Часть 20

«Я горел, а ты пришел и обвинил меня в запахе пепла»

— Фёдор Достоевский

— Эта девушка здесь не останавливалась? — На стойку мотеля аккуратно приземлилась цветная фотография. Мигель, заинтересованно читавший газету, отложил её в сторону и расторопно поднялся с кресла. — С этим невзрачным мужчиной, — добавил второй, более глубокий голос, швырнув вторую фотографию. Мигель беспристрастно обвёл обе фотографии оценивающим взглядом, словно видел изображённых на них людей впервые. Ага, как же. Вот приветливая Эни и вот её лохматый, грубый друг. Недоумение побудило его поднять глаза на внезапных гостей, и брови немедленно взлетели в изумлении. — Капитан Роджерс?! — Говорил же, нихера с тобой не сработаемся! — Рамлоу прошипел, словно змея, с презрением уставившись на временного напарника. Прошло больше времени, чем планировалось: он рассчитывал, что сможет отыскать Оливию не позже декабря, но её и след простыл. Всё, чем они располагали, — это отрывки её мелькающей фигуры и отмороженного Солдата на жалких десятках камер. Даже сейчас, демонстрируя фотографии, они не могли определить их личности, ведь Оливия меняла имена как перчатки. Атмосфера, принесённая гостями, была настолько напряжённой, что Мигель мог пальцем дотронуться до грозовых туч, витавших вокруг. Если капитана Роджерса он знал как борца за справедливость и бесстрашного солдата, то мужчину рядом таковым назвать язык не поворачивался. Разглашать информацию об Эни прежде, чем он мог нащупать почву под ногами, казалось поспешным и необдуманным решением. — Я не обязан отвечать. Возможно ли, что его палочка-выручалочка вовсе не та, за кого себя выдаёт? Что если она попала в передрягу и, в надежде отмыться от преступления, выдала страшную тайну о его мотеле? — Это очень важно для нас. — Гуманности у Роджерса не занимать. — Стоит ли мне позвонить своему адвокату? — Мигель, сохраняя невозмутимость, порылся в кармане в поисках мобильника. — Послушайте, вы можете облегчить нам наше дело. — Стив был более чем уверен, что мужчина узнал Джеймса и Оливию; вероятно, он банально беспокоился за их сохранность. — Мой ответ остаётся неизменным. — В таком случае у тебя будут проблемы, приятель, — как и ожидалось, Брок нежничать не стал. — Мигель, прошу вас, расскажите всё, что вы знаете, потому что на кону жизнь этой девушки. Нет, Эни не могла подставить его, он слишком хорошо её знает. Значит, она действительно в опасности. — У неё будут проблемы? — Мы хотим уберечь её. Мигель внимательно посмотрел сначала на Стива, затем на Рамлоу, задержал взгляд на них обоих и только потом решился рассказать о коротком периоде их совместной работы. — О, вот ещё. Эни оставила свою книгу, возможно, она вас заинтересует. Эни? Господи, сколько у неё имён! Колючка всегда любила книги. Если чутьё не подводило Рамлоу, она обязательно что-то в нём оставила: подсказку или, быть может, записку с краткой информацией об их путешествиях. Хотя бы намёк на то, что она жива и Солдат не растерзал её в клочья. Рамлоу, если ты это читаешь, то я жива. Всё ещё! Представляешь, я умудрилась заключить сделку с Джеймсом, так что мне пока что ничего не угрожает. Я успешно взломала три кода. Не буду вдаваться в подробности, но синяков стало больше. Хотя это лишь цветочки. На данный момент мы отправляемся в Ньюарк. По моим подсчётам, там скоро будет сезонная ярмарка, всегда хотела там побывать. Надеюсь, ты прочтёшь записку вовремя и найдёшь меня. Хоть Джеймс мне и не угрожает, я всё ещё жду тебя! P.S. Прости, что отделилась в молле. Твоя Колючка. *** Внутри что-то громогласно треснуло, словно кость разбилась вдребезги, а мелкие острые кусочки просочившись сквозь кожу побежали по венам, царапая и калеча все ее тело. И самый непроглядный день в кровожадных руках