Глава 15

На низком столике лежали два конверта. Мы с Вэй Усянем сидели напротив этой драгоценной почты, как два алхимика перед тиглем, в котором вот-вот родится философский камень. Или как минимум что-то весело взрывоопасное. — Ну что, генерал, — прошептал Вэй Усянь, потирая руки. Его глаза бегали от одного конверта к другому. — С чего начнём? С павлиньих перьев или с ядовитой орхидеи? — так он охарактеризовал письма от Цзысюаня и Сунлиня. Я сглотнула слюну. Мы действительно написали им, а то забудут же про нас. Моё письмо Цзинь Цзысюаню было образцом язвительной учтивости: я интересовалась здоровьем его «драгоценного оперения» и не облез ли он за это время, а также выражала надежду, что его отец не заставил его просидеть все эти недели, перебирая фамильные драгоценности. Вэй Усянь, в свою очередь, написал Юй Сунлиню пространное послание, где с неподражаемым простодушием интересовался, не появились ли у того новые «учебные пособия» по взрослой жизни, и если да, то не пора ли нам устраивать второй «образовательный поход», пока «Нефритовый павильон» не обанкротился без нашего покровительства. Теперь ответы лежали перед нами. — Давай по порядку, — сказала я, тыча пальцем в шикарный конверт. — Сначала павлин, его послание вскрывать страшнее, мало ли, там блёстки ядовитые насыпаны. — Или кредитные расписки, — мрачно пошутил Вэй Усянь. — Мол, за осмеяние моей божественной красоты платите по таким-то ставкам. Я фыркнула, но пальцы, которыми брала конверт, дрожали. Аккуратно, чтобы не порвать звенящую бумагу, вскрыла его. Внутри лежал лист шёлка, исписанный каллиграфическим почерком, от которого у меня в глазах зарябило. Каждый иероглиф был выведен с таким изяществом, будто это не письмо, а картина. — Ну? — подскочил Вэй Усянь, пытаясь заглянуть через плечо. — Что пишет наше сиятельство? Я пробежала глазами по первой строке и чуть не поперхнулась. — «Моему достопочтенному младшему брату, Цзян Чэну, наследнику великого ордена Юньмэн Цзян, — прочла я вслух, — …приношу свои наиглубочайшие соболезнования…» — Какие?! — Вэй Усянь вытаращил глаза. — «…соболезнования по поводу того удручающего факта, что солнечный свет Пристани Лотосов, судя по всему, пагубно влияет не только на качество вашего рисового вина, но и на зрение и чувство юмора его обитателей…» Я продолжила читать, и по мере погружения в текст мои брови поползли всё выше к волосам. Это был абсолютный шедевр язвительной риторики, завёрнутый в обёртку безупречной вежливости. Цзинь Цзысюань, ни разу не опустившись до прямых оскорблений, умудрился: выразить сомнение в адекватности нашего восприятия реальности; напомнить, что «настоящая утончённость» не нуждается в крикливых проявлениях, каковыми, видимо, он счёл наше письмо; поинтересоваться, не пора ли нам сменить партию чернил, ибо текущие, судя по содержанию, явно испорчены; и в заключении, это был верх издевки, пожелать нам «скорейшего обретения вкуса и чувства меры», порекомендовав в качестве учебного пособия трактат «О благородстве и смирении», который он, мол, любезно приложил к письму. Я опустила шёлковый лист и уставилась на Вэй Усяня. — Приложил? — он тут же начал шарить в конверте. — Где? О, вот же! Он достал маленький, изящно свернутый свиток, в нём была карикатура. На ней были изображены мы с Вэй Усянем: я в виде хмурого, надутого щенка с иероглифом «Цзян» на лбу, сидящего в луже и пытающегося сгрызть собственный хвост; мой братан в виде длинноухой, ухмыляющейся обезьяны, которая свисала с ветки и бросала в щенка косточками от лотосовых семечек. Мы молча смотрели на рисунок секунд десять. А потом Вэй Усянь издал звук, средний между вскриком раненого филина и паровозным гудком, и повалился на циновку, бьётся в истерике. — Ще-е-енок! — рыдал он, колотя кулаком по полу. — Ты! С хвостом! А я! Я обезьяна! О, великий Цзысюань, он гений! Он абсолютный гений! Я сидела, не в силах пошевелиться. Где-то в глубине души клокотала ярость — как он посмел? Но эта ярость тонула в волне дикого, неконтролируемого смеха, который рвался наружу. Потому что это было… чертовски смешно. — Заткнись, — прошипела я, но голос дрогнул. — Заткнись, оборванец, он же меня щенком обозвал! — А меня обезьяной! — завыл Вэй Усянь, катаясь по полу. — Это честь! Высочайшая честь! Его