Глава 3: Город, по которому гуляют павлины

      И будет известно каждому, кто пришёл в этот мир, о сотворении его.       Знайте, что Земля наша была дана нам Дракониусом Славным, который тело своё обернул вокруг себя, и та часть его, что была камнем, считается нами горами и скалами, и та часть, что была шерстью его, зовётся зрячими — травою и лесами.       Дабы напоить всё живое, пустил Славный Дракониус кровь из тела своего, и названа эта кровь поныне реками и морями. И, вздохнув, дал нам воздух и ветер.       Знайте, что так сотворена Земля — и только лишь от того, что милостив и жертвенен Дракониус Славный.       Второй же Дракониус семь лет и семь месяцев был подле Славного Дракониуса, ожидая, что вернётся любовь его к жизни, но тщетно.       И тогда, в отчаянии, оторвал Создатель часть себя, что была копытом, и бросил на Землю, дабы разбудить любовь свою. Но обернулся кусок копыта живым существом, и назвал его Великий Дракониус — земным пони.       И так решил он навеки связать себя с Землёй, и вновь оторвал часть себя. И то, что было перьями, назвал пегасами. И то, что было рогом, — стали единорогами. Из шерсти пошли яки и кирины. Из лапы — грифоны и гиппогрифы. Из чешуи его появились драконы и сирены.       И всё рвал себя Великий Дракониус, и из частей его появлялись все те народы, что ныне живут на Земле.       И, пока рвал себя, слёзы текли из его глаз и падали на Землю кристаллами. И больше упало их на земли, где никогда не таял снег — от того, что над ними тогда было тело Великого Дракониуса. И потому — почитайте земли наши. Ведь они священными стали — слезами Создателя нашего.       Но вот Великий Дракониус посмотрел на тень свою, которая ложилась на те части Земли, что покрывал вечный снег, и приказал он этой тени:       "Огхэн" - И обернулась тень существом. И назвал его Великий Дракониус: "Умпгха".       Но спрятались умбры в горах — от того, что полны их сердца были страхом и ужасом от того, что видели они изуродованное тело Великого Дракониуса, в небесах что над ними.       Долгие столетия жило всё живое, боясь взглянуть на небо — оттого, что видели Создателя своего, и был Создатель страшен в глазах их.       И тогда Великий Дракониус обратился к умбрам — оттого, что те были близко к небу, покуда прятались в высоких горах:       "Дгхаган" — приказал им Великий Дракониус, и послушались его умбры.       "Тахи" — приказал им вновь Дракониус, и спустились тогда умбры с гор. И шли они, пока Великий Дракониус не приказал им: "Маэхэн", и стали умбры строить город, который ещё не видел мир.       И покуда он был построен, сказал Дракониус: "Хашэтэвом"       И радостно было Великому Дракониусу — оттого, что во всём послушались его дети, сотворённые им. И славили имя его, живя дни, отведённые им. И славили Славного Дракониуса, ходя по телу его и украшая это тело городами великими.       И тогда приказал Великий Дракониус в последний раз:       "Угхон". И отдал им последнюю часть свою - сердце что едва коснувшись Земли обернулось кристаллом. Так отдал он власть народу что поныне правит народами Северного Простора.       Глаза же Великого Дракониуса обернулись солнцем и луной. И так продолжает Великиий Дракониус находиться в небе наблюдая без устали за нами но теперь не ввергая народы Земли в ужас.       И с того дня не будет знать Несокрушимая Империя иных правителей, чьи предки не были сотворены от тени Великого Дракониуса.       Но главней всего — знайте: вы топчете тело Славного Дракониуса, что обернулся Землёй. И все народы — это тело Великого Дракониуса.       Вот истина — и в ней не надлежит сомневаться.

