Часть 21

— Ты не меняешься, — мужчина медленно вытер губы перчатками, качая головой. — Всё борешься. Знать бы ещё, за что. Оливия стиснула зубы. Если бы он только знал, как часто её посещала мысль о том, чтобы сдаться. Отдаться в объятия Гидры, но каждое столкновение, как удар плетью, отрезвляло, напоминая об издевательствах в камере, и побуждало с неожиданной силой бороться. Бороться за свою жизнь. — Ты ублюдок. И гореть тебе в аду. Мужчина и бровью не повёл, напротив, он приблизился к ней, потирая ладони в предвкушении. Помещение вдруг показалось ей таким крошечным и тесным, словно оно норовило размозжить её в жалкую кашицу. — Ты не представляешь, скольким я жертвовал, чтобы найти тебя, не понимаешь, как долго я этого ждал. Отвечай, как ты его приручила? Все это время они искали меня, полагая, что во мне есть сила. Как же глупо. Разве я бы не воспользовалась ею при первой же минуте? — Никак! Никого я не приручала! Яростный крик эхом раздался в помещении, резко контрастируя с сдержанным поведением мужчины. — Я помню тот день. Твоя сила долго не проявлялась, в итоге мы, отчаявшись, отправили тебя в камеру к Солдату. — Что? Голову резко прошибло током, обрывки воспоминаний связались воедино, заполнив все пробелы. — Доктор Эдвардс, вы уверены, что хотите отдать её на растерзание Солдату? — Более чем. Мы потратили на это столько ресурсов и времени, что если её сила не проявится даже при таком стрессе — значит, она умрёт. От рук Солдата. — Это ваше окончательное решение? Значит, я могу предупредить кураторов, разбудить Зимнего? — Не «можно», а «нужно». Внезапный удар в грудную клетку вернул её в реальность, с размаху опрокинув вместе со стулом. Голова закружилась от сильного удара о бетон, волна тупой боли распространилась по телу, вырывая с губ глухой стон. Превозмогая неудобства, Оливия закинула ноги на спинку стула и, упираясь ими, попыталась подтянуться выше, чтобы снять руки со стула и освободиться. Воспоминание продолжилось. Ноги дрожали после электрических разрядов, на запястьях и лодыжках остались синяки от кожаных ремней. Оливия болталась в руках двух агентов, которые буквально тащили её измученное, дезориентированное тело. Собственная голова казалась тяжёлой, поэтому она неосознанно склонила её на чужое плечо — за что её встряхнули. Грубая хватка на предплечье точно оставит след на коже. Послышался щелчок. Агенты буквально втолкнули её в камеру и закрыли за ней дверь. Оливия приземлилась на колени и локти. Грязно, унизительно и холодно. По телу пробежала мелкая дрожь, она медленно поднялась, чувствуя каждой клеточкой своего тела последствия электротерапии. Стены были из матовой стали, свет ламп ярко скользил по ним холодной дорожкой, а кое-где виднелись внушительные вмятины и царапины. Необычная камера… Такое назойливое чувство, будто здесь кого-то держат. Кого-то бешеного, или, возможно, больного с невероятной силой. На нее упала тень. Оливия подняла глаза и, к своему ужасу, столкнулась взглядом с неприветливым мужчиной. Натренированный мозг лихорадочно начал анализировать его внешность: крупное телосложение, высокий рост, строгие черты лица и что самое жуткое… Металлическая рука. Его проницательные глаза смотрели с угрозой, да так долго и мучительно, что ей хотелось закричать. Уморительно, но проявить свой голос ей было еще страшнее. — Дело в том, что каким-то чудом отключилось питание. Система дала сбой, двери автоматически разблокировались. Солдат воспользовался моментом вырвался наружу, калеча всех подряд. А тебя в тот момент уже не было. Это был хитрый ход. Но он так и не сказал, что именно ты с ним сделала. Мужчина внезапно присел напротив, нахмурив брови, побудив Оливию затаить дыхание. Ее осенило — это был билет на тот свет, он