Часть 23

— Как поживаешь, колючка? — на том конце трубки чувствовался знакомый оптимистичный настрой. Оливия на секунду прикрыла глаза. Замечательный вопрос, жаль, что у нее нет честного ответа даже для себя. — Все отлично. С тех пор как Рамлоу отправился на специальные задания, он не прекращал звонить дочери, интересуясь ее делами, несмотря на ее неловкость. Он упорно это игнорировал, и в конце концов она привыкла. Да, характером Брок слегка грубоват, но единственное качество перекрывало это - неприкрытая искренняя забота. К хорошему быстро привыкаешь. — Никто тебя не обижает? — Почему так приторно? — она тихо усмехнулась, невольно пригладив волосы. — Хочу быть уверенным в том, что ты расскажешь мне, если случится что-то плохое. — Конечно, об этом и речи нет. — Правда? — он сдержал театральную паузу, — Тогда почему я узнаю от третьих лиц, что ты застряла в лифте с Солдатом? Черт. Во-первых, откуда он мог об этом узнать? Неужели Роджерс проболтался? Хотя, зная назойливость Брока, он наверняка сразу сдался, рассказав все как есть. Во-вторых… Вроде ничего катастрофического не произошло, правда же? Конечно, поэтому ты прокручивала весь диалог в голове последние два дня. В-третьих, она бы с удовольствием рассказала Броку, если с ней что-то приключилось. Дело не в банальном бунте за независимость или протесте против его слегка навязчивого контроля. Совсем нет. Просто Оливии нужно разобраться самой в том осадке и эмоциональном коктейле, которым ее одарил Барнс. — Это была случайность. — Оливия поджала губы, представив, как Рамлоу сжал телефон в руке от напряжения. — Ну, в лифте не застревают по собственному желанию, — лениво бросил он и сразу посерьезнел, — мне гораздо интереснее, отчего ты не сказала? Может потому, что ты зовешь Джеймса отмороженным ублюдком, либо Солдатом, кем он собственно уже не являлся. Да, конечно, он натворил кучу дел, полоснул по душе, но отрицать собственный прогресс не было смысла. Она значительно ослабила код, тому свидетельствовал их последний диалог, только вот… Легче от этого не становилось. Оливия старается отмахнуться, но чувствует липкую грязь под кожей. Неужели никто этого не видит, даже Барнс не заметил то, что засело в ней. — Он к тебе прикасался? — спросил он наконец, оборвав ее мысли. — Нет! — Говорил что-то, что тебе не понравилось? Скорее да, чем нет. — Нет. Мы просто побеседовали и все. — Если он сделает тебе неприятно, — медленно произнес Рамлоу, — я позабочусь о том, чтобы у него было два протеза. Ты должна это знать. Что я блять порву его на кусочки, если потребуется. — Брок… В его словах не было угрозы или предупреждения, это скорее неумелый способ Брока напомнить ей, что всегда будет рядом, выразить готовность поддержать и защитить. Оливия это чертовски ценила, как и то, что он все еще не называл ее по имени, терпеливо ожидая, когда она соберется с мыслями. Осознание того факта, что за нее беспокоятся, помнят и несмотря на занятость находят время, чтобы позвонить, очень радовало. Настолько, что у нее невольно сводило горло, а в глазах предательски щипало. — Я скоро приеду, колючка, — он не стал гнуть палку, переключившись на приятную тему, — поужинаем вместе, заодно расскажу тебе, каких идиотов словил. — Жду не дождусь, — Оливия бегло вытерла слезы. — Береги себя. Завершив звонок, она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза на мгновение. На губах застыла теплая счастливая улыбка. *** — Я удивлена, что вы назначили сеанс на сегодня, Джеймс. На кожаном кресле расположилась девушка в строгом костюме, придерживая на коленях блокнот с ручкой, терпеливо ожидая ответа от пациента. Барнс нервозно тёр ладони, придумывая причину внезапного визита. По расписанию сеанс был каждую пятницу, но до неё он, к удивлению, не дотянул. — Что же вас сподвигло? — Это всё она, — пробубнил он, не отрывая взгляда от пола. Взгляд зацепился за кончики