карикатуры, говорят, на вес золота! Он нам целое состояние в конверт вложил! Когда истерика немного поутихла, мы с обречёнными лицами взяли второй конверт. После такого номера от Цзиня ожидать что-то меньшее было уже невозможно. Письмо от Юй Сунлиня было иным. Более прямым, менее изысканным, но от этого не менее едким. — «Цзян Чэну и Вэй Ину», — прочла я, — «…получил ваше… творение. Первоначально принял его за черновик, который служанка по ошибке положила в конверт вместо готового письма. Но, вспомнив, с кем имею дело, понял — это и есть конечный вариант.» Вэй Усянь фыркнул. — «Насчёт «образовательного похода», — продолжала я читать, — «…вынужден вас разочаровать. Моё образование в данной сфере, благодаря вам, достигло таких вершин, что дальнейшее его продолжение грозит мне либо вечным затворничеством в медитационной пещере, либо немедленным постригом в монахи. Вы оба — ходячее предостережение для юных умов.» — Лестно, — пробормотал Вэй Усянь. — Меня ещё никто «ходячим предостережением» не называл. — «Что касается моих текущих дел», — письмо продолжалось, — «…то да, я действительно занимаюсь учётом поставок шёлка. И знаете, после вашего общества это занятие кажется мне верхом душевного спокойствия и интеллектуального вызова. По крайней мере, шёлк не пытается затащить меня в бордель под предлогом «расширения кругозора».» Я почувствовала, как по щекам разливается краска, которая, при этом, не означала, что я туда больше не пойду. Я Гуаньшаня перегоню с походами в бордель, правда, причины будут разные. — «А если серьёзно», — тон письма внезапно сменился, стал менее язвительным, почти… тёплым. Странно это от него получать, надо таблетки посоветовать, — «…то спасибо за ваши дурацкие письма. Здесь, в Мэйшань, порой бывает до тошноты скучно. Мои кузины… они прекрасны, но разговаривать с ними всё равно что пытаться объяснить теорию меридианов золотой рыбке. Они смотрят большими глазами, кивают, а потом спрашивают, не хочу ли я посмотреть на их новую заколку. Ваше же идиотское бормотание, пусть и доставленное по почте, это глоток свежего, пусть и сильно задымлённого, воздуха.» В конверте лежал небольшой свёрток. Вэй Усянь развернул его. Там оказались два браслета, сплетённых из тёмного дерева и тонкой серебряной проволоки. Работа была грубоватой, неидеальной, но сделанной с душой. — Он сам сделал? — прошептал Вэй Усянь, вращая браслет в руках. — Наследник Мэйшань Юй, знаток ядов и шелка… сам сидел и плел эти штуки? — Ну, в Мэйшане часто украшения делают зачарованные. «Носите на здоровье», — было написано в конце письма. — «Древесина пропитана слабым противоядным составом. На всякий случай. С вами-то всё может случиться. И… пишите ещё. Ваш стойкий друг и жертва вашего воспитания, Юй Сунлинь.» Мы сидели в полной тишине, в руках у меня шелестел шёлк с язвительной карикатурой, а в руках у Вэй Усяня лежал деревянный браслет-оберег. Воздух в комнате снова переменился. — Чёрт, — тихо сказала я. — Они же… они оба… — Они ответили, — закончил за меня Вэй Усянь. Он смотрел на браслет с необычайной серьёзностью. — Не вежливыми отписками. Не гневными отповедями. Они… вступили в игру. И в этом был весь смысл. Цзинь Цзысюань, этот павлин, вместо того чтобы надменно проигнорировать наших посланников, потратил время и талант, чтобы нарисовать карикатуру. Юй Сунлинь, вместо того чтобы затаить обиду, прислал обереги, которые сам сделал. Они поняли правила нашей «войны». И приняли их, это и было подтверждением дружбы. — Знаешь, — Вэй Усянь поднял на меня взгляд, и в его глазах плясали те самые чёртики, но теперь в их пляске была какая-то новая, тёплая нота. — А они, пожалуй, не такие уж и пропащие. Для зазнаек. — Да уж, — я не удержалась и надела браслет на запястье. Дерево было тёплым на ощупь. — С такими друзьями и враги не нужны. Одно сплошное предостережение для юных умов. — Эй, а давай им в ответ что-нибудь пришлём! — лицо Вэй Усяня озарилось новой, уже по-настоящему гениальной идеей. — Цзысюаню… нарисуем, например, того самого щенка, который гоняется за павлином! — А Сунлиню? — подхватила я, чувствуя, как азарт разгорается внутри с новой силой. — Пришлём ему… ящик нашего самого вонючего сыра! С запиской: «Чтобы жизнь мёдом не казалась. А то, не дай бог, заскучаешь».