сейчас ее прикончит без особых усилий. Почему-то идея попытаться дать отпор показалась ей очень и очень бессмысленной. Пусть убивает, и что с того, что она уже давно не видела солнечный свет? Ведь это даже к лучшему, она совсем не помнит какого это быть свободной и значит не будет скорбеть по тому что теряет. Серые глаза упрямо смотрели в чужие и, что странно, они показались ей такими же вымученными. — Тебя тоже пытают? — неожиданно сорвалось с ее губ. Мужчина слегка приподнял брови, как ей показалось, в удивлении. Помедлив, он вкрадчиво спросил: — Тоже? Невероятно! Вот о чем твердил Барнс, вот что за куски воспоминаний не давали ему покоя. Они однажды встречались, в той гнетущей камере, куда она была сослана на погибель. Поразительно, но даже тогда он безответно влюбился в нее, сохранив в памяти ее образ. Их давний глупый разговор приобрел новый оттенок. — Я тебя знаю. — И что ты знаешь? — Не знаю. Красный Чтец — это сплошное недоразумение, абсурдное стечение обстоятельств, породившее в Гидре легенду о подопытной с феноменальной силой — подчинением разума. Гидровцы так отчаялись с её делом, что им не составило труда поверить в то, чего не было. Вся таинственность этой истории была выдумана ими самими, а потеря Барнса и разгром базы лишь укрепили их веру, цепляясь за неё как за надежду. Баки всё это время был прав, и даже вспоминать его в мыслях было горько. Выбор в пользу независимости был долгожданным, однако осознание того, как легко он расстался с ней, было не менее болезненным, чем удары Эдвардса. Врать не имело смысла: она к нему привязалась, Барнс был к ней близок, и если не мировозрением и характером, то хотя бы травмирующим прошлым, которое их связало. Чёрт возьми, всё проясняется. Оливия помнила тот роковой день, тот самый момент, когда её сознание, будто после долгой зимы, внезапно пробудилось. Веки распахнулись, с губ сорвался болезненный стон, затылок отдавался ноющей болью. Что-то было не так. Что-то тяжёлое, неподвижное лежало на ней. Резко оттолкнув с груди тяжесть, она с ужасом застыла — это было тело агента. На её животе расползлось что-то мокрое, липкое и густое, пропитавшее ткань майки. Оливия взглянула вниз и почувствовала, как воздух вырывается из её груди. Майка была пропитана кровью, но не её. И тогда взгляд упал на собственную руку, которая всё ещё держала пистолет. Оливия не помнила, как взяла его. Не помнила, как нажала на курок и что происходило до этого. Единственное — в её голове стоял выстрел, который отозвался в воздухе эхом, а после — темнота. Вокруг был хаос: она была снаружи камеры. Выстрелы, крики, металлический лязг, мигающий свет — всё сложилось в одну догадку. Оливия поняла, что произошло: на базу кто-то напал. Так, по крайней мере, говорило её тело — безрассудное, инстинктивное, готовое к бегству. Это был её шанс! Она не помнила, как оказалась вне камеры, только обрывки туманного диалога и адская электрическая боль, пронзившая её тело. Оливия бежала, не зная себя, в поисках выхода и остановилась только тогда, когда мышцы ног начали сводить судороги, а дыхание стало резким. Она оказалась на дороге, под покровом ночи, когда её осенило — она была на свободе. Раз она сбежала однажды, то вырвется и вновь. — Так ты и есть Доктор Эдвардс. — Руки уже почти развязали узел, когда его тень упала на неё. Ещё бы чуть-чуть, и она была бы свободна, но расчётливый пинок в рёбра оглушил её. Оливия дернулась всем телом, доставляя рукам нестерпимую боль, но не произнесла ни звука, прикусив губу. Внутренний стержень не давал ей смириться с положением, она твёрдо верила, что поднимется. Встанет с ним наравне, вцепится ему в лицо и отразит на нём всё, что испытывает к нему, расцарапав лицо, чувствуя кровавое месиво под ногтями. — Мне