднего вида. Её пальцы нервно постукивали по рулю, а взгляд, скользя по дороге, выдавал усталость. Хината прикрыла глаза.       Гул мотора, приглушённые голоса и мерное покачивание машины — всё сливалось в монотонную какофонию. Навязчивые мысли теперь становились вялыми.       Но покоя, отнюдь, не было.       Ожидание терзало не хуже самой тревоги — тягучее, липкое, разъедающее душу изнутри. Каждая минута приближала к тому месту, где в одну ночь резко кончилось детство, оставив после себя ощущение беспомощности. Возвращаться в родную деревню, где земля до сих пор пропитана пеплом прошлого, казалось безумием: она снова увидит стены, которые помнили детский смех, а теперь же хранили эхо предсмертных криков; вновь наступит на те извилистые тропы, по которым раньше бегала босиком. Но теперь дорога вела прямиком к могилам соклановцев. Хината сжала ладони в кулаки до хруста в суставах. Боль была отрезвляющей и настоящей — в отличие от страха, что поселился на задворках сознания.       Сила, дремавшая внутри, жаждала искупительных даров. И если душевное равновесие должно стать первой жертвой на этом кровавом алтаре — пусть так. Хината больше не могла отрекаться от собственного прошлого и жить в вечном самозабвении. Вместо этого она выбрала самый достойный путь в качестве наследницы клана Аматэрасу: смело шагнуть в объятия тьмы, чтобы превратить проклятие в оружие, а хаос — в контроль.       Дорога впереди вилась серпантином воспоминаний. В голове промелькнули старые образы: отец, склонившийся над свитками, нахмурил густые брови в задумчивости. Он прижал маленькую Хинату ближе, усадив к себе на колени. Его пальцы водили по пожелтевшей бумаге, а басовитый голос снова рассказывал об азах магии. И каждый раз, когда девчонка задавала интересующие вопросы, тот лишь искренне улыбался.

«— Думаешь, что, если совершишь ритуал, то отголоски прошлого перестанут тяготить твоё сердце? Глупое дитё, ты продолжаешь носить их внутри себя также, как и меня».

      Хината выпрямила плечи. Сердце гулко билось в невообразимо быстром ритме, и девушка выдохнула. Она понимала, что постоянная рефлексия — бегство от одной боли к другой — от свежих ран к старым шрамам. Но колдунья научилась жить с подобным: с одиночеством, настигавшим столь внезапно; с тенью богини в голове, которая упорно пыталась вывести ту из колеи шаткого спокойствия; с тем, что её руки помнили вес кинжала, но не тепло материнских ладоней.        — Хината? — учитель посмотрел в зеркало заднего вида, почувствовав, как её проклятая энергия стала неустойчивой. — Всё в порядке?       Она дёрнулась так резко, что Окари на мгновение отвлеклась от дороги. Студентка, спешно кивнув, произнесла:       — Да. Чуть не уснула просто.       Девушка повернула голову к окну: старые деревянные дома с резными фасадами стояли вперемешку с современными зданиями; вдоль улиц было множество припаркованных машин. Поток пешеходов — туристы с фотоаппаратами, гейши в кимоно, офисные работники — создавал непрерывное движение. Шум двигателя начал затихать.       — О, Нитта! — весело произнёс шаман, указав на один из самых жилых кварталов. — Останови у входа около Гиона.       Машина припарковалась. Годжо, потянувшись, с довольным видом вылез из салона. Его тень легла на вымощенную камнем землю, когда он распахнул дверь и протянул руку ученице:       — Добро пожаловать в место, где время течёт иначе, моя дорогая. Здесь каждый камень помнит больше, чем самые древние свитки.       — Мы действительно будем развлекаться здесь? — скептично произнесла первокурсница, окинув Годжо удивлённым взглядом. Она аккуратно приняла руку. — Нам надо скорее в Тайё, чтобы провести...       Мужчина, крепче сжав руку, вдруг с привычном озорством потянул на себя, от чего девушка резко осеклась.       — Хватит нудеть, Хината. Завтра начнём. — Обернувшись к ассистентке, он благодарно кивнул и кинул на прощание: — Я позвоню как всё... Уладим. До встречи!       Окари лишь молча подняла ладонь в прощальном жесте и села в машину. Автомобиль плавно тронулся с места.       Студентка перевела задумчивый взгляд на квартал: солнце стояло в зените, заливая всё мягким золотистым светом; лучи пробивались сквозь листву старых клёнов, отбрасывая кружевные узоры теней на асфальт. Она вдохнула, ощутив большое разнообразие запахов: аромат от свежеприготовленной еды смешивался с благоуханием цветущих пионов у входа в чайные дома. Традиционные здания, каркас которых был сделан из тёмного дерева, придавали ещё больше атмосферности. Деревянные балконы отбрасывали чёткие тени на бумажные ширмы, которые служили вместо привычных дверей. Толпа на узких улочках оказалась плотнее, чем ожидала Хината: туристы с фотоаппаратами нетерпеливо толкались, пытаясь запечатлеть каждый уголок старинного квартала; группы экскурсантов, окружившие гидов с разноцветными зонтиками, создавали живые заторы на перекрёстках. Девушка инстинктивно прижала к себе поясные ножны.       Гион — самый красивый и один из немногих оставшихся традиционных кварталов — был особенно прекрасен. И даже не из-за торжественной красоты, наоборот: благодаря живой, дышащей гармонии, в которой смешались история и современность. Даже гул машин на соседней улице не мог нарушить это ощущение вневременности.       Она посмотрела на Сатору: тот, казалось, совершенно не замечал неудобств. Мужчина легко петлял между группами туристов, и временами оборачивался, дабы убедиться, что ученица не отстала. Внезапно он свернул в очередной переулок, где толпа сразу поредела. Здесь воздух был спасительно прохладнее. Хината огляделась вокруг, и внутри сразу стало неуютно: старые деревянные дома стояли вплотную друг к другу, а вторые этажи нависали над улицей, почти смыкаясь, из-за чего создавался эффект тоннеля — становилось душно и дискомфортно. Они подошли к одному из непримечательных зданий, где висела железная вывеска; символы на ней уже стёрлись.       — Прокат одежды?       — Всё, что мы делаем — имеет значение. Не стоит иногда забывать об элементарном отдыхе, — бросил Годжо через плечо, и, улыбнувшись, продолжил: — но разве я не заслужил немного веселья после нескольких часов в машине с твоей кислой миной? Давай, пойдём скорее!       Он схватил ученицу за руку и на мгновение остановился перед неприметной деревянной дверью. Его пальцы провели по резному узору на косяке — древнему защитному знаку. Такой же был на воротах в квартал.       Хината почувствовала, как чужие пальцы крепко обхватили запястье —  прикосновение было тёплым и неожиданно бережным. Девушка выдохнула, ощущая, как по коже пробежали мурашки.       — Ну и ну, — уголки её губ неожиданно дрогнули, образуя искреннюю улыбку. — Выбираете странные места для развлечений, учитель.       Годжо обернулся. Солнечные очки, спавшие на кончик носа, обнажали взгляд голубых глаз: они буквально светились насмешливым блеском и озорством.