***

      Удивительное дело порой случается в гостевых покоях.       Бывало ли это только в Хашдэломе — или и в других городах — юная Бьятуда Аморе ещё не знала.       Но странность заключалась вот в чём.       Раз в месяц, в тот самый момент, когда солнце долеживало свои последние минуты в вышине небес — всё ещё освещая улицы, но уже не с той силой, как, скажем, в ранние часы, — оно будто светило в одолжение горожанам.       В это время потолок комнаты, сделанный из редкого минерала, название которого уважаемый Иегон так и не нашёл как перевести, ссылаясь на то, что, быть может, в Эквестрии таких и вовсе не существует — а стало быть, и имя ему выдумывать не стоит, окрашивался в чёрный-чёрный цвет.       И этим цветом он, как ни странно, не столько давил, сколько светился — и этим сиянием наводил на всё в комнате странную, чужеземную поволоку.       Все в комнате становилось на два тона насыщеннее, и в сердце молодой единорожки поднималась странная тягучесть, заставлявшая её чувствовать себя ещё более чужой в этом замке, чем она была на самом деле.       Быть может — от того, что это внезапное буйство цвета, неуместное в вечно приглушенном Хашдэломе, напоминало ей родной город.       Ксилон.       Запах Ксилона эквестрийцы из рода Аморе ещё несли в своих волосах.       И не могли скрыть раздражения, когда некоторые из придворных умбра отворачивали головы — не в силах вынести этого аромата.       Сказать вслух, что гости пахнут слишком резко — ксилонскими благовониями, сдобренными пряностями и терпкими маслами, — разумеется, никто из придворных не осмелился. Да и сами они старались убедить себя, что всё дело лишь в непривычных сочетаниях запахов.       Особенно сильно это убеждение укоренилось после случая с младшей дочерью лорда Амара Аморе — Аморини, — когда та с серьёзным видом спросила у уважаемого Иегона:       — Отчего от вас пахнет, как от лисичьей шкуры?       Раздосадованный Иегон сделал вид, будто не уловил тонкостей эквестрийского детского диалекта — и вообще не понял, что она сказала.       Лорд Амар тут же извинился за глупость дочери, но язвительной усмешки сдержать не смог.       Именно тогда среди придворных умбр и пошёл шёпот, будто бы для чужаков все умбры пахнут как дохлые лисы. Хотя в приватных разговорах они и признавали: уважаемый Иегон действительно частенько дурно пах — просто потому, что не имел привычки мыться.       Бьятуда, признаться, никакого запаха от местных не замечала. Ни от умбр, ни от кристальных пони.       — Ах… ну что же это… — страдальчески выдохнула розовая единорожка, почти себе под нос. — Когда же мы, в конце концов, поедем домой?       Но даже пока произносила это, она уже знала: дороги домой больше нет.       Не при Вайсвуде Безумном.       И была ли, вообще, уверенность, что за те семь лет, что они провели в Хашдэломе — под покровительством короля Дгхагана из рода Тэпадагх и королевы Рабии из рода Хсидоэган — на юго-востоке Эквестрии всё ещё существует тот город, который она называла родным?       Наверняка Ксилона уже нет — с его деревьями, кроны которых были столь густыми, что казалось: они способны удержать само небо. Не встречает больше солнце грубые глиняные стены. И крикливые павлины, по которым особенно скучает младшая сестра Бьятуды, наверняка больше не гуляют по улицам города, которого, быть может, вовсе больше не существует.       Бьятуда вновь бросила взгляд на чёрный потолок.       Уткнулась носом в копну своих красивых лиловых волос — мягких, шелковистых, с переливами фиолетового на самых концах. С внутренней улыбкой отметила, как приятны они сегодня на ощупь.       Неохотно поднялась — не в полный рост, а скорее оторвавшись от подушки, опираясь на передние копыта, хотя всё ещё лежала.       В узкий кусочек белого неба, что виднелся через верхнюю щель окна, пробрался свет.       И отчего-то она вдруг почувствовала: должна встать. Посмотреть. Узнать, что творится внизу.       Тяжёлые ткани, что окутали её высокое хрупкое тельце, с усилием потянули назад — на диван, к подушкам. Но Бьятуда, от природы упрямая, не сдалась.       С раздражением она бросила взгляд на складки наряда, привезённого из родного Ксилона — ещё в те первые годы, когда Аморе только покинули Эквестрию.       Казалось, в этих тканях дом Аморе пытался привезти весь город. Розовые — как ксилонские закаты. Лиловые — как листья деревьев, что росли на склонах. Жёлтые — как вечно светящее солнце. А голубые ленточки — под цвет глаз каждого из рода Аморе.       Наряды могли бы быть красивыми. Но морозы Северного Простора не признавали красоту. И потому Аморе носили по сто слоёв, лишь бы не околеть в чужом, промозглом краю.       — Итха! Итха! — кричал умбрумский солдат под окнами. И Бьятуда удивилась, насколько сильный был у него голос.       Замок был высоким. Самым высоким сооружением, какое она когда-либо видела.       "Упади я отсюда — так от меня и лужи не останется," — мелькнуло в голове, и Бьятуда смутилась своей мыслью. Она списала её на чернеющий потолок, который в последние дни будто подкидывал в её усталый ум слишком смелые идеи — не совсем подходящие для юной кобылки вроде неё.       Словно через силу, заставляя себя, она оглядела город, раскинувшийся внизу. Там, у подножия замка, скопления домов переливались в холодном свете ленивого и надменного местного солнца.       Блики от кристаллов, из которых были сложены стены, были столь яркими и плотными, что, казалось, могли бы издавать звук — если бы свету было это свойственно.       