нужны ответы, а не туша. — Гори в аду — Как думаешь, — лениво протянул он, — какое наказание уготовано на том свете убийце собственной матери? — Что?! Голова закружилась, а лицо исказилось в недоумении. Очередной злорадный смех озарил помещение, чем она и воспользовалась, чтобы наконец освободить запястья. Увы и ах, встать сил не нашлось. В этот миг Эдвардс опустился на корточки прямо возле её головы, ехидно глядя в серые глаза, выискивая в них липкое сомнение или, быть может, парализующий ужас. Но, к искреннему удивлению, он не лицезрел ничего подобного, только ледяное недоверие. Эдвардс впервые нахмурился. — Неужели ты не помнишь, а? — он по-хамски сжал её щеки. — Жалкое создание. Оливия вынужденно смотрела на Эдвардса и вдруг почувствовала, что в его взгляде не было привычной насмешки и лжи. Там не было того фальшивого блеска, которым он обычно прикрывал свои слова. Его глаза были спокойны и уверены, и именно это, как нож, пронзило её. В этот момент ей стало ясно: Эдвардс не врет. Это была не игра. Оливия не могла поверить, что так запросто принимает этот факт; слёзы появились не от жалости к себе, а от осознания: правда была здесь, в его глазах, и она не могла её отрицать. Эдвардсу же было плевать на душевные терзания, он с размаху влепил ей пощёчину, всем своим видом показывая, что не собирается давать поблажку. Пощёчина оказалась болезненнее истины, ибо сопровождалась унижением — удары наносил тот, кого она считала родным. Тот, кто был причастен к убийству её родни. — Ну же, сохраняй хладнокровие. Мне нужно, чтобы ты мыслила трезво. — Получается, дядя Бенджи это… — конец предложения осекла вторая пощёчина. — Давай так: ты отвечаешь на мой вопрос, а я на твой. Сделаем беседу интереснее. Отвечать естественно было ни к чему, Эдвардс целиком и полностью владел ситуацией. — Как ты подчинила Зимнего в тот день? — он поднялся, совсем не обращая внимания на то, что её руки свободны. — В вашу первую встречу. — Не помню, — она приподнялась на локтях, лихорадочно осматривая помещение на наличие любого оружия. На лице Эдвардва промелькнуло раздражение, быстрым движением он наступил на ее шею ногой, приковав к земле. Оливия изо всех сил пыталась оттолкнуть его, с омерзением хватаясь за грязный ботинок, чувствуя, как страх накатывал с новой силой. Если не играть по его правилам, если он поймет, что она бесполезна — он убьет ее! — Я взломала код и заменила его на новый. — А именно? — Я смогла изменить триггеры. — Так бы и сразу. — Эдвардс отступил назад, позволяя ей наконец опомниться. Больше всего на свете она хотела наброситься на него, но вопросы в голове не давали ей покоя. — Твоя очередь. — Дядя Бенджи… его не существует? — Удивительно, как ты умудрилась выжить с такими дырами в памяти, — сказал он, и в голосе слышалась холодная насмешка. — Дядя Бенджи реальнее всех вместе взятых, роль твоего опекуна играл Александр Пирс. — Тот, который… — Именно. Он мёртв. — Это был Пирс? Пирс спрашивал: «Как меня зовут?» — Моя очередь. — Мне плевать! Говори! — Скоро прибудет подмога, и я буду разговаривать с тобой по-другому, — Эдвардс предпочёл не настаивать на своём. — Пирс хотел стереть твою память окончательно, убедиться, что ты действительно забыла, как к нам попала. Что ты действительно веришь в подсаженные воспоминания. — Значит, приюта не было?! И мои… мои родители живы? — Еще ребенком ты была похищена вместе с матерью. В вас обоих ввели сыворотку. — Зачем?! — Всё просто. Никакой Оливии Роу нет, — его голос стал мягче, но от этого ещё более опасным. — Звать тебя — Дейзи Рамлоу. Рамлоу… Его слова звучали как град камней, обрушившийся на неё. Оливия вдруг осознала, что земля под ногами не просто треснула, а провалилась в бездну. Проклятый Эдвардс говорил