Глава 7: Утро в день переворота.

      "...И робок был тот белый хоровод — Снежинки, падая, замедлили полёт. Как будто бы Светила с высоты Страшились потревожить мёртвых сны.

Они взмывали вновь во мглу небес, Туда, где лунный гас серебряный навес, Не смея лечь на кровь и на тела, Где сталь жестоко юность пресекла..."

Лэмбент Клауд - проза времен Хашдэломского переворота.

Кристальная Империя. Хашдэлом. Хрустальный дворец.

      То утро началось так, как начинаются все дни, которым суждено войти в историю. С виду — самое обыкновенное: тот же серый рассвет, тот же холодный ветер, шуршащий в голых ветвях, те же сонные создания, спешащие по своим делам. Но ещё прежде, чем свершилось само событие, воздух уже стал другим — тяжёлым, тревожным, будто мир затаил дыхание перед ударом.       Ты ещё не знал, что жизнь твоя расколется надвое — на «до» и «после». Разум оставался слеп, но тело уже всё понимало. Это ощущалось в стылой дрожи, в глухом биении сердца, в том древнем зверином чувстве, что просыпается накануне крови, войны или предательства. Бьятуду это едва уловимое чувство вытолкнуло прочь из её покоев. Впрочем, дело было даже не в нём. Едва открыв глаза, кобылка поняла: день не задастся. Грива не слушалась, непослушные слои одежды то и дело сползали на плечо, путались, тянули вниз и никак не желали сидеть так, как обычно.       — Не могу здесь больше быть… Не могу… — бормотала Бьятуда себе под нос, чуть не плача, совсем как испуганный жеребёнок.       Наряд окончательно доконал её. Она уже направилась к шкафу за новым платьем, когда взгляд невольно зацепился за потолок, потемневший сегодня сильнее обычного.       «Солнце ещё не так высоко», — подумала Бьятуда.       Она привыкла видеть эту странную игру света лишь после полудня. Но сегодня в потолке было что-то иное. Что-то неправильное. Пугающее.       Натягивая через голову новое одеяние, путаясь в ткани и собственных лиловых волосах, Бьятуда вдруг почувствовала себя маленьким зверьком, над которым уже склонился хищник. Будто лиса нависла над норой и вот-вот раскроет пасть.       Даже после смены одежды тревога не ушла. Напротив — стала только сильнее. Не совладав с собой, Бьятуда бросилась в коридор, с грохотом захлопнув за собой тяжёлую кристальную дверь.       Мурашки бегали по спине, а горло сжалось так, что каждый вдох давался с трудом. И всё же ей пришлось взять себя в копыта, когда неподалёку она заметила принца Угхона. По правде говоря, он пугал Бьятуду куда сильнее, чем любые игры света под кристальным потолком.       Было нечто необъяснимо жуткое в его худой длинной шее, в неподвижной осанке, в вечно прищуренных глазах. Маэхша не раз говорила, что у её брата слабое зрение, но этим нельзя было объяснить тот взгляд — цепкий, холодный, словно принц видел в пони не лица, а то, что скрывалось глубоко под кожей.       Но такова уж была природа всякого ксилонца: гордость и вечный страх насмешки не позволили Бьятуде даже взглянуть на наследника умбрумских земель прямо.       Она лишь вскинула голову и присела в условном реверансе, почти не меняя положения тела. Со стороны могло показаться, будто кланялась она кому-то за окном напротив, а не умбру, стоявшему по левую сторону от неё.       Гордость — и то невыжженное до конца презрение к здешним обычаям, к собственному положению при дворе, к жизни, к которой она так и не привыкла за семь долгих лет, — всё это опустило уголки её губ в холодную, едва заметную гримасу. Что-то похожее мелькнуло и на лице Угхона.       — Ваше… — тихо, почти беззвучно выдохнула Бьятуда.       Ни сил, ни желания произносить титул полностью у неё не было. Да и говорить так, как того требовал придворный этикет, она не собиралась.       Более того — она поклонилась.       В Хашдэломе поклон считался оскорблением. Но Бьятуда всегда прикрывалась тем, что «забывает» об этом, что слишком привыкла к обычаям Ксилона, где дочери знати кланялись едва ли не каждому высокородному гостю.       Обычно после этого она принималась объясняться, изображать растерянность, прятать колкость за виноватой улыбкой. Но не сегодня.       Сегодня ей даже не хотелось делать вид.       Как и прежде, Бьятуда не подумала о том, насколько нелепо выглядит её поклон — особенно когда кланялась она в пустоту, а тот, кому предназначался реверанс, стоял позади.       Ах, Бьятуда… Она была ещё слишком юна, чтобы понимать, насколько смешно выглядит эта её напускная гордость, эти жалкие попытки уколоть королевскую кровь.       Понять ей этого не позволял стыд.       Стыд, въевшийся в тело так глубоко, что жил теперь в каждом движении, в каждом вдохе.       Ещё в Ксилоне отец стыдился показывать своих детей знатным господам. Сам Амар был пони удивительно гордым — но гордостью тёплой и честной. Такой, что не возвышает над другими, а заставляет держаться достойно рядом с любым — хоть с королём, хоть с нищим.        В нём не было высокомерия.       Он принадлежал к тем , что скорее позволят унизить себя, чем станут сами искать превосходства над кем-либо.       Но детям его этой силы не досталось.       И за это Амар карал их часто — то тяжёлым словом, то крепкой взбучкой. Он понимал, что делает только хуже, что от стыда и страха дети становятся лишь злее и упрямее, но ничего поделать не мог. С каждым годом он всё больше стыдился их… и, быть может, самого себя.       Вот и сейчас Бьятуда будто услышала голос отца — услышала, как вечером за семейным столом он сорвётся на крик, прознав, как она ведёт себя в его отсутствие.       Воспоминание это кольнуло её одновременно и обидой, и стыдом.       И потому она лишь выше подняла голову.       — Хубгча, — процедил Угхон, закатывая глаза.       Угхон не думал, что видит Бьятуду последний раз в своей жизни... как и стены родного дворца.