Бьятуда мотнула головой — так она делала каждый раз, когда смотрела из окна своих покоев. От высоты ей становилось дурно.       Дальше зданий не было видно даже горизонта. Белизна снега на земле ничем не отличалась от белизны неба.       «Дурно. Как же опостылело», — подумала Бьятуда.       В дверь постучали.       Бьятуда обернулась, но решила ничего не говорить. Она знала, кто обычно приходит в это время — тогда как другие ревностно стараются встретить вечер в одиночестве.       Дверь открылась сама — не спросив, можно ли.       — Маэхша, милая.       — Бьятуда, — игриво ответила умбра, с мягким шипением в голосе. Акцент её родного языка проскальзывал даже в этом уже привычном имени.       Её чёрные брови весело подпрыгнули пару раз над светло-голубыми глазами.       Бьятуда же опустила взгляд в пол — лишь бы не смотреть на то, как в свете окна зрачки её подруги узко сужаются, будто змеиные. За семь лет она так и не привыкла к этой особенности умбра. Но милая Маэхша — а иначе Бьятуда и не могла её называть — была ей ближе всех в этом замке: юная, как она сама, и действительно милая — и красотой, и манерами.       — Опять ты грустишь. От чего вновь? — спросила Маэхша. Она говорила по-эквестрийски неплохо, но всё ещё не совсем верно.       — Что сказал тот солдат у площади, подле замка? — спросила Бьятуда о том, что больше всего занимало её сейчас.       — Просил пути. Кто-то стоял. Мешал.       — И отчего он просил так громко?       Маэхша ничего не ответила, только посмотрела на потолок.       — У тебя тоже темнота. От чего, интересно, так?       — Быть может, солнце так падает... Вечно так — посреди месяца.       Маэхша села театрально изящно — на тот самый диван, на котором до этого отдыхала Бьятуда.       Копна её чёрных кудрявых волос всё ещё хранила следы сложной причёски, которую она носила весь день. В прядях виднелись крохотные кристальные украшения — такие же голубые, как её глаза и тонкий, изогнутый рог.       Она была одета в почти прозрачную чёрную тунику, расшитую искусными узорами. На вышитые сюжеты можно было смотреть целыми днями — и каждый раз находить в них новое.       На одной из её ног всё ещё оставалась туфелька из белого кварца, которую Маэхша не снимала. Просто потому, что любила смотреть, как красиво он оттеняет её серую ножку.       — Сегодня мы с Угхоном были в саду! — с вдохновением сказала Маэхша, складывая копыта у груди. — Саженец, который мы с тобой посадили, начал расти! — и она радостно хлопнула в копыта.       — Я думала, ты не хочешь больше с ним говорить. Он ведь сказал королю, что это ты бросила Кхагана и Шхоумгху одних в саду. И… помнишь, как он тогда злился?       — Не желаю. Конечно, не желаю. Но он — мой брат. И будущий король. А вдруг проснётся не в духе и решит казнить меня — для дисциплины? — усмехнулась Маэхша. — Я всё объяснила отцу. Мальчики сами взмолились. Как я могла им отказать? Они такие славные, растут настоящими юными умбрами… Моё сестринское сердце не смогло отправить их назад, к скучным фолиантам.       Но Бьятуда сразу заметила: прогулка с заносчивым братом явно была не её инициативой. Впрочем, у неё и самой был младший несносный брат Морэ и прилипчивая сестрёнка Аморини. В отличие от Маэхши, которая своих братьев и сестёр обожала — несмотря на ссоры, капризы и споры — Бьятуда была обидчивой. И с каждым днём отношения в её семье становились только хуже.       Тем не менее, зависти к Маэхше она не испытывала. Совсем наоборот — её спокойное, искреннее принятие родных вызывало у Бьятуды уважение. Но не желание подражать.       Она всё ещё рассматривала тонкую вышивку на рубашке подруги.       — Отчего же ты не сошьёшь мне такую? — спросила она с лёгкой обидой в голосе.       — Оттого, должно быть, что я не умею, — ответила Маэхша, немного удивлённо и насторожённо. — Слуга шьёт. Тебе шьёт твоя? Нет?       — Смотри, что мне расшили… — тихо сказала Бьятуда и с грустью оглядела складки своей одежды. На ткани виднелась грубая, неуклюжая вышивка — неровные стежки, неловкие узоры. — Слуги моего отца не умеют так, как ваши.       Маэхша резко подскочила с места и метнулась к окну. Быстро взглянув наружу, тут же вернулась к Бьятуде.       — Пойдём же скорее в сад — сама увидишь! Саженец... скоро будет как дерево! — радостно воскликнула Маэхша и, схватив подругу за локоть, потянула к платяному шкафу. — Ну же, пойдём. Не могу смотреть, как ты чахнешь здесь.       На улице было ещё холоднее, чем в самом замке. А это означало: поверх всех бесчисленных слоёв одежды придётся надеть ещё несколько.       Бьятуда с лёгкой завистью скользнула взглядом по тонкой тунике Маэхши, что не скрывала её плотной тёмной шерсти под собой.       Она прекрасно знала — умбры почти не чувствуют холода. Их одежда — украшение, не необходимость.       Когда шкаф распахнулся, в комнату ворвался тот самый запах — тот, что прицепился к Аморе ещё на родине. Маэхша уже привыкла к нему и вдохнула автоматически — не аромат, а просто воздух, словно проверяя, тот ли он до сих пор? Не выветрился ли?       — Надень вот это, — сказала она весело, вытаскивая один из тёплых плащей. — Твоим волосам идёт. Будем снова самыми красивыми в саду.       Аморе вежливо усмехнулась, но почувствовала, как слёзы обиды стянули горло. Как можно быть красивой в этих одеждах?       Маэхша, будто почувствовав её переживания, тихо отошла в сторонку. Она напевала себе под нос простую мелодию — что-то на умбрумском.       Бьятуда вновь посмотрела на потолок.       "Ах… ну когда же отец прикажет войскам возвращаться? Когда же мы вернёмся в Ксилон?...Семь долгих лет. Когда же этому придет конец?"

