Глава 6: Крысоеды

И сказано было в Писаниях о Великом Дракониусе:

«И всякий, кто восстанет против всего живого, да знает — он более не часть Тела Великого.

Не вам судить отвергнутого, ибо суд дозволен лишь над равным.

Тот же, кто отторгнут от Дракониуса, уже наказан мерой, что выше всякого суда».

Дикие Горы. Кристальная Империя. Близ горы Святого Улкиха.

      

      — Не могу… не могу… — выл Фастран Оул, и собственный голос резал ему слух сильнее, чем ветер за полотнищами шатра.       Ещё недавно — совсем недавно — ему казалось, что он привык к северному холоду.       Мысль эта мелькнула лениво, почти с гордостью, и ровно в тот же миг холод, будто услышал, обернулся к нему лицом. Зубы начали стучать — быстро, мелко, так, что от каждого удара отдавалось в черепе. Боль не была резкой; она разливалась тупым давлением, будто кто-то медленно вбивал клин между висками.       Он бы отдал всё — хоть честь, хоть остаток веры, — лишь бы отвлечься. Но не выходило. Мир сузился до дрожи в челюсти и гула в голове.       В центре шатра тлел огонь. Не костёр — издевательство. Пара тонких палочек, которые не горели, а боролись за право погаснуть последними. Пламя дрожало, будто в судорогах, и от этого Фастрану становилось только хуже. Свет бил в глаза, усиливая мигрень. Ему хотелось подойти и дыхнуть на него — разок, чтобы задушить. Чтобы стало темнее. Тише.       — Не могу… — снова простонал он, уже почти беззвучно. — Светила… парни… я, кажется, подыхаю. Завтра… я завтра не увижу.       Голос был таким слабым, что Тиндаль — один из солдат Голда, длинношеий, вечно неуместно чистый — приподнял бровь. Не с тревогой. С расчётом. Взгляд его скользнул по шатру, будто он прикидывал, где удобнее копать, и стоит ли вообще.       Фастран знал этот взгляд.       Знал и ответ.       Если на один рот станет меньше — пайка больше не станет. Мёртвые, казалось, уносили еду с собой. По ночам. В тьму.       — Больно? — спросил Лауд Оул, его брат по отцу.       Не то чтобы в голосе было сочувствие. Скорее привычка спрашивать — так, что сам звук вопроса раздражает сильнее, чем причина этого вопроса.       Фастран не смог даже повернуть голову как положено солдату. Он лишь скосил глаза, и мир поплыл.       — Заткнись, сопля, — выдавил он. — И перестань пялиться. От одного твоего вида хуже.       — Ты что, и правда собрался помирать? — вмешался Тиндаль. — Ты хоть понимаешь, что если ты сдохнешь, нам назад тащиться придётся? В горах могил не копают.       Фастран попытался усмехнуться — вышло лишь дёрганье губ. В голове всплыли все проклятия, какие он знал, и все, каких не знал. Длинная шея Тиндаля маячила перед глазами, как кость, торчащая из мяса.       Он отвернулся. Тяжело. Медленно. Обнял себя копытом — не чтобы согреться, а просто чтобы пожалеть самого себя. Он знал: никто не смотрит.       За спиной, за тонкой тканью шатра, Голд что-то объяснял своим приближённым. Фастран не слышал слов — и не хотел. Он видел лишь движения: как главнокомандующий кивает, как размахивает головой, будто забивает невидимые гвозди в воздух.       Планы.       Горный город.       Ушхок.       Фастран знал это не из слов, а из интонации жестов. Захватить. Закрепиться. Окрепнуть. А потом — вернуться. Поквитаться. Забрать Хашдэлом у Амара.       Когда-то такие речи зажигали. Теперь они лишь били по вискам.       Семь лет.       Семь проклятых лет.       Каждый год — хуже предыдущего. Сначала от них шарахались. Потом гнали. Теперь — даже не прогоняли. Просто не пускали. Еды не было нигде. Ни в городах, ни в посёлках, ни в горах.       Фастран перевёл взгляд на сумку среди вещей. Грубая. Потёртая. Бок её был всё ещё в крови — тёмной, почти чёрной. Сняли с трупа. Он помнил.       Когда они увидели дикого умбру — бросились толпой. Страх был сильнее дисциплины. Но что-то благородное — жалкое, остаточное — всё же удержало их. Один удар. Рукоятью. По голове. Быстро.       Он помнил умбр у Хашдэлома.       Тех, что строили города.       