беспристрастно, словно рассказывал о погоде или каком-то незначительном событии, и это отношение вселяло в ярость сильнее, чем унизительные пощёчины. «Пирс хотел стереть твою память окончательно…» — говорил он, и она слышала каждое слово, но не понимала, что с ними делать. Она слышала их как шум, как гул, как эхо далёкого грома. В ней кто-то надрывно плакал, наверное, Дейзи, девочка, так и не успевшая расцвести перед тем, как умереть. Дейзи горько оплакивала свою жизнь, которой не было. В голове будто что-то заклинило, ярость приказывала действовать. В мгновение ока ее рука сомкнулась на спинке стула и, не думая, с размаху ударила им Эдвардса по голове. Удар был быстрый, внезапный как вспышка, тот даже не успел понять, что произошло. Эдвардс рухнул на пол из виска потекла кровь, он растерянно моргнул не в силах подняться. Оливия нависла над ним приставив ножку к его горлу, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит от шока. *** Ядовитые слова сорвались с языка Баки так просто, но ему было так тяжело смотреть ей вслед. Взгляд невольно упал на жестоко брошенный крафт, сердце заколотилось в бешеном ритме. Что-то резко сузилось на висках, затылке и над глазами, вызывая головокружение. Взгляд вернулся к земле: из смятого крафта высыпались блестящий термос и чайные пакетики. Брошенные, ничейные, словно напоминание о его подлом поступке, они полоснулии по совести. Дыхание перехватило, смысла поднимать их не было, и Баки запоздало схватился за горло, будто это могло ослабить удушье. И все-таки роль жестокого солдата в беспамятстве подходила ему лучше, нежели роль порядочного напарника. Джеймс так долго пробыл в цепких лапах Гидры, подчиняясь их малейшим приказам, по кусочкам стиравшим его волю, что, откровенно говоря, забыл, каково это — брать ответственность за свои поступки. Уметь совладать со своим резким нравом, бороться с собственными демонами и видеть различие между обсессивностью и чувствами. Баки так жаждал и одновременно страшился до дрожи в коленях того, что испортит их хрупкое взаимопонимание, что, похоже, сам ускорил этот процесс. Потому идея сорваться с места и броситься ей вслед показалась такой бессмысленной. Вина, точно змея, обвила горло, позволяя ему испробовать собственный яд, свое едкое порождение — безответственность. Глаза, за которые он цеплялся как за надежду, глаза, служившие примером внутренней храбрости и силы, внезапной пустотой выбили из него дух. Лучше оставить ее в покое, позволить уйти, чем догнать и беспомощно разинуть рот, столкнувшись лицом к лицу со своим крахом. Решительно развернувшись, Баки столкнулся с ослепительным блеском стали, глаз его дернулся. Металлическая рука яростно выбила стекло машины, сокрушительный треск резанул слух. Он не мог заставить себя, не мог даже найти хоть одну причину, по которой должен был сесть за руль, забыть ее, притвориться, что ничего не было. Второй удар пришелся по стали. На что ему сдалась машина, если его спутником станет абсолютная тишина и грызущая совесть? Третий удар — звон стекла. Люди на парковке испуганно уставились на озлобленного мужчину, потерявшего контроль. Корпус «Шевроле» украсили глубокие вмятины, но даже это не заглушило страдания. Баки отвлекся на долю секунды, пытаясь осмыслить настоящее, однако внезапно привидевшийся образ Ли на стали рассек его намерения. Физиологическая потребность… зачем он только это сказал, как он, черт возьми, пришел к тому, что обидеть ее показалось лучше, чем показать свои чувства? Играя ублюдка, он ничего не добился, лишь создал пропасть между ними Нет. Еще не поздно, он может изменить исход событий. Он опустится во все тяжкие, но докажет самому себе: его разум крепок, а значит, свои чувства он способен обуздать и