***

      — Если хочешь, чтобы стрела точно пробила броню, — злобно прорычал Скайс Голд, — то перья гусей тебе не помогут. Единорог шнырял из стороны в сторону над нерадивым собратом, будто ястреб над добычей.— Ты зря тратишь материалы на эти зубочистки.       — Иди, пожалуйся отцу, сопля, — с вызовом бросил Фастран Оул.       Магия его почти угасала от истощения, хотя он по-прежнему уверял всех, что голод — ничто по сравнению с железной силой его духа. Только липкое чувство страха перед будущим и питало в нём остатки воли.       — Всё это пустое. Аморевцы перебьют нас. Да и умбры уже поняли, как нас бить, — дрожа зубами, выдавил Лауд Оул. — Единственный путь нам — наверх, в Дикие Горы.       Его, по обыкновению, наказали пятью минутами молчания— за то, что, как всегда, подливал масло в огонь паники. Но все трое единорогов, тем не менее, поглядывали на высокие горы за горизонтом.       — Гребаный снег, — прошипел Фастран. Его грива, серая, будто седая, от вечных своих гостей — кусков снега, теперь больше напоминала ветви деревьев, когда снег высыхал. — Гребаный Север. Это твой отец виноват в нашей скорой смерти, Голд. Нам надо было возвращаться в Эквестрию ещё после того, как умбры без всяких Аморе дали нам отпор. Говорили ведь — дикарей просто не приструнишь. На то они и дикари. А что теперь, а? Гребаная наша доля.       Скайс, не в силах сдерживать себя, подпрыгнул от ярости, продолжая нарезать круги вокруг спутников. Единственное, что ещё напоминало о его кантерлотском происхождении — фиолетовый плащ с бирюзовыми ромбами, цвета флага Кантерлота.       — А если свернём не туда? Если нарвёмся на яков? — испуганно проговорил Лауд.       — В Диких Горах, кроме диких умбр, никто не живёт.       — Они страшнее яков… Вы слышали? Этой ночью в лагере было слышно, как они воют — свои песни, с гор… О Светила, куда мы забрели…       Сильный ветер, до этого спавший, внезапно рванул по бывшим солдатам Кантерлота. Тот, кто делал стрелы, остановился и уставился вперёд с такой злобой, будто хотел испепелить сам ветер. Над их головами нависло тяжёлое серое небо. Казалось, вот-вот пойдёт снег. Но снега всё не было. И от этого ожидания непогоды немногочисленное войско Спайк Голда страдало уже целую неделю — так, будто за эти дни пережили больше, чем за все годы скитаний.       — Вот тебе и добродушие кристальных пони, — пробурчал Фастран. — Попёрли нас, как только наши пьяницы запели гимн во славу Светил. Оскорбили, видите ли, их гибридное не пойми что в небе. Фанатики. Их драконикус, что ли, велел им гнать на смерть всех, кто не верит, будто они — клочья шерсти и копыт?       Никто не поддержал его возмущения. Всё и так уже было высказано сто раз.       Выше, по склону высокого холма, у подножия которого сидели эти трое, вдруг вновь разразились песнопения — мольбы к Светилам.       Но снег, с жестокой усмешкой, пожирал все искажения звука. Песни звучали глухо, будто под водой. Не вдохновляли, а, напротив, глубже загоняли в сердца иглы обречённости.       — Гребаный Север, — снова прошептал Фастран.