Глава XVI. Трещины в стекле.

До самого вечера Кэсс не отпускала нового знакомого из мыслей. Он ей и в правду помог, просто тем что оказался рядом… Даже если ее проблемы никуда не испарились, просто стало немного легче дышать. Да так легко стало, что она почему то решила поехать к Сальваторе, так сказать проведать что у них там твориться. И скорее всего она об этом пожалеет.

***

Она вышла из машины у ворот особняка Сальваторе и на мгновение замерла, прислушиваясь. Слишком тихо, — подумала она, шагая к дому и уже чувствуя, как в ней просыпается охотничье беспокойство. Дверь особняка была не заперта. Как обычно.. Вроде у них проблемы масштабного уровня а вот двери никто никогда не запирает! Начали бы хотя бы с легкого! Например, безопастность?! Она толкнула её и вошла. Первое, что она услышала — не просто голоса, а настоящую словесную перестрелку. Голос Деймона звучал громче всех: резкий, нетерпеливый, полный раздражения. — …гениально, просто блестяще! — язвил он. — Ты решила сама написать приглашение собственному палачу! Голос Елены прозвучал обиженно, но упрямо: — Я хотела помочь. Мы ничего не узнаём сидя и ждя! Стефан пытался вставить что-то примирительное, но его слова тонули в возмущённых выпадах брата. На диване, чуть в стороне, сидел Элайджа — как статуя. Хотя поза его была расслаблена, взгляд оставался холоден и сосредоточен, будто он наблюдал за спектаклем, а не за реальной ссорой. Он смотрел на них как на детей малых, и с явным разочарованием и даже раздражением. — Да ты что?! Елена мы не сидим и просто ждем мы действуем по плану, и этот план бы помог нам остаться в безопастности!!! — не унимался Деймон. Кэсс остановилась в тени дверного проёма, прищурилась. Она не собиралась вмешиваться. Вместо этого молча прошла вглубь, и взяла из буфета бутылку бурбона и стакан Сцена перед камином продолжалась. Никто ее даже не замечал. И Кэсс даже не делала попыток прервать спор. Просто облокотилась о кресло боком, в близи к Элайдже. Она сделала глоток, наконец решила прислушаться к сути ссоры. — Ты понятия не имеешь, что наделала, Елена — Деймон шагнул к Елене, его голос стал ниже и опаснее. — У меня не было выбора! — Елена вскинула подбородок, явно на грани слёз. — Я не хочу потерять близких!!! Я и так многих потеряла.. — Всегда есть выбор. А твой был худший из всех возможных, — продолжал давить он. — Ты думаешь, что знаешь лучше всех, но не понимаешь, с кем играешь! Стефан попытался его удержать: — Деймон, хватит. Мы уже ничего не изменим. Надо думать, как исправить ситуацию. — О, гениально! — усмехнулся Деймон. — Может, спросим у неё же, как выкрутиться? Она ведь у нас такая умная! Елена резко обернулась к нему, но слова застряли в горле — её лицо выдало и вину, и упрямство одновременно. И тут Деймон бросил фразу, от которой у Кэсс дернулся каждый нерв: — И Стефан! — он шагнул к Стефану. — Да как ты можешь ее оправдывать?! Да она же написала Клаусу. Сама. Прямо ему! Сколько мы стараемся?! И все было для чего?! Чтоб она пошла и просто сдалась в лапы Маньяку?! В миг все как в фильме замедлилось… Кэсс не сразу поняла, что сжимает стакан слишком сильно. Сердце билось глухо и тяжело прям в горле, а в голове началась целая лавина мыслей. Гнев был не вспышкой, а холодной волной, которая поднималась всё выше. Внутри смешались усталость, злость на сестру, вина за то, что её не было рядом, и чувство, что всё катится к чертям. В какой-то момент пальцы сжались так сильно, что послышался резкий треск. Стекло лопнуло под её рукой с хрустом, и бурбон с брызгами пролился на паркет, смешиваясь с кровью, что капала с ладони Кэсс. Она была так глубоко в своих мыслях, что сначала даже ничего не услышала и не почувствовала. Просто осталась стоять в том же положение, с взглядом в пол. Даже если на лице не было ни одной эмоции, в глазах было видно все, все оттенки боли. Вдруг все