чёрных каблуков, где свет переливался на лакированной коже, принимая искажённые формы. — Кто? — Ли. Мой бывший напарник. — психолог кивнула, давая понять, что помнит её. — Я постоянно о ней думаю, и, кажется, это ненормально. За все их сеансы Джеймс ни разу не решался поговорить о ней, только упомянул, что она близка для него. Постепенно раскрывать свои страхи и переживания прошлого было легче, нежели рассуждать вслух о своих чувствах. Аромат морского освежителя расслаблял, да и непроницаемое выражение лица специалиста напротив не вводило в дёрганое состояние, в отличие от мрачных снисходительных взглядов в Гидре. Пора бы уже отпустить их. — Почему вы так думаете? Да потому что я не могу даже отпустить её во сне и вижу не самые уместные картины. — Потому что рядом с ней я становлюсь другим. Во мне всплывают мысли, которых давно не было. Будто я хочу стать лучше. Всё было бы иначе без кода. Подумать только: их знакомство произошло благодаря Гидре, но развивать их отношения уже придётся ему. Лепить из этого недоразумения что-то стоящее, как и из самого себя. — Это хорошая новость. Вы можете стать близкими друзьями. Психолог уже обратила внимание на заметные изменения в Барнсе. Сеансы шли на пользу, выражать свои мысли он стал яснее и, главное, откровеннее, но сейчас даже не мог поднять на неё глаза, что обычно делал так, будто пытался просверлить в ней дыру. — Всё не так. Нет. Я не… — Барнс прикрыл лицо ладонями, невольно обжигаясь холодом стали. Психолог задумчиво изучала этот жест. Скорее всего, у них с Ли имелась долгая история, а может, он сотворил что-то и не может признаться? — Джеймс, вы можете поделиться, и всё останется между нами. Врачебная этика, помните? — психолог по-птичьи склонила голову набок, что напомнило ему Ли. Та делала это плавно и выглядела гораздо милее. Да что там, чёрт возьми, она была лучше во всём. Живее всех живых. Живее всех живых. Мысль стала прокручиваться в голове словно мантра. Ему будто бы было плевать на её тело и лицо, только мир, который эта оболочка в себе таила. Я могу понять себя. Я пойму себя. Ради тебя. Ради тебя. — Знаю, но дело не в этом, — он покачал головой, избегая её взгляда. — Мне стыдно. Стыдно за гору трупов, сотни идеальных миссий во благо Гидре. Стыдно, что, несмотря на всё это, он отчаянно хочет коснуться Ли. Пробиться сквозь свои отвратительные поступки, получить прощение за грубую силу, язвительные реплики и неподобающие мысли. — То, что вы испытываете эмоции и знаете какие именно, уже доказывает, что код не властен над вами. Стыд — важный показатель. Было бы хуже, если бы его не было. Когда же он сможет просто сидеть с ней рядом, наблюдать за её движениями и вслушиваться в рассказы, не хмуря брови, без фальшивой задумчивости? — Я причинил ей боль. Повисла короткая пауза. Джеймс неловко заёрзал в кресле, бегая глазами по круглому голубому ковру, выискивая точку опоры. — Что именно произошло? — едва уловимый скрип ручки намекнул ему, что психолог записала что-то в блокнот, и почему-то это не тронуло его. — Я наговорил ей гадостей. Полоснул по больному. Специально, чтобы не быть уязвимым. — язык тяжелел, грудь сдавило, хотелось врезать себе, чтобы одолеть унылое чувство. — Мне очень жаль. — Позвольте Ли подумать, хочет ли она продолжения вашей дружбы. Всё, что вы наговорили ей, могло оставить на ней свой отпечаток. — Да, но… эта тяга, она сильнее меня. — Вы говорите так, словно словами всё не ограничилось. — непроизвольно её плечи напряглись под костюмом. — Я поцеловал её. Она этого не хотела. Я не давил, как только она отошла — я остановился, но… — он наконец осмелился взглянуть на психолога. Голубые глаза выражали бесконечную тоску и сожаление. В горле пересохло, договорить фразу он не смог. — Как вы думаете, что она почувствовала? — она внимательно вглядывалась в его лицо, стараясь уловить все эмоции. — Надеюсь, что ненависть, но… не