Гидры мерк по сравнению с сегодняшним. После всего, что она самоотверженно делала, его гадкий поцелуй словно удар в солнечное сплетение поверг ее в черную бездну горечи. Кажется все ее лицо измазалось в грязи от его губ, она подавила желание расцарапать себе кожу. — Я подумал… Девиантное поведение, которое он так упорно подавлял, изредка маячило перед ней, и как бы она ни старалась его игнорировать, оно не прекращало гореть красной жуткой лампочкой над её головой словно предостережение. Несмотря на сухость в горле, Оливия выдавила из себя: — Что натолкнуло тебя на эту мысль? С течением времени всё так перепуталось, заплелось и затянулось: он развратил собственные мысли и не обуздал свой отвратительный порыв. Джеймс мог бы слукавить, соврать самому себе, будто не знает, что его побудило на эту тяжбу, но, к несчастью, сейчас он был чертовски откровенен. Он хотел не просто ощутить её, коснуться заветных губ, вдохнуть призрачный аромат свежей мяты, а поглотить её всю, полностью. Присвоить себе без малейшего шанса на сопротивление, испробовать всё, что душа пожелает, без разбора на насилие, взаимность и трепетность. — И как давно ты об этом думал? Как существо, непрерывно находившееся в режиме выживания, она всегда искала объяснения. Всегда была настороже, и почему-то ей показалось, что Барнс был её человеком. Вероятно, когда её жизнь висела на волоске, она соображала лучше, никаких эмоций только грусть и одиночество, подначивавшие её на движение. — С самого начала. — его слова, как наждак, прошлись по её ушам. Руки затряслись от нервозности, взгляд сделался колючим, бумажный крафт давно валялся на земле. Пробивать дно глупыми расспросами всё равно что подстрекать себя к саморазрушению, но Оливия не могла противиться порыву. Ломать, так до той поры, пока ничего не останется. — Почему? Просто почему? Джеймс сжал кулаки, в глубине души мечтая этими же кулаками вмазать себе по лицу. Давай же. Произнеси вслух абсурдную мысль, которая преследовала тебя на протяжении нескольких месяцев. Твои глаза — серые, словно холодный блеск стали, казались живыми и подлинными… Но сейчас, вглядываясь в них, он понимал, что в них нет абсолютно ничего живого. Безысходная, зияющая пустота. Нет, это бред. В ней нет ничего особенного, ни в характере, ни в теле, а все сопоставления и искры восхищения лишь игра его разыгравшейся фантазии. Скорее всего, истина банальна: дело в нём. Да, в его теле, оно нуждалось в снятии напряжения. — Физиологическая потребность. Он почти поверил тому, что сморозил, но, увы, Оливия его мыслей не читала. — А что насчёт меня? — её голос предательски дрогнул. — Ты не подумал, что… мне это не нужно? Думал. Постоянно. Желал и одёргивал себя, но я не смог удержаться, понимаешь? Не смог. Ты такая живая, Оливия. Твой мир глубже, чем кажется, и я хотел бы раскрыть его, узнать твоё мнение по каждой теме, которая меня волнует. Нырнуть в манящую неизвестность, поискать щепетильный вопрос, который тебя разозлит… и, возможно, твой ответ пойдёт вразрез с моим. Ведь Ли такая сострадающая и в ней обязательно должен быть подвох. А грязь, которую он сотворил, объяснить ей было ещё сложнее. Джеймс уже выбрал роль ублюдка и сыграет её до конца, потому что признаться в собственной уязвимости было унизительнее, чем самое отвратительное наказание Гидры. — А как же все эти объятия, поддержка и пустые беседы? Я предположил, ты хотела… Подумать только, Джеймс ничем не отличался от Ника. Скорее, он был намного скрытнее, оттого и гнуснее, ведь она никогда не понимала, что творилось у него в голове. Вот кем она являлась для него — телом. Простой девушкой лёгкого поведения, демонстрирующей всем подряд свои сокровенные раны. Мысль перетекла в ярость. Оливия считала, что помогать ему и поддерживать