что они делали, все над чем старались, все абсолютно потеряло смысл… Звон разлетевшихся осколков заставил всех обернуться. Елена подняла голову и открыла рот, чтобы что-то сказать, но ее опередил Деймон. — О Кэсс как хорошо что ты пришла! — он обернувшись к Кэсс, боком показал двумя руками на Елену, прям как на трофей. Трофей глупости. С видом на полюбуйся. — Твоя сестра решила ускорить события. Она через Роуз связалась с одним человеком… с тем, кто, по её мнению, знает о Клаусе больше, чем его же брат. — одной рукой он уже указал на Элайджу. — И, судя по всему, этот человек уже передал Клаусу, что Петрова готова на переговоры Спустя пару минут паузы, Кэсс подняла глаза на сестру — взгляд её был холоден и полон разочарования. — Напомни мне, — медленно сказала Кэсс, — в какой момент ты решила, что можешь подписывать смертные приговоры не только себе, но и всем нам? Тишина повисла в комнате тяжёлая и вязкая. Елена попыталась что-то сказать, но Кэсс подняла ладонь — не для удара, а просто жестом тишины. — Не надо. Даже не начинай, — её голос был глухим, почти ровным, что делало его ещё страшнее. Она встала, отодвинула ногой осколки, подошла к бару, не обращая внимания на кровь на ладони, и налила себе новый стакан. Кэсс облокотилась на столешницу бара и, не отрывая взгляда от Елены, произнесла: — Знаешь, сестрёнка… Ты всё время говоришь, что хочешь защитить всех. А на деле снова делаешь себя жертвой и тащишь нас за собой. В её голосе не было крика — только разочарование, и от этого слова звучали тяжелее. Со стороны можно было подумать что голос прозвучал даже вполне себе спокойно, но на самом деле, Кэсс была готова кого то прибить… может даже не одного. Кэсс не имела сил даже двинуться не то чтоб что то еще выяснить… просто стояла и смотрела, как Елена не поднимала глаз, как плечи её ссутулились, и знала, ни слова ни дела, ничего уже не изменят. Внутри Кэсс что-то тихо оборвалось. Она усмехнулась — горько, как улыбаются не кому-то, а самому себе, когда понимаешь, что старая надежда была всего лишь иллюзией. Не сказав ни слова, медленно повернулась и пошла прочь. За спиной повисла тягучая тишина — даже шагов её никто не проводил взглядом. На пороге она на секунду остановилась, глотнула прохладного воздуха ночи и ощутила, как мышцы постепенно расслабляются — не от облегчения, а от осознания: бороться за упрямых тех, кто не хочет слышать, бессмысленно. Она пошла к машине медленно, не торопясь, словно боялась спугнуть ту пустоту, которая вдруг поселилась в груди. Мягко хлопнула дверца, и, заведя двигатель, она дала машине покатиться по дороге. Городские огни остались позади, а впереди тянулись чёрные полосы дороги. С каждым километром становилось легче дышать. Её мысли переставали быть криком и превращались в ровный шёпот внутреннего голоса. Всё идёт по кругу. Снова героизм, снова жертвы, снова те же ошибки… Она вспомнила взгляд Елены — упрямый и беззащитный. Сколько раз она слышала одни и те же слова: «Я сильная, я знаю, что делаю». И сколько раз всё кончалось тем, что приходилось вытаскивать её из беды — ценой времени, сил, иногда и крови. Кэсс устало провела ладонью по лицу, не отрывая взгляда от дороги. «Может, я зря пытаюсь удержать то, что не хочет быть удержанным. Может, пора позволить ей самой столкнуться с последствиями.» От этой мысли стало не легче, а наоборот — больнее. Она ведь помнила Елену маленькой, с растрёпанными волосами и неуемной жаждой задавать вопросы. Она всегда была для неё не просто сестрой — человеком, за которого отвечаешь, за которого готов жизнь отдать. Которого любишь, которого учишь.. Но сколько уже можно учить? И есть ли вообще в этом толк если это никому не нужно? Как на автомате, Кэсс свернула с шоссе на узкую тропу в сторону старого карьера. Там, высоко на скале, было её любимое место — обрыв, открывающий вид на весь Мистик-Фоллс