***

      Амар же — что было совсем на него не похоже — в то утро проснулся позже обычного. И столь же нехарактерным оказалось то, с какой поспешностью он вскочил с постели и, не разобрав толком одежд, помчался не по делам, а на поиски Иегона.       Достопочтенный Иегон нашёлся в обществе мастера Хризолита.       Уже издали Амар заметил, каким напряжённым и разочарованным выглядел библиотекарь рядом со старым умброй, и это зрелище почему-то доставило ксилонцу почти злорадное удовольствие.       «Надо же быть таким мерзким», — подумал он, глядя на Иегона.       Но странное дело — сегодня даже это не вызывало в нём привычного раздражения.       Когда Иегон заметил его и расплылся в своей липкой, заискивающей улыбке, по телу Амара вдруг пробежала почти истерическая радость. Его не разозлил ни лебезящий блеск в глазах придворного, ни сетка глубоких морщин, избороздивших лицо так, будто сама жизнь годами царапала.       Сегодня Амар пребывал в редком, почти юношеском расположении духа.       Он знал, что должно случиться сегодня.       Он — и никто больше.       Кроме Иегона.       — Мой господин… — начал старик и склонил голову набок с такой жеманной мягкостью, словно был не королевским советником, а кокетливой придворной кобылкой.       Обычно от подобного Амар лишь тяжело вздыхал бы, но теперь вместо раздражения только улыбнулся и, нарочно сведя брови к переносице, скорчил удивлённую гримасу, будто не понимал, что нашло на Иегона.       В этот миг он показался лет на десять моложе. Будто с плеч его ненадолго свалился груз последних лет.       Хризолит даже негромко рассмеялся вместе с ним.       — Милорд, — почтительно произнёс библиотекарь, чуть приподняв подбородок.       В Хашдэломе этот жест означал готовность исполнить любую просьбу господина.       — Доброе утро, мастер Хризолит. Решили сегодня дать передохнуть своим старым книгам? — легко спросил Амар.       Грудь его расправилась почти по-военному, и в этот миг он выглядел не придворным, а молодым офицером, каким, быть может, когда-то и был.       — Верно, милорд, — прошелестел Хризолит.       — И что же заставило вас решить, будто общество Иегона приятнее книжной пыли?       Едва произнеся это, Амар рассмеялся снова — уже почти неприлично громко.       — Право, Иегон обладает редким даром надоедать сильнее любой скучной книги.       Смех его оказался заразительным.       Даже Иегон захихикал, хотя, по правде сказать, смеялся бы над чем угодно, если бы это могло понравиться собеседнику. Хризолит же, хоть и не понимал причины столь хорошего настроения ксилонца, всё же искренне порадовался за него.       — Я как раз беседовал с мастером Хризолитом… — начал Иегон с важностью ребёнка, хвастающегося новой игрушкой.       — Да, это я уже заметил, — живо перебил Амар. — Уважаемый Иегон, я ведь как раз искал вас, чтобы…       — И я попросил его об одной услуге…       — Что ж, рад слышать, что во дворце всё ещё находятся пони, готовые откликнуться на ваши просьбы.       — Потому что я подумал, что Шхоумгхе будет куда безопаснее переждать в библиотеке…       И радость исчезла.       Мгновенно.       Словно её никогда и не было.       Лицо Амара застыло, потемнело, и вместе с ним помрачнели оба его собеседника.       — Что я слышу, Иегон? Хризолит? Шхоумгха? Причём здесь Шхоумгха?       — Но вы ведь сами приказали мне спрятать его сегодня в моих покоях, — поспешно затараторил старик. — А я подумал… я всё же важная фигура при дворе. Правое копыто короля!       — Разве найдётся кто правее… — процедил Амар сквозь зубы.       — Вот именно! — оживился Иегон, не замечая перемены в его голосе. — А значит, если начнут искать, сперва придут ко мне.       Челюсть Амара болезненно дёрнулась. Он не мог поверить в услышанное. Никто не способен быть настолько безмозглым и при этом оставаться советником короля. А значит, Иегон лишь притворялся.       Прикинулся дураком. Подстелил себе солому заранее. Выдал всё Хризолиту, чтобы, если замысел Амара провалится, участие самого Иегона не выглядело слишком очевидным.       — Мастер Хризолит, — медленно произнёс Амар, и от прежней весёлости в его голосе теперь веяло холодом, — о чём говорит Иегон? Кто должен кого искать? И что именно он вам рассказал?       Хризолит заметно побледнел.       Но Иегон тут же влез вперёд:       — Ничего! Ничего он не знает! Ни про кого не знает!       Он снова причмокнул губами и закатил глаза с таким видом, будто глупцом здесь был не он, а сам Амар.       — Уважаемый Иегон, право, говорил со мной весьма сумбурно… Честное слово, я… я думаю, что просто неверно его понял.       Хризолит произнёс это торопливо, почти задыхаясь. Голос его дрожал.       Но Амар-то всё понял прекрасно.       И в этот миг особенно ясно осознал, какую ошибку совершил, доверившись Иегону. Тот слишком легко согласился предать собственного короля — всего лишь за обещание сохранить свою старую шкуру. И если уж Иегон не сумел удержать язык за зубами, то почему Амар должен был сдерживать свои обещания ему?       — Да сказал я всего лишь, что ожидается нападение армии Голда. Только и всего, — важно проговорил Иегон. — И взял с него слово, что мастер Хризолит не станет распространяться об этом. Во избежание паники.       Последние слова он произнёс с особенной гордостью, старательно выделяя каждый слог, будто хвастался новой учёной фразой. Эквестрийское выражение это он выучил совсем недавно и теперь цеплялся за него при каждом удобном случае.       — Ах вот как… — устало отозвался Амар.       Он уже не сомневался: эти двое северян — пусть и разных кровей — наверняка давно всё обсудили между собой. Такие всегда тянулись друг к другу, особенно при дворе, где каждый искал своего.       Впрочем, теперь это уже ничего не меняло.       Армия Амара наверняка уже показалась на горизонте, пока дворцовая стража всё ещё считала, будто ксилонские войска лишь проходят через Хашдэлом, направляясь дальше — навстречу главной угрозе столицы, армии Голда.       Какая ирония.       — Рад за тебя, Иегон, — тихо сказал Амар. — Должно быть, спится легко, когда в башке вместо мыслей один гнилой ветер.       И, грубо оттолкнув старика плечом, делая пару шагов вперед, добавил уже жёстче:       — Шхоумгха останется с тобой в покоях. И если попробуешь снова умничать — я лично пробью тебе кинжалом суставы на ногах.       Иегон нервно хохотнул, будто всё ещё надеялся обратить сказанное в шутку.       Хризолит же переводил испуганный взгляд с ксилонца на умбру и обратно, явно не понимая, что происходит, но уже чувствуя надвигающуюся беду. Тогда Амар повернулся к нему.       И голос его стал холодным, как зимняя сталь.       — Если в вас есть хоть капля ума, мастер Хризолит, ступайте в свою библиотеку и не высовывайтесь. Иегон знает далеко не всё. Я всё же не настолько глуп, чтобы доверить ему всю правду.       Хризолит сглотнул.       — Я… я даже не понимаю, о чём вы говорите, милорд… — едва слышно выдавил он.- Да и ведь нападение голдовцев ожидалось и...       -Светила мне нужно спешить. Идем уважаемый Иегон. Мой уважаемый Иегон. - перебил Амар.