по мере сил было её обязательством. Без минуты замешательства она принимала его грубости и недовольства, хоронила в себе вместе со всем, что её калечило. Позволять вытирать об себя ноги было плохой идеей, особенно когда на ногах у палача тяжёлые сапоги, при каждом нажиме вгрызающиеся в гордость острыми шпорами. — Что ты несёшь?! — Оливия сорвалась на крик. — С чего бы мне думать о тебе в таком плане?! Ты, чёрт возьми, убил моего друга! — она ударила себя ладонью по груди. — Моего друга! И я, плюнув на свои принципы, пыталась тебя спасти! — Что ты заладила со своим другом?! Я даже не знаю, кто это! — здравый рассудок кричал «остановись», но он действительно не имел ни малейшего представления, о чём она говорила. Всё же её обвинения звучали так колко, яростно, вызывая стыд, что, хоть он и не был ни в чём замешан, желание защититься рвалось изнутри. Немедленно перестань, Баки! — Дарвин! Ты убил Дарвина! Ты калечил меня! Скажи, что и этого ты не помнишь! Калечил и ещё как. Мрачнее в мыслях, нисколько в реальности. — Не убивал я твоего Дарвина! — А я, чёрт возьми, тебя простила! — она никогда ещё так не жалела, что сыворотка не сработала на ней. Только сейчас, бессильно сжимая кулаки, Оливия поняла, как нуждалась в силе. Любой. Лишь бы стать с ним наравне, иметь такую же мощь, чтобы… — Я простила тебе твою натуру убийцы. Почему ты просто не признаешь свою вину?! Рот Барнса скривился от отвращения, теперь он обязан ударить сильнее. — Да кому сдались ты и твоё прощение, Оливия? — слова, как выстрел, пронзили её насквозь. — Девушка без рода, без памяти. Ты только и можешь бегать за человеком, который уделил тебе хоть чуточку внимания. Мало того, что он убил Дарвина, так ещё и стёр сам факт этого преступления. Он даже не давал ей права на заслуженную скорбь. Бездушно, хотя о чём она вообще думает? Баки ведь и есть машина для убийств. — Знаешь что, Барнс… — шаг в сторону, глубокий выдох. Грудь покалывала, но дышать стало легче с осознанием того, что она скоро отсечёт от себя его, словно заражённую опухоль. — Тебе ничего не поможет. Ты уже погряз в дерьме. Ты права. Абсолютно права. Но я не могу по-другому. — Так же, как и тебе. Правда веришь, что Броку на тебя не наплевать? Да он выкупил себе свободу, а тебя, блять, забыл. Возможно, в его словах была доля правды, но мне нужно было во что-то верить. — Заткнись. В отличие от тебя, Рамлоу не вёл двойную игру. Ты мерзкий ублюдок! Быть может ты и права, но вера — не моя сильна сторона. — Рамлоу? Не играл? — губы расплылись в ядовитой усмешке. — Он подставной агент! Задыхаюсь. Я задыхаюсь. — Я терпела твои колкости, побои, но твою желчь — не могу… — слёзы предательски подступили к глазам, горло сдавило. — Делай что хочешь, наша сделка расторгнута. Я найду Брока и без тебя. Чему быть — того не миновать. — Скатертью дорожка! Посмотрим, как долго ты продержишься. С тяжёлой одышкой, почти не чувствуя ног, Оливия добралась до ближайшего магазина. Случайно толкнув плечом прохожего, она ворвалась в общественный туалет. Пахло отвратительным, пресным освежителем — в принципе таким же, как и её жизнь. Никаких денег, надежды и помощи — всё безвозвратно вернулось на круги своя. Сейчас, наблюдая за своим заплаканным отражением в зеркале, она особенно остро поняла, как же глупо было бежать, расторгнуть сделку и лишиться своего личного защитника. Гораздо мудрее было бы остаться, чтобы в целости добраться до Брока, чтобы вновь ощутить себя в безопасности — и плевать, если ради этого ей пришлось бы терпеть Джеймса, трястись при каждом его задумчивом взгляде… Не неси бред, пожалуйста. Вдох и выдох. Ей следует взять себя в руки, в конце концов, ей не впервой полагаться на себя. Руки потянулись к крану, холодная вода слегка успокаивала раскрасневшееся, опухшее