Тонкие и крепкие одновременно. Высокие — и потому казавшиеся медлительными, словно каждое движение с запозданием доходило до земли. С ясными, чистыми мордами и огромными, холодными глазами — змеиными, внимательными. Они носили тонкие одежды, переливавшиеся кристальной вышивкой, и говорили на грубом, режущем слух языке.       Почти всегда — с недовольными выражениями, будто сам мир был им чем-то должен.       Темноволосые. И брови у них были такими же — тёмными, чёткими, словно вычерченными намеренно. Почему-то именно эти брови пугали Фастрана сильнее всего. Делали умбр не просто чужими — опасно разумными.       Но страшны они были тогда не силой и не числом.       Страшны они были тем, что были цивилизованными.       Эквестрия говорила, что на Севере живут лишь дикари.И какое же это было оскорбление — когда умбры смотрели на эквестрийцев как на дикарей.       Дикие умбры были другими.       Словно вовсе иным народом. И всё же…       Они были приземистее, шире в кости. Толще — не от силы, а будто от привычки жить, прижимаясь к земле. Их волосы походили на баранью шерсть: жёсткие, спутанные. То ли такими их делала природа, то ли в Диких горах просто некому было расчёсывать их. В прядях часто застревал пух, грязь, мелкий лёд.       Глаза у них казались туповатыми — не пустыми, нет, а именно медленными, словно мысль в них доходила не сразу. Язык — глухой, вязкий, с короткими словами, будто созданными для крика сквозь ветер, а не для разговоров. Двигались они при этом резко, дёргано, неожиданно — как звери, привыкшие к опасности, но не к порядку.       И были они бестолковы до странности.       Настолько, что сами подходили к армии Голда — из одного лишь любопытства. Будто искренне не понимали, что их видят. Будто верили, что если идти медленно и смотреть прямо, то опасность обойдёт стороной.       Так поступил и тот молодой умбра.       Тот самый, которого убили.       Самое страшное Фастран признал перед собой вчера. Он — изголодавшийся — спросил: можно ли есть умбрумское мясо.       И самое худшее — ответы. Несколько. Спокойных. С рассуждениями. С догадками о вкусе.       Их остановило не отвращение.       Их остановила память.       Как молодой умбра пытался бежать.       Как окликнул мать.       Фастран не знал умбрумского языка. Но слово «мать» везде звучит одинаково.       Он сглотнул — и желудок сжался болезненным узлом.       Кто-то из солдат недавно попытался есть кристаллы. Те самые, что жрут дикие умбры.       Мелкие, матовые, будто застывший лёд. Северяне говорили, что они дают силу. Солдаты Голда поверили.       Через день их корчило. Через два — они умерли. Желудки не выдержали. Разрывы. Кровь. Ни крика — только хрип. Кровавая пена, выходившая из их рта, возвращала эти кристаллы наружу.       Фастран закрыл глаза. Голова раскалывалась. Где-то близ центра шатра Голд всё кивал и кивал, будто ещё верил, что слова могут накормить.       Фастран молился. И Дракониусу. И Светилам. Всем сразу. Чтобы что-нибудь — что угодно — убило Голда. Прямо сейчас. Чтобы этот ритм, эти движения, этот шум прекратились.       Голд всё ещё кивал. Всё ещё строил планы. Всё ещё боялся ошибиться при осаде Ушхока.       И не видел главного.       Главная ошибка уже произошла.       Не завтра. Не у стен города. Не под ударами врагов. Она происходила сейчас.       Его солдаты голодали.       Фастран помнил деревни. Несколько лет назад. Тогда, когда они ещё не были изгоями. Когда еда была — и её было достаточно, чтобы не считать каждый кусок. Тогда проблемой была не голодная смерть, а ущемлённая гордость.       Тогда кристальные пони подворовывали у них еду.       Хлеб. Мясо. Иногда — мешок зерна. Делали это тихо, быстро, с тем самым выражением морд, будто они берут своё. Тогда Фастран лишь сжимал зубы. Тогда это злило, но не ранило. Тогда он думал: плевать. Тогда всё, что имело значение, — что Крысоед Амар победил Голда.       Теперь он ненавидел этих пони.       Он вспоминал их часто. Слишком часто. Как они убегали — лёгкие, быстрые. Как их кристальные копыта почти не оставляли следов. В его голове сцены складывались сами собой: как он догоняет одного. Как валит в снег. Как ломает шею. Как отбирает у него ту самую еду — и ест, сидя над трупом, не поднимая головы.       