Часть 12

«Am I still tough enough?

Feels like I'm wearing down...»

— Nine inch nails. Discipline.

— Теперь кое-что да прояснилось, —задумчиво протянула Оливия, пытаясь определить, что именно она чувствует, разобраться, какое отношение к себе заслуживал Джеймс. Ведь от этого зависели их дальнейшие взаимоотношения. Факт того, что Солдат тоже подвергался издевательствам со стороны гидровцев, не смывал с него вину за побои. Это не её вина и ответственность. Но с другой стороны, она могла поставить себя на его место — и, откровенно говоря, это было мерзко. — Я на это надеюсь, — язвительно отозвался он. — Джеймс, что ты ещё можешь рассказать мне? — А что ты хочешь знать? Так дело не пойдёт. Оливия едва подавила желание закатить глаза. В данной ситуации нужно было прояснить как можно больше деталей, дать ей понять, с чем она имеет дело. — Как именно я должна тебе помочь? — её голос стал твёрже, требовательнее. Она поставила себе цель вынудить его к откровенности. Иначе Брока не видать. Интересно, чем он сейчас занимается? Всё ещё злится на мою безответственность или ищет с двойной злостью? За окном царила ночь. Джеймс засмотрелся на чёткое отражение луны, борясь с самим собой. Металлическая рука сжалась. Правильно будет рассказать ей всё, иначе никакой помощи не получить. Горло пересохло — не то от истощения, не то от беспокойства. Как же он не хотел выглядеть уязвимым, сломленным, жалким… Но выбора не было. — Я родился в 1917 году, ушёл на фронт Второй мировой, а дальше меня схватила Гидра… — его голос был ровным, нейтральным, как и выражение лица. Единственное, что выдавало дискомфорт, — сжатая ладонь. — Ты родился в 1917 году?! — Оливия удивлённо расширила глаза. Похоже, Рамлоу был прав. — Тебе почти сотня лет?! — Гидра создала из меня Зимнего Солдата, — продолжил он, кивнув на её негласный вопрос. — Ты наверняка наслышана о нём, верно? Будь у неё более спокойный и устойчивый образ жизни, она непременно бы сделала небольшой ресерч по Зимнему Солдату, чтобы знать, с кем имеет дело. Только вот она попрощалась с телефоном ещё летом, при знакомстве с Броком. — Во время моего заточения в Гидре я находилась в четырёх стенах и ничего не знала об окружающем мире. Я не могла о тебе знать, да и на свободе я не задумывалась… — Не может быть, что ты ничего обо мне не слышала, — он произнёс это недоверчиво, и в его голосе проскользнула едва уловимая нотка обиды. Неужели Зимний Солдат ущемлён? Барнс хмыкнул собственным мыслям. — Ты прав, — Оливия изучала его профиль, подбирая слова. — Брок рассказал мне пару фактов о Зимнем Солдате… то есть тебе, но… они поверхностные. — Дело в том, что они стирали мне память, — всё так же не отрывая глаз от окна, продолжил Барнс. — Пытали, пока я не подчинился, и в итоге это случилось. Я стал машиной для убийств. Неоновая вывеска мотеля бросала красноватые блики на окно, и Джеймсу эти подвижные узоры внезапно показались такими интересными. — А как они тебя удерживали? Я не могу это представить… – Криокамера, — ответ был коротким, как выстрел огнестрельного оружия. Он точно попал в цель — сковал душу ужасом. Охренеть. Внезапно до Оливии дошла жуткая, отрезвляющая мысль. Любопытно, если бы у белых халатов всё получилось, если бы их грандиозные планы на эту чертову супер-сыворотку оправдались, её бы ждала та же участь? Полная потеря памяти, идентичности, превращение в удобный инструмент и пожизненная прописка в ледяной криокамере? Получается, он жил одними приказами, только при необходимости его «службы» пробуждаясь и выходя в свет. А ведь я считала его безжалостным ублюдком. — В чём заключается моя помощь? — Я почти ничего не помню из своей жизни, — его