***

      Маленький Вивито всегда был тихим. Он предпочитал молча сидеть в сторонке и наблюдать за пони вокруг. Скоро он, конечно, научится читать и найдёт в книгах занятие куда интереснее, но пока буквы не желали ему подчиняться.       Вот и сейчас он устроился в кресле из бледно-голубой бараней шерсти, которой славился Хашдэлом, держал в своих маленьких, крепких, не по возрасту копытцах книгу и ловил лишь отдельные знакомые знаки.       Шхоумгха нашёл для него эту книгу — одну из немногих в местных библиотеках, написанных на эквестрийском.       Вивито долго просил научить его читать на умбрумском, но маленький умбрёныш отказывался, говоря, что хотя бы с друзьями хочет отдохнуть от уроков.       — Смотри, Вивито, какой у меня меч! — хвастливо крикнул Морэ, размахивая палкой. Кристаллы в стенах противно задрожали от его слишком громкого, ломкого голоса: он рос быстрее, чем учился говорить тише.       Вивито кивнул — так, как иногда кивал их отец: устало, будто заранее устав от любого разговора. Как же похож он был на Амара.       Аморини сидела совсем рядом с Шхоумгхой. Тот помогал Морэ сделать плащ из куска ткани, который девочка отдала из своего платяного сундучка — только потому, что с первого дня отчего-то стремилась заслужить его расположение.       Она всё поглядывала на сына Дгхагана — почти со страхом, будто боялась сделать что-то не так.       — А можно я потом надену? — спросила Аморини у умбра, и голос её, как всегда, дрожал между обидой и ожиданием повиновения.       — Только после того, как я надену, — быстро ответил Морэ, даже не заметив, что вопрос был обращён не к нему.       — Ну пожалуйста… скажи ему, Шоха… скажи… пусть я первая! — почти со слезами потребовала Аморини.       И всё испортил Кхаган — ещё один сын Дгхагана и брат Шхоумгхи. Он подошёл ближе, слишком любопытный , дёрнул за плащ. Непрочно скреплённая ткань распалась, и Аморини с криком набросилась на него, колотя копытцами. Кхаган заплакал в ответ, а потом, всхлипывая, затараторил что-то Шхоумгхе на родном языке.       Шхоумгха раздражённо бросил остатки ткани. Обменялся с братом короткими, резкими словами на умбрумском — и тот, всхлипывая, выбежал из покоев.       Едва за ним закрылась дверь, в зал вошёл Амар.       Вивито поднял взгляд. Отец шёл медленно, а под локоть держал уважаемого Иегона. Странно было видеть, как он вообще к кому-то прикасается.       — Эх, Иегон… Иегон, — тихо произнёс Амар, и стало ясно: он долго что-то вдалбливал советнику.       — Забирать его уже? — неожиданно серьёзно спросил Иегон.       Коротко. Чётко. Без привычной суеты. Будто из него вытрясли всё лишнее.       — Иди пока, посмотри в окно, — устало сказал Амар.       Иегон послушно отошёл.       Амар остался на мгновение стоять, медленно оглядывая детей. Шхоумгха поднялся первым:       — Здравствуйте, господин.       — Здравствуй, юный принц, — ответил Амар с непривычной теплотой.       Вивито отметил это с тихой, детской внимательностью: отец никогда так не говорил с родными детьми. И хорошо, что Бьятуды здесь нет — она бы заметила и не простила бы никогда.       — День только начался, а вы уже здесь шкодите? — добавил Амар, слегка прижав уши, но всё же улыбаясь.       Шхоумгха сел обратно и усмехнулся, будто понимал шутку.       — Отец, смотри! — крикнул Морэ.       — Что там? — Амар чуть поморщился, но голос смягчил.       — Меч!       — Молодец, Морэ, — сказал Амар таким тоном, что у того мгновенно пропало желание продолжать игру.       Шхоумгха попытался разрядить обстановку:       — Кхаган обиделся и ушёл. Он злится, что не знает эквестрийского, — сказал он и улыбнулся, ожидая, что все поддержат его веселье.       Амар посмотрел на него долго. Слишком долго.       — Да уж… твоя семья обидчивая, да? — тихо сказал он. — С нашими веселее, верно?       