Глава 5: Гордецы и лжецы

Palavit sub Lumina. Illi suscipiant eum. Voluntas eorum in corde eius — in aeternum. (Он пал под Светилами.

Да примут они его.

Их воля — в его сердце — вовеки.)

Кантерлот.Эквестрия.

      Осень шла по улицам Кантерлота — по вымощенным камнем аллеям, вдоль оград и балконов, по крышам домов, на которых всё ещё хранился хриплый след недавнего ужаса. Прохладный воздух — тот самый, что кажется особенно свежим после крови, — выветривал последние остатки запаха страха, но не мог изгнать саму память.       Дворцовые сады опустели. Лишь в одной из беседок — из дерева белого, будто берёзового, но слишком крепкого для берёзы, — два единорога сидели, словно по приказу, вынужденные терпеть компанию друг друга.       Жизнь одного только-только начала принимать в себя ту серость, что приносит зрелость. Другой же доживал свои последние годы.       Один — лорд Солфлэр Сангивен: перед благородством его рода другие придворные настолько млели, что стеснялись спросить даже о том, чем именно он занимается при дворе. Да и боялись рискнуть — отдать ему свои уши на растерзание в течение добрых пары часов, пока юный лорд вдоволь и с наслаждением изощряется над словами, откровенно любуясь собственным красноречием.       Второй — Целер Боут, советник и близкий друг короля Вайсвуда Безумного.       — Прошу простить мои предубеждения, — начал лорд Сангивен, растягивая слова так, словно это могло растянуть и его жизнь. — Но скажите, можно ли было ожидать от ксилонцев иного? Разве только… — он сделал театральную паузу, столь длинную, что казалось, будто в ней можно прожить целую жизнь, — разве только одного я не ожидал: что они предпочтут умбрумский Север и эквестрийские мечи, нежели склонятся.       Он говорил так, как говорят в залах, полных прислушивающихся ушей. Каждое слово — выстроено. Каждый звук — вызов. Молодые придворные за его спиной частенько давились смешками, слыша, как он делает паузы даже после «и».       — О сражении с Эквестрией нет и речи. Бросьте, — отозвался Целер Боут, качая головой, по-стариковски негодуя от юношеских, напыщенных речей, которые никогда не перейдут в фазу действий.       Когда-то он был крепким советником отца Вайсвуда Безумного, и шёпот его мог разжечь войну. Теперь же он был стар, сморщен и нёс в себе вонь прошлого, которую Кантерлот не решался вычистить.       — Не начинайте снова. Бросьте. Ещё раз советую вам. - продолжил Целер шепотом.       — Почему нет? — Сангивен изогнул шею, как боевой скакун, готовый к спору. Целер невольно втянул голову в плечи — не от страха, но от усталости. — Скажите, почему я должен молчать, господин Целер? Разве сам этот исход южан на Север — не знак амбиций? Амбиций столь масштабных, что однажды, быть может, они снесут саму Эквестрию?       Старик не ответил сразу. Он смотрел на пол, на своё копыто, словно там был написан ответ.       Ветер донёс крик — детский, из нижнего плато Кантерлота, откуда купцы, лавочники и те, кого судьба одарила чрезмерно щедро, смотрели на мир сверху вниз. Крик был обычным, не предвестником беды. И тем горше было осознавать, что нельзя воспользоваться им как поводом уйти.       — М-да… — пробурчал Целер. Уловка не сработала.       Сангивен молчал. Возможно, крик вырвал его из мыслей. Целер наслаждался тишиной — как узник наслаждается последним сном перед казнью. Но тишина не задержалась.       — Я боюсь их, Целер, — произнёс лорд. Уже без позолоты. Без бронзы в голосе. Лишь юношеское: «я достаточно прожил, чтобы понять это», с подтоном: «я слишком юн, чтобы понимать, что мне делать с этим».       — Боитесь кого? Ксилонцев?! Или Амара, которого называли Крысоедом? — фыркнул Целер. — Без титула его почившей жены он бы и в трактирах не был упомянут. Варвар. Только недавно их язык стал годен для письма. А до того они шли на наши легионы с топорами и песнями. Сейчас же — с мечами, что не стоят и вашего носового платка, — они защищают умбрумских дикарей. Знаете, что раньше могли подумать пони, услышав о Ксилоне? О тамошних закатах, которые длятся дольше наших дней. О проклятых глиняных домах, которые, я уверен, никто никогда не красил, а это просто закаты впитывались в стены. И о том, насколько ксилонцы — непроходимые идиоты, которые сами ничего толкового не делают и копыто, пришедшее протянуть им помощь, кусают с дикими воплями о своей хвалёной гордости и чести. Дикари. Чего бояться тех, кто боится отражения в зеркалах?       — Те, кто помнили ксилонский, уже сгнили под землёй, — сухо ответил Сангивен. — И вы, Целер, знаете, о чём речь. Да, они излишне горды, как подобает необразованным дуракам. Но всё же — такие ли дураки, если столько времени прососедствовали с эквестрийцами, а после и вовсе присоединились к нашим необъятным просторам?       — А вы хоть знаете, как они присоединились? — перебил Боут. — Как они раз за разом выкидывали наши гербы и брызгали на изображения Светил чернила? Как много эквестрийцев они забивали толпой в своих грязных подворотнях? Как нашим кобылкам они поджигали платья и хохотали, пока несчастные бежали к ближайшему уличному корыту, чтобы потушить себя? Да хоть тот случай, когда они утопили кантерлотского посла в своём море, прознав, что тот пнул одного из их крикливых павлинов!       — Вы знаете, что за словами вашими — страх, — сказал Сангивен. — Вы боитесь не их мечей. Вы боитесь того, что мы сами породили их. Мы — Эквестрия. Кто, если не мы, разрешил им эту жестокость?       — Вы смеете… — начал старый советник, возмущённо расправляя дрожащие от старости плечи.       —«Жестокость лишь побьёт жестокость. И тот, кто меч над всем народом взнёс, не знал иного для себя исхода — лишь боль вернуть в стократ сильней, чем нёс.». Эти слова написал Рэдхер в Тёмные времена. То, что произошло после него, осветило эти строки и дало нам понять их смысл. Они перестали быть просто стихами и стали нашей реальностью. И вот вам новая реальность. Ксилон был против Кантерлота всегда. Но он мог ненавидеть и молча — потому что на земли Эквестрии никогда не посягал. Что ж, как выяснилось, не посягал он лишь потому, что наши земли казались ему недостаточными для амбиций. Они терпели Эквестрию. И сами для себя преподнесли награду — Кристальную Империю у своих копыт. Это плевок. Точнее — сразу несколько. Первый — Эквестрии, говорящий, что ксилонцев и их дух ничем не сломить. Второй — что они, обойдя полмира, смогли добраться до земель, что к Кантерлоту ближе, но которые мы и захватить не мечтали.       — Бросьте. Это всё громкие слова. Захватить? Амар, я уверен, давно лижет копыта умбрам и учит тому же своих детей. Может, выпросит брак с потомством Рабии и Дхагана — и через пару столетий капля его крови осквернит кристальный трон. Но это унижение, мой лорд. Представляю, как Крысоед вытанцовывает перед змеиноглазыми, криворогими чудищами — каждый светлый день.       Целер не смог сдержать мелкого удовольствия — смакуя унижение Амара, он едва заметно облизнул нижнюю губу. Выпрямившись на стуле, он дал старости угаснуть, наслаждаясь тем, как на её месте распускается старая, выученная радость от чужого позора.       Но вот лорд Сангивен открыл рот, и Целер недовольно взглянул на него, тяжело вздохнув — даже не задумываясь о том, что юнец мог это заметить.       — Не думаю, господин. Ксилонцы гордые. Ксилонцы — другие. То, что мы не мыслим возможным совместить с гордостью и всё же сделать, не унижая себя, ксилонцы делают без колебаний. Взять хотя бы то, как они отдавали Эквестрии свои папирусы из библиотек. Они не преподнесли их как дар. Они выволокли свитки на улицы, вымочили их в лужах, дали грязи въесться в волокна, а уже после передали нашим писцам — сказав, что письмена должны быть достаточно грязными, чтобы не испачкаться о копыта кантерлотцев.И после всего этого они всё же присягнули Эквестрии. И пусть не было ни одного пони, кто верил бы в их благоговение перед нами, не было и того, кто не знал бы так же точно, как своё имя: ксилонцы верны короне.       — Им легче сгинуть в снегах, чем присягнуть Кантерлоту. Вот что мы знаем теперь. Чем ярче Солнце над домом, тем толще тень. И в этой тени всегда живёт гордыня. Меня удивляет иное…       — Что же?       — Пускай часть Ксилона ушла тогда с Амаром семь лет назад на север. А вдруг… — Целер прищурился, будто пытался вытащить из памяти нечто опасное. — А вдруг те, о ком стало известно совсем недавно, что они отправились вслед за Амаром, задержались ещё на день? Не перешли бы границу Северного Простора. Как вы думаете, лорд, как они бы отреагировали на то, как Вайсвуд решил… проучить Кантерлот?        — Как всякий, кого когда-то захватили те, кого ныне проучают, — тихо сказал Сангивен. — Они бы бросились в бой. С криками, что Ксилон воспитал их быть воинами, а не рабами. Они бы резали всех эквестрийцев, что жили в Ксилоне. И заметьте, Целер: я даже в речи отделяю Ксилон от Эквестрии. Мы никогда не были с ними по одну сторону. Просто какое-то время мы убеждали себя, что эту черту можно стереть.       — Гордые воины, — прошептал Целер с кривой усмешкой, — что подчиняются Крысоеду.       — И вас это удивляет?       — Нет. Меня удивляет другое. У них хватило духу поверить этим северным чудищам. Я и подумать о них боюсь, а Амар, небось, делит с ними хлеб.       Старик замолчал. Золото заката плыло над садом, и в этом свете Кантерлот казался древним и холодным, как собственная история. Где-то внизу раздался детский смех — беззаботный, как то, что всегда переживает войны. А над этим — двое: один слишком молод, чтобы забыть. Другой — слишком стар, чтобы простить.       — Глупости всё, — подвёл итог советник. — И напрасно я надеялся, что этим всё закончится.       — Глупость. Именно это слово лучше всего описывает то, что Крысоед Амар устроил семь лет назад. Наши воины почти справились — превозмогая холод, превозмогая весь ужас Северного Простора. И что они нашли там? Они были готовы сражаться с криворогими чудищами, но не со своими. Амар, пусть и вырос далеко от Кантерлота, знал нас лучше, чем мы готовы признать. И он ударил по своим. Скажите, Целер, что это, если не битва? А если называть вещи своими именами — война. Война с Эквестрией. Не с её границами, а с её смыслом.       — Хватит, ради Светил, — резко бросил Целер. Не столько из страха, сколько из отвращения к словесной изощрённости юного лорда.       — Война против Эквестрии… Битва у Хашдэлома - это было не столкновение стран. Это была схватка идей. Голд зашёл так далеко, потому что перестал держаться за Эквестрию. Ему была нужна не слава в ней — ему была нужна Эквестрия сама. Если бы Амар не остановил его, Хашдэлом пал бы. Голд сел бы за один стол с северными выродками и перебил бы умбр — в отличие от Амара. Он боялся яков и потому стал бы их другом. Таков путь слабого полководца: дружить с тем, кого боишься. И тогда в Хашдэломе сидели бы не Амар с Дгхаганом, а Голд и Умнун Якистанский — и решали бы, как пойти на Эквестрию. Вот в чём разница между ними. Амар, как любой ксилонец, слишком горд, чтобы желать наших земель. Они, уверен, ему противны. Но вот чистые, не запятнанные единорожьей кровью снежные территории — другое дело.