превратить во что-то светлое, нежное… живое. Джеймс, не зная себя, побежал за ней. *** — Вы больные… больные сволочи. — вопреки решительности руки Ли мелко подрагивали. Вся эта заваруха ради двух подопытных казалась пиком абсурда. — Твой отец втайне создал семью — это было против нашей воли. К чему нам агент, который не отдаётся на полную? К чему нам агент, которого можно запросто разжалобить? — Так это наказание? — Называй, как хочешь. — Как хочешь?! Замахнувшись, Оливия врезала ему по рёбрам. Адреналин стучал в висках. Факт того, что Гидра лишила её права на счастливое детство и нормальную семью, для них не значил ровным счётом ничего. Это не было потерей, трагедией или виной, всего лишь несущественной деталью, вроде иголки в стоге сена. Их не интересовали сломанные жизни, украденные годы и разрушенные судьбы. Для них имело значение только одно — грандиозные планы, упоительный процесс и результат. Всё остальное можно было вычеркнуть. Малодушные ублюдки. Присев на корточки, она обратилась к нему: — Ты конченый идиот, если думал, что с моей помощью вернёшь Гидре силу. Ответ был на поверхности, но ты его упорно игнорировал. Во мне нет никаких сверхсил. Я, как ты выразился, пустышка, а значит, все твои усилия — насмарку. Эдвардс изменился в лице, будто острая боль при вдохе и выдохе перестала иметь значение. Разочарование. Она всегда была сплошным разочарованием. — Тогда я ничего не теряю, — прохрипев, он резко вскочил и повалил её на пол. Холодная поверхность заставила кожу покрыться мурашками. Мужские руки в перчатке твердо обхватили её за горло. — Где Солдат? — лицо его скривилось от ненависти. Кажется Эдвардс уловил, что контроль ускользает от него. — Не добьёшься… — напряжение стало сильнее, она запнулась. — Джеймс бросил. Он не придёт за мной… Послышадось свирепое рычание. Похоже, это конец. Кислород постепенно покидал её тело. Где-то совсем отдалённо донёсся глухой взрыв, а следом — тяжёлый, уверенный топот сапогов. Звуки накатывали волнами, будто сквозь воду. Уже почти теряя сознание, она заметила, как темноту внезапно разрезал резкий луч света, ослепляющий, беспощадный. Он скользнул по лицу, дрогнул, задержался. Несколько таких же лучей вспыхнули рядом, выхватывая пространство из мрака. Хватка исчезла, пальцы поспешно соскользнули, словно их и не было. Жадный вдох и выдох. Тело стало невесомым, а глаза сами закрылись, подчиняясь накатившей темноте. Вздрогнув от холода, Оливия с трудом разлепила веки. Сознание возвращалось рывками, будто прося ее поспать еще немного, не насытившись отдыхом. Первым пришло удивление: она лежала на чем-то мягком, а после комната медленно обрела очертания. Чистые бледно-желтые стены без единой царапинки, из окна слева открывался безмолвный заснеженный пейзаж, откуда солнечные лучи лениво скользили по чистому полу. Пахло антисептиками и таблетками, как обычно бывает в больницах. Взгляд зацепился за тонкое белое одеяло, а затем переместился вправо. Оливия затаила дыхание. Прислонившись к спинке стула, скрестив руки на груди, тихо посапывал он. — Рамлоу… — голос сорвался, царапнул пересохшее горло, прозвучал глухо и почти беспомощно, но этого оказалось достаточно. Он резко дернулся, словно его вырвали из кошмара, и в ту же секунду уставился на нее широко распахнутыми глазами. В них мелькнула паника и сразу вслед за ней облегчение, такое сильное, что оно почти сбивало с ног. — Очнулась! — выдохнул он, и губы сами собой расплылись в теплой улыбке, в которой дрожало слишком много эмоций. Брок немедленно поднялся и крепко заключил ее в объятия, словно боялся, что, если отпустит, она снова исчезнет. В безопасности. Оливия наконец-то была в безопасности. Брок сжимал ее в цепких объятиях, и больше ничто не могло напугать