страх. — Полагаете, что при ненависти есть шанс? Барнс покачал головой. — Я… знаю, что вы можете сказать, док, и меня эти сеансы мало волнуют, — он громко хмыкнул, обводя помещение снисходительным взглядом, — но я знаю, что они помогают мне, а значит, дают шанс быть ближе к ней. Я уже поговорил с ней, и, откровенно говоря, она грубила и выражала свою обиду. Мне совсем не страшно. Я готов под нож лечь, чтобы она приняла меня. — Приняла вас? — Она думает, что у меня стокгольмский синдром, а я не хочу ей вредить, если всё безнадёжно. Мне очень нужно, чтобы вы дали мне понять… Болен я или нет. — Всё зависит исключительно от вас. — Значит, это не болезнь? — Симпатия к ней — это нормально, но… — Сейчас вы скажете: «В вашем случае симпатия выражается не совсем корректно»? Что я зависим и одержим ею? За весь сеанс Джеймс ни разу не повысил голос и не предпринял попытки погрома, не говоря уже о физической угрозе. Нет. В нём есть стержень, который держит его в узде, направляет энергию и мысли в правильное русло. И этот стержень цветёт и переплетается с образом дорогой ему Ли. — Учитывая то, что вы находились под контролем, — медленно начала она, — в изоляции ваше восприятие реальности могло исказиться. Вы склонны сомневаться в своих мыслях и намерениях, поэтому есть смысл в том, что вы желаете физической близости. Вы можете путать благодарность, привязанность и… более глубокие чувства. — Я больше не сомневаюсь, что меня к ней тянет. Физически и не только… Просто я хочу понять: это что-то настоящее или результат издевательств. — Если я правильно всё сложила, Ли была единственным человеком, который после долгого эмоционального и физического издевательства над вашим разумом предоставил вам поддержку и понимание. Вы можете ошибочно трактовать ваши чувства, и потому говорить о таких серьёзных намерениях может быть рано. Никакой психолог не сможет ответить на ваш вопрос верно. — Вы хотите сказать, что я нестабилен, — он злобно ухмыльнулся. — Думаете, я причиню ей вред? — То, что думаю я, не важно. Ответьте сами, Джеймс. Вы способны причинить ей боль? Будь то случайно или намеренно. Ли. Ли. Ли. Могу ли я держать себя под контролем? Ли. Ли. Ли. Мне так тебя не хватает. Ли. Ли. Ли. Взаимно ли это? Барнс поднялся с места и, наградив психолога коротким кивком, удалился. Пора бы это выяснить. *** Перед ней грозно возвышалась стальная дверь с ритмичным рельефом на поверхности, а по обе стороны неподвижно стояли охранники, буравя её тяжёлыми взглядами. В холле было холодно, плечи слегка замёрзли, а ладони вспотели. В голове стоял белый шум, не было слышно абсолютно ничего. Как же я здесь оказалась? Вроде была на завтраке, пообщалась с Роджером и поспешила к себе в комнату. К своему удивлению, она лицезрела книжную полку. Аккуратную, чистую. На одной из полок кто-то уже разложил её книги по фамилиям писателей, а рядом оставил записку. «От Джеймса». — Мисс, так вы войдёте? — мысли прервал голос охраны. Если бы, дружок. Понять бы, как я вообще нашла в себе силы прийти сюда. Ноги сами понесли её к нему, а сейчас, когда пелена спала с глаз, вряд ли… Чтобы так струсить? — Конечно, — нарочито твёрдо ответила она и уверенным шагом переступила порог. Войдя в его комнату, она ощутила, как невольно напряглись мышцы. В ожидании столкнуться с его холодным взглядом Оливия быстро обвела помещение глазами, но так и не увидела его. Его просто не было. Пронесло. А у него всё хорошо, отвлеклась Оливия. Помещение чистое, светлое, с огромными окнами и дверью слева — санузел, скорее всего. В груди что-то дёрнулось от этой приятной картины. Барнс заслуживал хорошие условия. В конце концов, он прошёл через всё это дерьмо не добровольно. Её вдруг осенила мысль: пока есть возможность, нужно уйти, забыть о визите и притвориться, что вообще не приходила. Можно обойтись и без выяснения отношений, да и к чему это? Она всегда