лицо, рукавами Оливия вытерла щёки, а резвые капли, урвав момент, побежали по шее. Всё могло быть и хуже, повторяла она себе под нос, поднимая глаза на зеркало, чтобы внезапно застыть. Позади неё возник статный силуэт Дарвина, прожигающий её затылок пристальным взглядом, а лицо, на удивление, было свежо, как в последний день его жизни. Чувство разочарования отступило, но прежде чем скорбь и вина одолели её, он вдруг заговорил: — Оливия? — Дарвин?! — голос предательски дрогнул. Резкий поворот назад, она ущипнула себя, чтобы убедиться, что не бредит. — Ты живой! Шмыгнув носом, Оливия осмелилась на решительный рывок вперёд. Заключив друга в крепкие объятия, она не прекращали гладить его по спине, словно боясь, что он вот-вот растает на глаза, как мираж в пустыне. Облегчение накатывало волной: он живой, здоровый, а главное — его смерть больше не лежала на её совести, и теперь казалось, что всё должно встать на свои места. Сейчас Дарвин завалит её фирменными шутками, чиркнет зажигалкой и затянется сигаретой. Но где-то под рёбрами непрерывно кололо странное чувство паранойи, то самое, которое она упорно игнорировала с Барнсом. Погодите-ка… а как же?.. Она ведь своими глазами видела кровь и бездыханное тело. — Дарвин, что случилось? — она быстро отстранилась, с нарастающим подозрением изучая его фигуру. — Я думала, ты… — Недалёкая, — он совсем по-дружески похлопал её по плечу, останавливая поток сбивчивых слов. — Ты всегда была такая недалёкая. Оливия даже не успела моргнуть, как тонкая игла вонзилась ей в шею. Боль была острой, мгновенной — как и действие инъекции. Мир вокруг сжался до узкой точки. Боль, предательство и облегчение смешались в хаосе ощущений, она провалилась в темноту. — Хайль Гидра! *** С губ вырвался нечленораздельный стон, веки распахнулись, лихорадочная попытка пошевелить руками была награждена неприятной ломотой в плечах. Конечно, по классике она была привязана к стулу. Оливия без энтузиазма осмотрелась вокруг: тесное сырое помещение без окон, с тусклым освещением, и что-то подсказывало это захолустный подвал. Руки связаны за спиной, узел на удивление крепкий, но из упрямства она судорожно задёргала его. Чёрт, ничего не помню. Ярмарка, липкий поцелуй Барнса и… Дверь почти бесшумно раскрылась, в помещение вошел до боли знакомый мужчина. Вспомнила. — Дарвин? — Оливия выпрямилась насколько позволяли путы и вскинула голову. Сердце забилось быстрее, ударяя по перепонкам, она понятия не имела, какого чёрта здесь происходит. — Никакой я не Дарвин, милая. — он произнёс это настолько холодно и высокомерно, что у Оливии засосало под ложечкой. Дотошно прилизанные волосы, чистая чёрная форма и боевая стойка никак не вписывались в её представление о друге. Всё говорило за себя, это был совсем другой человек. А точнее — мужчина, умеющий принимать любые личины. Оливия усилием воли подавила желание прикрыть глаза на секунду, принять озарившую её истину, выиграть хоть немного времени, чтобы решить, что делать дальше. — Значит, всё это время… И ведь она знала, к чему могла привести бессмысленная привязанность, но всё равно безрассудно предпочитала оставаться в прачечной. Все те тёплые моменты жизни, связанные с Дарвином, оказались наигранными, злорадными плевками в её лицо, которые она с радостью принимала. Да что там, благодаря выбору в пользу временного комфорта сейчас ей грозила неминуемая смерть. Поправочка. Смерть — это если повезёт. — Было сложно, — снисходительно добавил мужчина, подходя ближе, — выслеживать тебя с каждым годом становилось всё труднее. — Рука, обёрнутая в перчатку, ненавязчиво повернула её голову, — К тому же ты довольно подросла, да и внешность слегка изменилась. Но ты предоставила мне идеальную возможность. Оливии было плевать на