И улыбка его не дошла до глаз       — Ну, иногда, мой господин. Мои братья и сестра постоянно заняты чем-то другим, — грустно ответил маленький Шхоумгха, даже не осознавая, что этими словами невольно подтверждает нечто большее, чем просто семейную суету.       — Да и родители твои строгие, верно? — мягко произнёс Амар. — Несправедливо строгие. Словно любят тебя не так сильно, как следовало бы. Вот я, например, куда добрее к тебе, да?       Он говорил легко, почти шутливо, но в его голосе проступили странные интонации — тёплые, обволакивающие, почти чужие. Они чем-то напоминали голос Аморини, и девочка даже улыбнулась, неосознанно потянувшись к отцу. Амар этого не заметил.       — Я ведь не простой жерёбёнок, — спокойно ответил Шхоумгха. — Я должен быть готов в любой момент стать советником брата.       — Не простой, верно, — кивнул Амар. — Ты умён. Воспитан. Покладист. Твои родители должны быть мягче к тебе.       — Я всё равно люблю их, — сказал Шхоумгха просто.       — Никто и не спорит, — тихо отозвался Амар. — Скажи мне… ты бы хотел быть частью другой семьи? Например… нашей? Чтобы я был твоим отцом?       Вопрос прозвучал внезапно.       И странно — не как шутка.       В его голосе мелькнула почти детская надежда, неуместная и пугающая в устах взрослого ксилонца, привыкшего отдавать приказы, а не просить.       Вивито нахмурился.       Аморини, ничего не поняв, продолжала возиться с обрывком ткани, слишком занятая своим маленьким миром, чтобы заметить, как меняется воздух в комнате.       Иегон же резко отвернулся от окна — слишком резко, будто увидел нечто, за что можно лишиться головы, если задержать взгляд хотя бы на секунду дольше дозволенного.       Амар моргнул, словно сам удивился сказанному. На мгновение он действительно выглядел растерянным — единорогом , который шагнул слишком далеко и только теперь заметил, что под копытами нет пола.       — Знаешь, Шхоумгха… уважаемому Иегону нужна помощь в одном деле. Нужно подготовить важный документ для твоего отца. Идите с Иегоном в библиотеку.       — Но вы ведь только что сказали… — начал Иегон.       — В библиотеку, Иегон, — резко перебил Амар. — Где ещё готовят документы?       В голосе его не осталось ни тепла, ни лёгкости. Только металл.       Шхоумгха кивнул, но не сразу поднялся. Он будто пытался понять, что именно сейчас произошло — но дети редко понимают, когда взрослые перестают играть в слова и начинают говорить правду.       Иегон тяжело вздохнул — так, словно с него снимали не поручение, а часть самого тела.       Он шагнул к мальчику медленно, уже без привычной суетливой покорности.       — Пойдёмте, юный господин. Дело, как я погляжу, не терпит отлагательств.       Шхоумгха наконец поднялся.       Их шаги ушли по коридору, и вскоре тяжёлые двери сомкнулись, отсекая комнату от них, как отрезают кусок ткани от живого полотна.       Морэ первым нарушил её, резко вскочив с места, будто не выдержав напряжения, которое сам же и не осознавал.       — Папа! Смотри! Армия идёт! Наша армия из Ксилона! Мы скоро вернёмся домой? Амар не ответил сразу.       Он стоял неподвижно, и только взгляд его, медленно скользнув к окну, стал холоднее, чем кристаллы в стенах.       Амар выдохнул — коротко, почти незаметно.       И, не оборачиваясь на детей, сказал:       — Нет, Морэ.       Пауза.       Слишком длинная для такого простого ответа.       — Мы не вернёмся.       Он вышел из комнаты быстро, почти резко и на смену ему зашли несколько личных стражников Амара.       А за окном армия Ксилона продолжала двигаться вперёд — уверенно, как будто сама история уже выбрала её сторону. Но Морэ ещё не знал, что в Ксилон они уже правда не вернутся никогда. И что умереть ему предстоит в стенах этого дворца.