сбегала и сбежит на этот раз. Стоило сделать шаг назад, как из санузла показалась фигура. — Ли?.. Барнс закрыл дверь и с каким-то волнением уставился на неё, не зная, что вымолвить. Ли окинула его скептическим взглядом. Похоже, он только вышел из душа: капли стекали вниз по плечам с влажных волос, лонгслив был мокрым, будто он вытерся нехотя, широкие штаны сидели низко, а в металлической руке он держал полувлажное полотенце. — Я зайду позже. Лучше бы вообще не приходила. — Останься. Чёрт. Оливия нехотя развернулась, чувствуя, что ненависть к себе растёт с новой силой. Какого хрена она вообще стоит здесь и играет в гляделки? Что её останавливает просто проигнорировать его и уйти? — Ты уже получила мой подарок. Это было утверждение, нежели вопрос. Барнс всё так же стоял на месте, боясь пошевелиться, будто спугнёт её малейшим движением. Голова мокрая, плечи мокнут, но он потерпит, даст ей время на размышление, даже пикнуть не посмеет. Эмоции сменялись на лице Оливии одна за другой. Сейчас, когда она была в безопасности и имела за спиной поддержку, в ней было острое желание высказать ему всё в лицо. А ещё ей хотелось наплевать на всё и убежать. Спрятаться где-нибудь, но не разбираться с ним, такой микс эмоций сбивал с толку даже её саму. Как будто он имеет для неё значение. — Я не договорила, — она гордо вскинула подбородок, заставив себя выдержать его взгляд. Барнс кивнул, уловив, что она про спонтанную встречу в лифте. — Я весь во внимании. Он медленно присел на ковёр, осмелившись закинуть полотенце на плечи, и его поза отчего-то больно мозолила ей глаза. Будто кто-то царапнул ей мозг. — Не хочу, чтобы ты лелеял мой образ. Я помню каждый твой удар и всю грубость, и всегда хотела дёрнуть тебя за волосы в отместку. Хоть как-то причинить тебе боль. Что-то громко щёлкнуло в голове. Оливия почувствовала, что уже была в такой ситуации. Правда, на полу была она, а над ней возвышался лохматый Барнс, чьё лицо едва освещала тусклая лампа. Какая неожиданная параллель. — Я не могу тебя осуждать, — только и ответил он. Он делает это специально. Специально играет в тихоню. Позволяет ей почувствовать себя главной. Не получится. Это не спасёт тебя. Ты мне не нужен. От слова совсем. — Мне было чертовски некомфортно с тобой. Ты как долбаная бомба с часовым механизмом — непонятно, когда рванёт. — Хочешь, я расскажу, о чём думал каждый раз? Оливия моргнула. Что он сказал? Наблюдать за его трепетным выражением лица раздражало, так что она перевела взгляд на высокие окна, где мелькнул силуэт пролетающих птиц. Свободные существа. Могут улететь, когда вздумается, даже разговаривать не умеют. Счастливчики. — Меня прислали тебе в камеру на растерзание. Говорить это вслух было противно, будто она раскрывала свою слабость перед своим палачом, коим он и был в каком-то смысле. Но гораздо больше её занимала его реакция. — Я не помню и не думаю, что мог причинить тебе вред. Вот так просто? — Потому что не успел. Ты сбежал из камеры, когда отключилось питание. — Нет, я бы и не сделал ничего. Как бы ей хотелось в это верить. — Не ври мне. — Я помню твои глаза. Они всегда казались мне знакомыми. Да что ты заладил с ними?! — Ты не контролировал себя, — она поджала губы, буквально выплёвывая каждое слово. — Ты вообще не отвечал за свои действия. — Прости меня за всё, что я сделал. В сознании и без. Прости за всё, что сказал и не сказал. Удивление мелькнуло на её лице слишком открыто, прежде чем она успела его скрыть. Она уже приготовилась к спору, к сопротивлению, но вместо этого услышала тихое признание вины. — Хочешь дёрнуть меня за волосы? — Что? — она сконфуженно выгнула брови, в то время как он поднялся и приблизился к ней почти вплотную. — Или ударить? Сейчас я отвечаю за себя. — Зачем мне это?! Голос прозвучал раздражённее, чем она хотела. Её пугало совсем другое, то, как спокойно он это предлагал. Будто боль в