многословные прелюдии, она глубоко увязла в собственной голове. Воспоминания о недавней ссоре всплыли в памяти и заиграли новыми красками. И ведь главное Барнс оказался чист, он не обманывал и наверняка даже не встречал Дарвина. Её тягучие переживания и беспощадное самобичевание — всё это было напрасно и безвозвратно, а мысленная клятва и прощение оказались нелепыми и абсурдными. Тело пробила мелкая дрожь, во всяком случае, это лучше, чем истеричный смех. Несмотря на прохладу в помещении, ей катастрофически не хватало воздуха, грудь горела, а скованные руки разжигали панику. Смерть всегда была близко, она просто привыкла к этому и не почувствовала её присутствия. Ведь, что ни говори, человек ко всему привыкает. — За время совместной работы с тобой я почти поверил, что ты пустышка, — мужчина оскалился: его явно задело, что его слова пропустили мимо ушей, но слово «пустышка» уже редко её ранило. Слышала она его не впервые. — Мне надоело повторять, что я бессильна. — Я тоже так думал. Но появление Брока всё объяснило: ты должна быть особенной, раз он ввязался. — Конечно, — устало вздохнула она, — Оливия Роу. Найти и устранить… Мужчина замер, его глаза сверкнули острым блеском, и внезапно с губ сорвался злорадный, раздражающий смех, проникающий прямо под кожу. Нет. Никакого Дарвина нет. Она вообще не знает, кто он. — Ты что, всё ещё не поняла? Никакой Оливии Роу не существует. От его слов в груди что-то ёкнуло, будто под ногами провалился пол, и она повисла над пустотой. — Как же? — её плечи непроизвольно поникли. — Зимний Солдат сам меня так назвал. И вдруг до неё дошло: никто не придёт, никто не выручит — даже Барнс. Каждое слово, каждое движение мужчины теперь могли играть с её разумом так, как ему заблагорассудится, извиваясь в голове и оставляя следы, от которых некуда спрятаться. Из-за глупого стечения обстоятельств он был свято убеждён, что она настолько коварна и сильна, что сумела подчинить разум Солдата. Отрицать не имело смысла, исход один и тот же, над её душой и телом вновь будут издеваться. Плевать. Так даже лучше. Оливия слишком долго лелеяла иллюзию защитника, слишком быстро привязалась к Баки и Рамлоу, цепляясь за них, как за спасательный круг. Пора столкнуться со своим охотником лицом к лицу. Смерть больше не шла за ней по пятам, она стояла здесь, напротив, ухмылялась и играла с её предрассудками. Бег закончился. Больше некуда нестись. Оливия сама встанет с колен, если потребуется, замарается кровью по чёртовы локти, превратится в то, что больше всего ненавидела, но выиграет себе жизнь. — Он не был допущен к информации. Теперь ближе к делу, — мужчина навис над ней, впиваясь в неё прожигающим взглядом. — Как ты это сделала? Сейчас узнаешь. Верёвки держали Оливию крепко, спинка стула не давала откинуться назад, но голову ей никто не фиксировал. Она рванулась вперёд и ударила его лбом прямо по губе. Удар вышел глухим и удачным, судя по тому, как мужчина отшатнулся, прижимая ладонь ко рту. — Просто ждала, пока ты наклонишься. Её губы расплылись в довольной улыбке. А ведь не стоило бояться смерти, шлейфом тянувшейся за ней. Всё это можно было закончить ещё давно. Я не просто выживу. Я убью его. Сделаю так, чтобы он исчез, растворился, словно пепел, смытый дождём. Его смерть не принесёт ей садистского наслаждения, долгожданного умиротворения или сладкого послевкусия мести. Нет, этот акт насилия принесёт ей уверенность. Она ощутит это не сразу, не так ярко, как триумфальную победу или горечь от потери. Это будет чувство, высасывающее из нее всю тяжесть, проникающее глубоко к самым заплесневелым оковам, чтобы срубить их раз и навсегда. Те самые, которые шепчут, что каждая попытка освободиться тщетна, что судьба предрешена, а роль ее — быть жертвой. Я убью тебя.