голос звучал глухо, каждое слово давалось тяжело. — Помню лица людей, которых убил, но этих лиц может стать ещё больше, если я не избавлюсь от кода. — Что за код? — её невыносимо клонило в сон, но дослушать Солдата нужно. Когда он ещё так станет распинаться перед ней? — Десять слов, которые активизируют во мне солдата, — он наконец повернулся к ней, взгляд пустой, стеклянный. Вся эта ситуация отчётливо напоминала ему прошлое — рассеянную и туманную голову после пробуждения и привычный бесстрастный отчёт начальству. — Они как триггер. Я становлюсь бесчувственным оружием, готовым исполнить любой приказ. Код отключает во мне сопротивление, да всё, что можно. Если я от него не избавлюсь… — Ты всё так же будешь его рабом, — закончила за него Оливия. Джеймс нервно моргнул. Её беспощадная, но такая точная формулировка ударила под дых. Смесь накопившейся ярости, отчаянья и невыносимого стыда рвалась наружу — разгромить ничтожный номер, врезать ей по губе так, чтобы она лопнула, чтобы девчонка не посмела больше озвучивать красноречивые образы, которые резали по самому живому. Оливия, не выдержав его тяжёлый взгляд, принялась изучать свои кроссовки. Не провоцируй его. — Джеймс, мне тоже, как выяснилось, стирали память, — она осторожно стянула обувь. — Но только определённые моменты. Я помню своё детство, дядю и начало всего… но ты… если в твоём мозгу барьер, как ты вообще пришёл в себя? Это невозможно. Разве что его тоже мучают воспоминания и флешбеки. — Я встретил старого друга, — Джеймс тихо вздохнул. — И что-то во мне щёлкнуло. Начало было положено, барьер ослаб. — Стив Роджерс? — имя слетело с её губ прежде, чем она успела подумать. Рамлоу упоминал, что они были друзьями. Возможно, их встреча послужила катализатором, разрушившим блок в его голове. Нет. Джеймс не хотел говорить о Роджерсе. Просто не мог. При одном лишь упоминании его имени острая боль пронзила грудь — это как случайно задеть капризную глубокую рану: она зудела, кровоточила, и чем больше ты её трогал, тем меньше было шансов на заживление. Однако боль была терпимой. С ней Джеймс мог справиться в разы легче, чем с воспоминаниями — эти красочные картины были живыми, тёплыми, как солнечный свет, и оттого удушающими. Так ведь больше никогда не будет — братский смех, спокойные будни, безмятежный сон безо всяких раздумий на тему: а что будет завтра? Никакого страха до дрожи в коленях перед десятью проклятыми словами. — До того как я нашёл тебя, я тоже был в бегах. Посетил музеи и узнал… вспомнил многое о себе, — жестом попросил её бросить подушку и, несмотря на усталый вид, ловко поймал её. — Значит, сломать коды в твоей голове? Вот моя задача? — Чем быстрее ты свыкнешься, — он отодвинул стул и прилёг на пол, подложив подушку под голову, — тем быстрее начнём. Разговор истощил его, невольно выдернул из реальности на целую секунду, переместил в то время, когда всё было хорошо и мирно, подразнил его простотой и вернул для созерцания настоящей, паршивой жизни. — Ты должен знать, что я действительно не могу контролировать чужой разум, — Оливия сочла важным напомнить ему этот факт, чтобы он не ожидал от неё ничего феноменального, дивясь тому, как он запросто отмахнулся от темы. — Просто засни. Утро вечера мудренее. Легко ему сказать. Оливия с радостью легла, укрывшись одеялом, но увы, расслабиться не получалось. Тело помнило о синяках, которыми Солдат её наградил, оно непроизвольно напряглось. Потому она неосознанно наблюдала за ним, пытаясь уловить невербальные знаки возможной агрессии. — Хватит. — Что? — она облизнула засохшие губы. А ведь она так и не смогла купить грёбаный бальзам. Спасибо этому психу. — У тебя участился