и реку, блестевшую серебром под луной. Она часто приезжала сюда, когда хотелось тишины. Здесь когда-то отец учил её стрелять из лука: ровно держать локоть, слушать ветер, прежде чем отпускать тетиву. Место это хранило не только воспоминания о тренировках, но и редкие мгновения покоя, когда она чувствовала себя просто человеком, а не охотником и не щитом для других. Кэсс заглушила двигатель, вышла из машины и вдохнула ночной воздух. Он был свежий и влажный, пах хвоей и рекой. Она поднялась по знакомой тропинке на самый край обрыва и села, свешивая ноги вниз. Луна казалась такой близкой, что, казалось, её можно коснуться. Город внизу мерцал огоньками — далёкий, чужой, будто из другой жизни. Долго она просто сидела, слушала ночные звуки: редкий шелест листвы, стрекот сверчков, шум воды внизу. Мысли медленно стекали наружу, как вода сквозь пальцы. «Я устала быть старшей,» — подумала она. «Устала объяснять, устала кричать, устала спасать. А хуже всего — устала верить, что всё может измениться.» Она смотрела на тёмную гладь воды внизу и перебирала в голове тех, кто составлял её мир — круг, за который она цеплялась всю свою жизнь, даже тогда, когда этот круг начинал разрываться. Отец. Его образ всегда всплывал первым. Чёткий, строгий, как прямая линия тетивы. Он верил в дисциплину — не ради жесткости, а ради свободы, которую даёт контроль над собой. Учить её стрелять он начинал не с лука, а с дыхания: «Тот, кто не умеет держать дыхание, не попадёт в цель, даже если будет стоять в шаге от неё». Он учил её не просто охоте, а умению быть устойчивой, как бы сильно ни бил ветер. Иногда она злилась на его суровость, а теперь ловила себя на том, что его слова звучат в голове чаще, чем голос любой живой души. Джереми. Её младший любимый братишка, всегда был её мягким местом. Такой открытый миру, добрый — даже к тем, кто этого не заслуживал. Она часто вспоминала, как учила его в детстве стрелять из рогатки во дворе — он тогда всё время отвлекался на птиц и жуков, а она злилась и смеялась одновременно. Он был тем человеком, чью светлую наивность ей хотелось защитить от этого мира, даже если приходилось играть суровую роль. В нём было то, что делало его уязвимым и сильным одновременно — умение верить в людей. Елена. О ней думать было тяжелее всего. Младшая сестра, но сколько раз приходилось быть для неё не просто старшей, а почти матерью, опорой, голосом разума. Елена всегда говорила, что сильная, что сама справится, но её сила была иной — скорее в упрямстве, чем в опыте. Она шла навстречу буре с тем же выражением лица, с каким ребёнок бросается к морю, не думая о глубине. Кэсс любила её, но именно это чувство делало каждую её ошибку болезненной. Она знала, что не может выстроить для Елены стены, за которыми та будет в безопасности. Но знание не делало боль легче. Бонни и Кэролайн. Девчонки, которых она знала ещё с тех времён, когда всё было проще… Они всегда были рядом с Еленой, ее лучшие подруги, и Кэсс по-своему любила их — тихо, без лишних слов. Даже если иногда Кэр бесила до нервного тика.. Иногда Кэсс ловила себя на том, что им просто не повезло. Слишком рано этот город столкнул их с тем, с чем никто не должен сталкиваться: магией, проклятиями, монстрами. У них могла быть нормальная жизнь — университеты, вечеринки, поездки на море. Но вместо этого они раз за разом бросались в опасность, только чтобы Елена осталась в безопасности. Кэсс видела их сильными и упрямыми, каждая по-своему. И от этого было ещё больнее — потому что они могли бы быть счастливыми, если бы не оказались втянуты в чужую судьбу, в чужие ошибки. Её раздражало не то, что они защищают подругу — в этом было что-то благородное, даже трогательное. Её бесило то, что Елена позволяла им это делать и даже не придавала этому значения. Порой казалось, что Елена просто принимает их жертвы как должное — и никто из