ответ на обиду сможет заглушить все терзания. Будто это сможет наладить всё между ними. — Если тебе станет от этого легче, это меньшее, что я могу сделать. Меньшее. Оливия скрестила руки на груди скорее для защиты, нежели от упрямства. Почему кажется, что словами бьёт он, а не она? Почему он с такой готовностью предложил причинить себе вред, будто его тело ничего не значит, а её утешение — напротив? Мелькнула мысль, глупая, совершенно не к месту: Барнс будто так скучал по ней. Иначе объяснить его уступчивое поведение она не могла. А может, он просто пускает пыль в глаза? Сейчас Ли спровоцирует его, как это было раньше, и он нагрубит ей по старинке. Полоснёт ещё раз, и она наконец-то закроет эту главу своей жизни. — А большее? На мгновение ей показалось, что он не ответит. В его взгляде промелькнуло что-то тяжёлое, почти измученное, словно он давно прокручивал этот разговор у себя в голове. — Я. Оливия вдруг рассмеялась, громко, не стесняясь его присутствия. — Боже, как это — ударить тебя — это меньшее? — она качнула головой, всё ещё усмехаясь. — А ты — это большее? — Я бы предложил тебе всё. Но я — это всё, что у меня есть. Улыбка медленно сошла с её лица. — Это так не работает, Джеймс, — её оборона дала трещину, и она произнесла это почти шёпотом. А он уже был на седьмом небе от счастья только потому, что она назвала его по имени. Джеймс. Как же он мечтал услышать это из её уст. — Нас объединяют только погоня и Гидра. Наши пути расходятся. Барнс вдруг громко выдохнул, ему показалось будто его время утекает, и она вот-вот уйдет прочь. — Мне плевать, что ты думала обо мне. Важнее то, что ты думаешь сейчас, — голос его звучал твёрдо. — Если ты позволишь мне быть ближе… Осторожно, словно боясь разрушить хрупкость этого мгновения, его пальцы встретились с её. Сначала холодная стальная рука коснулась её ладони, робко, почти трепетно, будто он пытался укротить заложенную в неё безжалостность. А затем живые, тёплые пальцы сплелись с её рукой уже крепче, увереннее, так, чтобы она почувствовала: то, что осталось в нём человеческим, ещё дышит и будет бороться. — Я приложу все усилия. — Ты… — Верну Баки из сороковых или… — Не ответил… — Сможешь слепить из меня что-то новое. — Зачем?! — Ради тебя. Кажется это то, что она и не надеялась услышать. Наверное… — Как же я ненавижу себя за это. Сраная эмпатия. Желание понять, помочь, дать шанс, желание быть ближе, иметь близкого человека, поставить себя на его место, прочувствовать всё на своей шкуре — это та черта, которую она не может в себе омертвить. — Смотрю на тебя и… — серые глаза бегали по его лицу, разглядывая каждый сантиметр, — разрываюсь на части. Отведи взгляд. Не смотри на него. Просто не смотри. Вопреки ярому сопротивлению внутри, Оливия пристально смотрела ему в глаза. Неуверенность и страх перед ним улетучились в тот день, когда она столкнулась лицом к лицу со смертью. Никто не преследовал её по пятам, решения были в её руках, и сейчас она выбирала, что ей делать. А именно… Пытаться отыскать в его глазах хоть что-то, что заставит её отвернуться. — Но ведь это и есть ты… — почти шёпотом ответил он, не смея принять её слова за согласие. Ему было нужно услышать это вслух, то, как она честно отвергнет его или великодушно даст шанс. — Хорошо, Джеймс. Хорошо. Он притянул её ладони к себе резче, чем следовало. От неожиданности внутри мгновенно вспыхнуло раздражение, короткое, острое, но оно рассыпалось так же быстро, как только его губы осторожно коснулись её кожи. Тёплое прикосновение обожгло сильнее любого грубого движения. Оливия замерла, почувствовав, как по телу медленно разливается предательски мягкая волна тепла. Барнс держал её руки так, будто в них было что-то хрупкое, почти драгоценное, и от этой непривычной бережности у неё сбилось дыхание. И в этот раз, когда всё было на своих местах, она позволила этому чувству захлестнуть её.