пульс, — он заявил слегка недовольно, чётко констатируя факт. Чёрт возьми, он же говорил, что в него вводили сыворотку. Значит ли это, что у него обострены все чувства? Врать она не собиралась — бесполезно. С этим мужчиной лучше быть честной. Учащённое сердцебиение, как ничто другое, напоминало ему раздражающий сегмент, раз за разом появлявшийся в его миссиях. Страх. Он мог почти учуять его, и постоянно это приводило к тому, что Джеймс боялся даже прикрыть глаза, потому что жертвы мимолётными призраками всплывали перед глазами. И чёрт возьми, ему было жаль — невинных, грешных, молодых и старых. Его руки были по локоть в багровой крови, и от неё ему никогда не отмыться. Сейчас страх Оливии ему казался напускным, лживым, словно она намеренно напоминала ему о его преступлениях, провоцируя стыд, сожаление… и это его злило. Джеймс знал, что это абсурд, но не мог с собой ничего поделать. — Страх — это естественное явление для людей. Все чего-то боятся. Я не могу отменить это в себе, особенно в твоём присутствии. Зачем я это сказала… Однако Барнс сумел удивить её — проглотил собственные тревожные доводы и молча вышел из номера, оставив её одну. Так даже лучше. Напряжение в плечах спало. Оливия погрузилась в сон. *** «Особенно в твоём присутствии». Обязательно ей напоминать о самых сильных и одновременно постыдных сторонах Зимнего Солдата? Джеймс спустил ноги на нижние ступени, удобнее расположившись на лестничной площадке. Тело требовало своё — время на отдых для восстановления, но что-то его держало на улице. Мудрым было бы переждать, пока девчонка не заснёт, и самому с удовольствием откинуться на полу. Что его держало? Спонтанное подобие галантности? Дерьмо. Ты раскрылся живому существу спустя долгое время, полоснул самого себя по душе, вспомнив о Стиве, и в ответ получил неозвученное понимание. Оно было в её глазах. Как на ладони. Слабый ветер взъерошил волосы, он заправил непослушные пряди за ухо, случайно задев жёсткую щетину. Где же он всё-таки её видел, кроме списка потенциальных угроз для устранения, который, кстати, тоже вызывал вопросы? Девчонка слаба, проста и бессильна — о ней и выяснять-то нечего. Тогда почему она показалась мне знакомой? Это не складывалось в общую картину — если бы Оливия была с ним знакома, то вспомнила бы. Может, она врёт? Но зачем ей лгать в таком положении? Что-то здесь нечисто. *** — Доктор… вы уверены, что хотите…? — Более чем. Мы потратили… и времени… сила не проявится… она умрёт… — Это ваше конечное решение…? — Не… нужно. — Ли! Очнись! — слух уловил резкий мужской голос, а плечо почувствовало сильное чужое прикосновение, которое вырвало её из кошмара. Оливия резко распахнула глаза. Первое, что она увидела, — нависший над ней Джеймс. Его холодные голубые омуты устало, но внимательно изучали её лицо. Он не выглядел угрожающе, скорее, наоборот — его лицо было выжатым, каждая линия говорила об усталости и напряжении. Несмотря на это, она боялась пошевелиться. Каждый мускул её тела словно оцепенел, и Оливия могла лишь сглотнуть ком, застрявший в пересохшем горле. Послышался настойчивый стук, и они оба перевели взгляд на дверь — он с подозрением, а она с удивлением. Джеймс отпрянул, резко сжал кулаки и направился к двери. Зная, на что он способен со своей паранойей, Оливия вскочила с постели и поспешно коснулась его плеча. Он метнул на неё предостерегающий взгляд, будто предупреждая, что расправится с ней, если его опасения окажутся верными. Знал же, что-то здесь нечисто! Джеймс раскрыл дверь, готовый набить морду кому угодно. — Боже, как вы меня напугали! — это был раскрасневшийся Мигель, который облегчённо вздохнул. — Соседи ваши дозвонились до меня