них даже не замечает, как жизнь Бонни и Кэролайн перестала принадлежать им самим. Хотя если так подумать, чем же сама Кэсс отличалась все это время от них? Она так же как они делала все для младшей сестры. Подставляла свою плече, чтобы то не случилось. Ну и к чему это всегда приводит? Братья Сальваторе. О мысли о них у Кэсс появлялось резкое желание закатить глаза, но даже они — те, кто так резко вломились в её мир, те, кого по всем правилам охотницы она должна была убить без колебаний, оказались теми, с кем пришлось жить бок о бок. Сначала они были просто угрозой. Двое вампиров с тёмным прошлым и слишком большим влиянием на её сестру. Но со временем всё оказалось сложнее. Деймон — буря, готовая сорваться в любой момент. Циничный, резкий, безрассудный. Он делал всё неправильно, говорил лишнее, раздражал до предела — и всё равно, когда приходило время действовать, он вставал впереди всех. Кэсс не умела прощать ему его методов, но ценила готовность рисковать собой. Стефан — полная противоположность. Тихий, собранный, до одержимости цепляющийся за человечность, иногда — слишком мягкий для мира, в котором им приходилось жить. Он умел быть голосом разума, и в нём было то упорство, которое не позволило ему окончательно потеряться. Его человечность порой раздражала, но именно она удерживала их всех от превращения в тех, с кем они боролись. Иногда Кэсс ловила себя на мысли, что эти двое стали частью её круга не потому, что она им доверяла, а потому что в их хаосе было что-то родное — та же усталость от потерь, та же невозможность просто уйти и закрыть глаза. Элайджа. Эта мысль пришла неожиданно. Чужой. Слишком старый и слишком спокойный, чтобы воспринимать его как просто союзника. В нём было что-то… родственное, что-то, что раздражало именно потому, что отзывалось в ней самой. Она не доверяла ему полностью, но всё чаще ловила себя на том, что его рассудочность и выдержка близки её собственным. И это пугало куда больше, чем его возраст и сила. Она видела в нём не врага, но и не друга — скорее равного игрока в игре, где ставки были слишком высоки. Она задумчиво провела пальцем по земле, вырисовывая какие то странные и бессмысленные узоры. А Ник… Она вздохнула. Они встречались всего дважды, и всё равно в её памяти эти встречи оставили след. В нём было что-то непостижимо притягательное, что тревожило охотника в ней. Опасность, замаскированная под лёгкую улыбку с ямочками. Человек, о котором она знала меньше всего, но почему-то о котором думала чаще, чем следовало бы. И именно это раздражало её сильнее всего — собственная неясная тяга к тому, кого нельзя впустить слишком близко. Она посмотрела на тёмную гладь реки и улыбнулась про себя — устало, но почти мягко. Ветер шевельнул волосы, и она закрыла глаза, позволив себе несколько долгих вдохов. Впереди был новый виток этой безумной истории. Но хотя бы здесь, под звёздами и над рекой, можно было позволить себе побыть просто Кассандрой Гильберт, а не чьим-то щитом. «Может, я действительно зря пытаюсь их всех держать вместе. Может, пора перестать быть щитом, перестать бежать впереди, подставляя спину.» В груди кольнуло чувство — не злость, не обида, а тихая грусть от того, что всё идёт именно так. Кэсс откинула голову назад, посмотрела на небо. Звёзды были холодные и далекие, но они казались честнее всего, что происходило внизу. — Хоть вы не меняетесь, — шепнула она, и уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Ветер усилился, подул с реки. Она посмотрела в самый край обрыва, туда, где в лунном свете играла вода. Сейчас она выглядела спокойной и тихой, но внутри была та самая решимость, которая держала её на ногах все эти годы. Ей не нужно было кричать или что-то ломать, чтобы выпустить боль — тишина и звёзды сделали это за неё. С каждым вздохом она чувствовала, как сходит напряжение, оставляя вместо себя пустоту..