ее. Однако вместе с долгожданным воссоединением пришло и другое, то, что она сдерживала слишком долго. Слезы выступили внезапно, горячими дорожками скатываясь по щекам, и с каждой секундой ее отпускали страх, боль и то одиночество, в котором она застряла. Оливия уткнулась лицом ему в грудь, позволив себе проявить слабость, потому что теперь могла. Потому что знала: Рамлоу поддержит. Рамлоу и есть родня, та, которую она отаянно лелеяла в мечтах. Живой родной отец. — Я хотела убить его… — всхлипывая, призналась она. — Знаю, — только и сказал он, аккуратно пригладив ее по волосам. — Я знаю. Рамлоу самому было неприятно видеть ее такой подавленной и беспомощной. Больше всего на свете он боялся, что она сломалась, и с замиранием сердца вслушивался в ее слова. — Мне было страшно. Очень, — она шмыгнула носом, не стесняясь этого жалкого, предательского звука. — Я хотела убить его. Ни сейчас, ни в будущем ее не постигнет сожаление об этом жестоком желании. Оливии совсем не было стыдно за свой животный порыв к насилию. Нет. Ей чертовски нужно было сказать это вслух, раскрыть кому-нибудь собственные переживания в момент опасности и услышать ничто иное, как одобрение, тривиальный знак поддержки, чтобы на душе стало легче. И Рамлоу это понимал, он плюнул на собственную неприязнь к слезам, на угнетающее чувство вины и неловкость, чтобы пойти к ней навстречу. Навстречу Оливии. — Все в порядке. Я здесь с тобой. Все кончилось, колючка. Это было то самое долгожданное воссоединение, о котором он не смел даже надеяться, не то что мечтать. Брок слишком хорошо знал цену мечтам, они всегда оборачивались чем-то непоправимым, взять хоть его сраную службу, обернувшуюся катастрофой. Потому он выжег в себе надежду вернуть семью, похоронил ее вместе с образом дочери, которую считал потерянной навсегда. Даже ему, беспринципному солдату, прошедшему места, где человек изменялся до неузнаваемости, где стирались границы морали и принципов, было страшно представить, через что ей пришлось пройти. Рамлоу знал: такое выдерживают не все, лишь те, в ком есть внутренняя сталь, блеск которой он увидел в ее глазах с их первой встречи. Ни унижения, ни пытки, ни одиночество не могли сломить ее дух. Она проигрывала, плакала, разбивалась, но упрямо боролась. Это была его награда свыше, возможность искупиться за свое пренебрежительное отношение, юношескую беспечность, игру на два фронта и прошлое. Брок потерял Дейзи, но обрел Оливию. Которую ни за что не потеряет. *** Темнота обволакивала его сознание, даря долгожданную безмятежность, как вдруг явился ослепительный луч света, пронизывающий насквозь, считывающий все сокровенные тайны. По телу Барнса пробежала дрожь, которую он мгновенно скрыл. Внезапно под ладонями появилась нежная кожа, которую он сжал её до боли, и из груди сорвался приглушённый стон. Кажется его руки вцепились в тонкую талию, а губы шептали что-то бессвязное совершенно бредовое в перерывах между поцелуями. Аромат свежей мяты дурманил, тянул за черту в самую бездну греха, словно якорь. Баки весь горел, блуждая по женскому телу ладонями, терялся в ощущениях, но не она. Ни единого звука, ни цельной картины — туман проглатывал последовательность действий. Единственное, что он отчетливо ощущал так это как эйфория разливалась по венам и странное неприятное предчувствие. Живо прильнув к оголенной коже, в попытке почувствовать чужое тепло Баки вдруг обжегся холодом. Туман рассеялся, руки обвисли в воздухе, а перед лицом возник пустой взгляд серых глаз. Джеймс очнулся от кошмара в лазарете, весь вспотевший и нервный, в этот же миг ворвался Роджерс. Но преждче чем он успел что-либо вымолвить, Барнс опередил его. — Ты предлагал полететь в Ваканду, — его голос был решителен. — Я согласен.