и сообщили о криках. У тебя всё в порядке, Энни? — он уже обратился к самой Оливии, слегка оттолкнув Джеймса в сторону. Как чутко с его стороны. Как смело с его стороны. — Всё в порядке, Мигель! Я, как видишь, живая, просто кошмарит меня, вот я и… кричу иногда, — Оливия постаралась звучать как можно более непринуждённо. Мигель по-прежнему внимательно осматривал её на наличие повреждений. — Прошу прощения, я не могу это контролировать. Благо он со мной! — она натянуто улыбнулась и легонько ткнула локтем в бок Барнса. Тот, в свою очередь, постарался дружелюбно улыбнуться. Выходит, у него это, конечно, хреново. Мигель удивлённо поднял брови, глядя на нелепое выражение лица Джеймса, и, кажется, расслабился. — Ещё раз прости, Мигель, — виновато кивнула Оливия, пытаясь сгладить неловкость. — Тогда я могу быть спокоен? — Конечно, спасибо тебе за заботу! И за помощь тоже! — она прикрыла дверь и с облегчением выдохнула. Чёрт возьми, ну и позор! Джеймс стоял неподвижно. Наконец расслышав удаляющиеся шаги мужчины, он обратил своё внимание на Оливию. — Энни? — он скептически выгнул бровь. — Мигель не знает твоего настоящего имени? — Раньше я не стеснялась представляться фальшивыми именами, — Оливия пожала плечами и уселась на стул, анализируя данный казус. Кошмар, неосознанные крики, пробуждение. Кстати насчет него, как Джеймс меня назвал? Ли? — Что изменилось? Только недоверчивый вопрос Барнса не дал ей этого сделать, так что правильно будет развеять его подозрения правдой. А она проста и скучна. — Я перестала это делать, потому что мне показалось, что я теряю настоящую себя. Моё имя — единственное, что у меня есть. Джеймс, недолго думая, согласно кивнул и, заглянув в окно, то же сделала и Оливия. Утро. Похоже, она наконец смогла хорошенько отдохнуть: голова не раскалывалась, тяжесть в теле спала, настроение прибавилось. Чего не скажешь о Барнсе — под глазами залегли тёмные мешки, а лицо выглядело измождённо, словно он и не сомкнул глаз всю ночь. Запоздало Оливия вспомнила, как он тихо покинул номер — значит, гулял до поздна и заснул под утро, а она своим криком не дала вздремнуть. Хоть сон этого психа — последнее, о чём она должна волноваться, человечности в ней было больше, чем злобы. — Я не хотела тебя будить. Вряд ли её слова хоть что-то значили для Джеймса. Он всегда был холоден и мрачен, и отчего-то ей хотелось наладить контакт, установить связь, будь она хлипкая и иллюзорная. Может, потому что ты всё ещё его боишься? — Ты хотя бы не пыталась меня придушить. Чего? Оливия замерла с дурацким выражением лица. Её мозг лихорадочно обрабатывал брошенную фразу. Она ослышалась, или он сейчас действительно попытался её успокоить? И, что самое поразительное, с каких это пор у Джеймса появилась склонность к самоиронии? И как на это реагировать? — Ты голоден? — Терпимо, — его великолепный ответ побудил её потупить взгляд. Что значит «терпимо»? Это значит «отвяжись». — Я пойду тогда… завтракать. Сопротивление не обнаружено — можно идти. Оливия спускалась вниз по лестнице, на ходу погрузившись в долгожданное раздумье. Этот жуткий кошмар не давал ей покоя, и что-то подсказывало, что это совсем не кошмар, а сохранившийся после чистки обрывок воспоминания, которое ко всему прочему возобновлялось и восстанавливалось в памяти. С каждым разом оно раскрывалось, и если в начале диалог был еле уловимым, неразборчивым комком слов, то сейчас она могла точно сказать, о чём они говорили. Доктора говорили о приговоре. О её смерти. С такими мрачными мыслями Оливия и не заметила, как оказалась возле стойки ресепшена. — Привет, — она неловко улыбнулась, и Мигель любезно кивнул. — Знаю, это уже слишком, но ты… не