Голд же вернулся бы в Кантерлот не с победой, а с мечами.Судьба же, как водится, оказалась извращённой шутницей: Амар, ненавидящий Эквестрию, на время спас её, отбив Хашдэлом у Голда. А Голд не вернулся — не из страха перед позором, а потому, что давно уже не видит Эквестрию без себя на кантерлотском троне.       — Пойти на Эквестрию? Голд? Более преданного единорога я не встречал. Он не забыл бы свою родину.       — Вы так говорите, будто он мёртв. Оттого ли, что не вернулся? Он поклялся в верности — и предал. Он так и не вернулся. Он продолжает биться с умбрами. Без приказа. Без флага. Вот скажите, Целер. Кого нам бояться больше: тех, кто нам в лицо говорит «нет»… или тех, кто говорит «да» — и исчезает?»             Целер глянул на небо. Там горело солнце. Он надеялся, что его хватит ещё на день. А вот на год — сомневался.

***

Снежная Пустыня. Сопки «Крыло Пегаса». Кристальная Империя.

      Холодный ветер? Скорее, лавина, решившая проявить милость — насколько это позволял её скверный, северный нрав. Не ударила. Не сокрушила. Лишь прошлась — как могучий зверь, лениво потянувшийся среди ледяных равнин. Потоком воздуха, которого хватило, чтобы заставить дрожать даже тех, кто клялся в стойкости.       Формидал, рождённый в Фадехамине, был уверен: Северный Простор ничем не сможет удивить его. Город на пересечении горделивой Эквестрии и границы Кристальной Империи знал, что такое, когда дом утопает под тяжестью сугробов. Там не боялись замерзнуть — знали, как бороться. Он рос с этим знанием. Гордился им. Гордился тем, что среди всех солдат, отправленных с Аморе на север, лишь он один по-настоящему понимал, что такое снег. Гордился даже тем, как звучало его имя — Формидал — тяжело, будто глыба льда, врезавшаяся в лёд. Не как их лёгкие, звенящие, почти солнечные имена, будто они родились не под кровавым закатом, а в перезвоне ярмарочных колокольчиков.       Он был жеребец, шерсть которого не отличалась по цвету от снега, окружавшего его с детства. Белый среди белого. Суровый среди суровых. И всё же…       Это чувство гордости, это чувство превосходства — дрогнуло. Оно сдало, не сразу, не позорно — но незаметно, будто шерсть на морозе, не способная более удержать тепло, постепенно теряет тепло.       Когда отряд зашёл глубже в пустыню снега — не белую, нет, а серую, бездонную, с синеющей в дали на горизонте дымкой — Формидал понял: Северный Простор не был ему знаком. Он знал холод, но не этот. Он знал снег, но не снег, в котором исчезают кости.       И всё же не отступил. Даже когда страх стал сжимать ему горло сильнее мороза. Когда в глазах от пожирающего чувства безысходности все становилось медленнее и быстрее одновременно. Когда внутри, будто кто то посторонний и неведомый, рвался развернутся и спокойным шагом, не объясняясь, отправиться домой.       Он не показал этого. Не мог. Не перед ксилонцами.       Он всегда был немногословен, но его соратники пресытились им с первого дня. Быть может, оттого, что от природы высокие ксилонцы всё же казались на его фоне жеребятами. Быть может, оттого, что молчание его было слишком грозным и тяжёлым. Быть может, им было просто стыдно за свою неуместность на севере перед ним - северянином. Или боялись — боялись, что он застанет их смерть. Они уже поняли: он выживет. А выживут ли они?       Назад дороги нет.       