Теперь он понял, почему тогда было всё равно.       Потому что тогда еда не была проблемой.       Теперь армия Голда сама бы стала крысоедами — если бы крысы здесь водились. Но Северный Простор был слишком холоден даже для них. Грызуны жили лишь в больших городах. В тех самых, где голдовцев не ждали.       Фастран поднялся резко — и тут же пожалел.       Голова взорвалась белым шумом, будто внутри черепа кто-то раскачивал тяжёлый колокол. Боль была тупой, давящей, и от неё некуда было деться. В шатре воздух стоял густой, пропитанный потом, дымом и отчаянием. Он давил сильнее холода.       Лучше замёрзнуть, — подумал Фастран.       Лучше лечь в снег и дать ему сделать своё дело, чем сидеть здесь и сходить с ума.       Он откинул полог и вышел наружу.       Холод ударил сразу — честно, без уговоров. Воздух был чистым, резким, и от него на миг стало легче. Фастран глубоко вдохнул и закашлялся. Копыта плохо слушались, земля была скользкой, как отполированный камень. Он шёл медленно, считая шаги, стараясь не упасть.       И тогда он почувствовал запах.       Сначала — неуверенно. Как воспоминание. Как сон.       Тёплый. Жирный. Такой, что сразу оседает на языке и в животе.       Мясо.       Тело отреагировало раньше разума. Желудок сжался, рот наполнился слюной. Мысль пришла быстрая, грязная, пугающе ясная.       Неужели…       Он поднял голову.       У костра стояли солдаты. Несколько пони, закутанных в лохмотья, которые когда-то были формой. Котёл висел над огнём, пламя под ним было живее, чем в шатре — кто-то не пожалел дров. Снег вокруг был утоптан, будто здесь топтались долго.       Фастран остановился.       — Вы что?.. — выдохнул он.       Голос вышел слабым, надломленным. Он сам не договорил — не смог.       Солдаты обернулись. Медленно. Без злости. Без оправданий. С тем выражением, которое появляется у тех, кто слишком долго смотрел в одну и ту же пропасть.       Один из них молча взял палку и накренил котёл.       Внутри не было мяса.       Там варились кожаные ремни.       Тёмные, жёсткие, перекрученные. Снятые с одежды того умбры, которого убили в горах. Вода — растаявший снег — была мутной, с жирной плёнкой на поверхности. Запах шёл не от плоти, а от кожи, от старого жира, от всего того, что когда-то касалось живого тела.       Фастрана затошнило.       Не от отвращения — от осознания.       Они знали, о чём он подумал. И он знал, о чём думали они.       Один из солдат резко закрыл лицо передними копытами. Потом тут же убрал их, зашипев от боли — копыта были обморожены, кожа трескалась. Через мгновение он снова спрятал морду, будто стыд был сильнее боли.       Он сидел, сгорбившись, как старик, хотя был моложе Фастрана. Плечи его мелко дрожали.       — До чего мы дошли… — вырвалось у него, глухо, сквозь копыта. — До чего…       Он закачался вперёд-назад, сидя у огня, как жеребёнок, которого никто не пришёл утешить. В горле у него что-то сорвалось — сначала хрип, потом вой. Не крик. Не плач.       Протяжный, сорванный звук, полный страха.       Фастран шагнул ближе и пару раз хлопнул его по спине — не сильно, просто чтобы удержать здесь, в теле. Потом сам опёрся о его спину плечом и сел рядом. И завыл вместе с ним. Тихо. Без слов. Как воют те, кто уже всё понял.       Самая страшная мысль пришла не сразу. Она не ударила — она осела.       Еде неоткуда взяться.       Сколько бы ни говорили о чести, о верности, о знамёнах и клятвах — все они хотят жить. Все хотят есть. Не по колоску овса в день, не кожаные ремни, не кристаллы, от которых рвёт желудки. Есть по-настоящему. Хотя бы раз в три дня.       А овёс закончится. Он уже заканчивается.       И тогда однажды в котле окажется не то, что сейчас они боятся туда положить. Фастран это знал. И тот солдат знал. И каждый пони в этом лагере знал — даже если не смел признаться.       Голд знал это тоже. Он был умён. Он понимал: голодные не слушают приказов.       Просто он верил, что его солдаты — исключение.       Этого он так и не смог принять.       Исключений не бывает.