мог бы ты одолжить мне несколько долларов? Я на нуле. — Погоди… — без всяких расспросов, порывшись в карманах, он протянул ей две сотни. Мигель был щедрым человеком, и ей стало не по себе. Выглядело так, будто она пользовалась его добротой. — Эй, может, тебе нужно чем-нибудь помочь? Ты знаешь, мне очень неловко брать с тебя деньги, может, мне как-то отработать их? — Раз ты сама предложила… Ты бы меня сильно выручила, заменив на пару часиков. — Да запросто! — Мне нужно съехать в соседний город, справишься? — чуть тише переспросил он, почесав подбородок. — Да, да, я всё помню! Не впервой. — Энни, ты самая настоящая палочка-выручалочка! Проходи за стойку. — Я жутко проголодалась, сбегаю в маркет и вернусь. Управившись за пятнадцать минут, Оливия вернулась под радостный возглас Мигеля в мотель и уселась на кресло за стойкой со своей провизией. Оставшись одна, она по привычке пошарила в ящиках и нашла старый, наполовину заполненный счетами блокнот. Удачно — как раз она подумывала над тем, чтобы записать тот странный кошмар на бумаге. Она чуяла, что он имеет огромное значение. Так Оливия и поступила, записывая мутные детали кошмара, заодно уплетая купленный сэндвич. О чём же халаты говорили в обрывках? — Что ты делаешь? — послышался знакомый бас над её головой, и она испуганно выронила карандаш. Мысленно чертыхнувшись, Оливия наклонилась и медленно подняла его с пола, растягивая минуты перед неизбежным — столкновением лицом к лицу с её мучителем и напарником в одном лице. — Пишу. Джеймс завис, задумчиво изучая её лицо, так что она поёжилась и выкинула бумажные салфетки в ведро под стойкой. — Хочешь сэндвич? — Оливия кивнула на ланч слева. — Ты устроилась здесь на работу? —привычно проигнорировав её вопрос, он недовольно скрестил руки на груди, и Оливия наконец смогла прочесть хоть какие-то его эмоции. О чём ты постоянно думаешь? — Нет, Мигель попросил выручить его, а взамен заплатил. Довольно хмыкнув, он прошёл за стойку и грузно присел на соседнее кресло на колёсиках, внимательно разглядывая обстановку вокруг. Вдруг взгляд его зацепился за тюбик тоналки. — Что это? — Косметическое средство. Джеймс насмешливо выгнул бровь, а она неосознанно измерила дистанцию между ними. Слишком мало. — Чтобы… — она нервно сглотнула, — закрасить синяки на шее. Люди странно реагируют. В глазах его промелькнуло озарение и… что-то ещё на долю секунды, но Оливия не успела это прочесть. — Как долго ты собираешься здесь торчать? Джеймс упорно пытался проанализировать, узнать, прочитать, что творилось в её голове. Ведь девчонка буквально не отвечала на его нахальное поведение и насмешки. Скорее, её отношение смягчилось. И что же этому виной — жалость, снисхождение или всё-таки ею движет страх? А какая тебе разница? И то верно. За стенами мотеля царила бурная жизнь — гости громко смеялись и беседовали, машины то парковались, то выезжали, а он, Джеймс, предпочёл сверлить её — хрупкую бледную девчонку пронизывающим взглядом. — Я не знаю, пока Мигель не вернётся. Джеймс, к собственному удивлению, подметил, что ждёт не дождётся той поры, когда они начнут работать над элиминацией кодов. Новизны в этом желании не было, как и чего-то необычного, если не считать двойственных чувств. Ему просто не терпится найти веский повод, чтобы незаметно заглядывать в серые глаза чаще и без затруднений находить простые слова для реплик. Мысль о возможных случайных мимолётных касаниях — будь то кончиками пальцев или мягкими ладонями — будоражила его кровь, распаляя воспалённый разум. Джеймс, громко скрипнув креслом, подаётся в сторону — подальше от Оливии, подальше от этих образов. — Как только он вернётся, мы начнём работу.