Только вперёд. Только на Хашдэлом.       Прошло уже три месяца этого долгого, тяжёлого пути.       Светила, каким же тяжёлым он был. И вот, когда небо — вечно серое, глухое, будто потемневшая ткань — стало ниже и темнее, армия Ксилона поняла: Хашдэлом близко.       Яркий. С кристальными дворцами и домами. С фонарями, отгоняющими ночь от улиц. Слишком яркий, чтобы не подчеркнуть темень вокруг.       Темнота вокруг предвещала свет.       Формидал почувствовал сомнение — то самое, что опасно для любого солдата.       Он подумал: может статься, что придётся убивать детей. И матерей. Если повезёт — обойдётся битьём. Он не знал, какие кристальные пони. Ни какие умбры. Он слышал только о свирепых яках. Слава о тех, что несется сквозь метели, дошла даже до Фадехамина.       Он знал: Якистан так же далёк от Хашдэлома, как сам Хашдэлом от Кантерлота. И всё же… боялся. А вдруг это ложь? А вдруг яки рядом? А вдруг вступятся?       Говорили, яки — ростом на пять голов выше. И в сто раз свирепей.       Но больше всего мысли его касались самого себя. Он только теперь понял: в поисках чести и гордости… он продал себя. И получил ни то, ни другое.       «Обманули. Обманули,» — звучало в голове. Но никто его не обманывал.       Он сам вызвался. Сам присоединился к армии Амара, проходящей мимо Фадехамина. Он сам обманул себя.       — Ты. Пошли дрова тягать. У Бьега копыта перемёрзли. Из него теперь помощник — как из кантерлотца честный воин. Пошли. Не корчь рожу, — сказал лениво ксилонец. Без имени. Имени Формидал не знал. И не хотел знать. Для него у ксилонцев не было имён. Лица разные — масть одна.       Дрова уже кто то магией стянул ближе к очерченному на снегу кругу. За что этот кто то и получил по голове от одного из главных. Сил итак не много, вроде как, - в таком положении как у них перестаешь чувствовать самого себя, - так еще и магию тратить на то чтобы перетащить бревна. А если магия закончится - как еще разжечь костры в этой снежной дыре?       Формидал ненавидел эти костры. Ненавидел, как ксилонцы колдовали. Не понимал сути. Не принимал.       Он, как и всякий единорог с севера, знал лишь простейшие заклинания — те, что поднимают топор. В глухом Фадехамине не требовалось большего. А эти ксилонцы всё бормотали о чарах: что согреют, что закалят меч, что убивают быстро.       Формидал слышал. Слушал. Не верил. Но всё равно пошёл.       — Как биться, если копыта отмерзли? — хрипло бросил Формидал.       Ксилонец вздрогнул, будто не ожидал, что северянин говорит. Не то, чтобы Формидал был нем — просто тишина тяжелая и глухая будто стояла у здоровяка за спиной.       — А как бьются, когда кишки наружу? — ответил тот, без издёвки. Просто констатировал. — Отчаянно, Формидал, отчаянно.       Они молча взвалили бревно.       — Вот как оно, да? — уже тише повторил не пойми к чему ксилонец, когда плечо Формидала коснулось его впритык. И вроде бы не спросил, но всё же — спросил.       Формидал, казалось, понял, что имел в виду оранжевый единорог с треснувшей от мороза гривой. Но не мог быть уверен. Он знал по себе — слишком много мыслей лезет в голову.       Такая фраза может значить всё, что угодно. А может быть безымянный ксилонец даже не заметил как сказал это.       Будто ища ответ, он поднял взгляд на небо — чёрное, но не без звёзд.Они сейчас казались мутными разводами на камнях в бане — тусклые, чужие.       Он увидел Луну. Точнее — тень от неё. Мутную. И вдруг понял: он смотрит не на Светило Эквестрии.       Он смотрит в око Великого Дракониуса.       И тогда, как будто оправдываясь перед самим собой, прошептал:       — Обманули…