***

Обрыв в сумерках был похож на рамку из другого времени: ветер гладил редкие травы, вода внизу стыла темным зеркалом.  Кэсси сидела на том же месте, где несколько часов назад пыталась разложить по полкам свои мысли.  Последние дни давили на неё тяжестью — забота о сестре, тревога о будущем, бесконечное чувство, что всё, что она делает, — недостаточно. Она устала быть стеной. Устала быть той, кто должен выдерживать удары, пока остальные живут. Мысли плавали в голове, пока за спиной не послышались шаги. Ровные, уверенные, будто их владелец не боялся быть услышанным. — Я не ожидал встретить тебя здесь, — сказал голос, глубокий, спокойный. Кэсс не обернулась сразу. — А я не ожидала, что ты вообще появишься в этих краях, Элайджа. Разве тебе не уютнее в старых особняках и дорогих костюмах? Он тихо усмехнулся. — Иногда даже я устаю от стен. Он подошёл ближе и сел рядом. Ненавязчиво, на расстоянии вытянутой руки. Первые минуты они молчали. Лишь ветер шевелил её волосы, и река шептала где-то внизу. — Чувствую, — сказал он наконец, — мой брат близко. Слишком близко. Кэсс отчаянно вздохнула. — Клаус… — Воспоминания о встрече что была пару часов назад больно ударили в голову. Он кивнул. — В таких делах ошибиться невозможно. Я… чувствую его присутствие. Как электричество перед грозой. Она чуть усмехнулась, но без тени иронии: — Похоже, гроза действительно грядет. Некоторое время они снова молчали. Потом Кэсс спросила, глядя на звезды: — И если он придёт… ты готов убить его? Элайджа отвёл взгляд. — Если придётся… Он сделал то, что нельзя простить. Сестра, братья… он утопил нашу семью. Кэсс повернулась к нему. — Ты правда в это веришь? Он выдохнул. Слишком много боли Элайджа держал за закрытой маской чувств. — Верю, потому что сам слышал это от него. Потому что слишком долго видел, что он творит. Она посмотрела на него внимательно, будто пыталась заглянуть за слова. — Расскажи мне. Не о том, что он сделал. О том, кем он был. Элайджа удивлённо поднял брови. — Зачем тебе это знать? — Потому что ты не похож на человека, который убивает из ненависти. Ты хочешь его остановить, но, по-моему, до конца сам не понимаешь — кого именно. Он немного помолчал. Потом тихо сказал: — Когда-то всё было иначе. — Мы жили у подножия гор. Тогда всё казалось вечным. Мать собирала травы, отец учил нас охоте, а Клаус был просто мальчишкой — диким, упрямым, но живым. Он мог часами носиться по лесу с нашей сестрой, смеяться, падать в грязь, спорить со мной из-за каждой мелочи. Он хотел быть сильным, чтобы защищать всех нас. Он хотел быть сильным для его Элии.. для его любимой… когда то он и в правду был способен даже любить… Элайджа тяжело вдохнул. — Но отец... Он ненавидел Клауса. Не просто злился — именно ненавидел. Майкл бил его за каждую провинность, за каждый взгляд, за каждый вдох не в такт. Никто из нас не понимал почему он это делает…  Голос его стал тише. — Я помню, как прятал его после побоев. Помню, как Клаус дрожал, но улыбался, чтобы нас не пугать. Он говорил: «Не бойся, брат. Когда я вырасту — нас никто не тронет». И, знаешь… в каком-то смысле он сдержал слово. Кэсс опустила глаза. — Звучит не как история чудовища. — Тогда он им не был. Но потом всё пошло не так. После одного несчастного случая Мать хотела защитить нас. И сделала нас… бессмертными. А Клауса — сломала. Она показала миру, кто он. И тогда Майкл понял, что Клаус — не его сын, и открыл на него охоту. Элайджа чуть сжал руки. — Он охотился на нас, как на зверей. И всё, что Клаус когда-то любил, превратилось в источник боли.  Он стал тем, кто разрушает, лишь бы никто не успел разрушить его первым. — А семья? — тихо спросила Кэсс. — Мы пытались быть вместе. Мы дали клятву: «Навсегда и навечно». Тогда это звучало как спасение. Потом стало проклятием. Он закалывал нас за каждое неповиновение… он никогда не допускал даже мысли разделиться… Элайджа опустил взгляд. — Когда он сказал, что утопил нашу семью, я поверил. Потому что в тот момент я хотел верить. Так проще. Если он чудовище — значит, я могу его остановить. Кэсс долго молчала, потом сказала мягко, но уверенно: — Но ведь даже из твоего рассказа видно — он не убил бы их. Не потому, что не способен. А потому что он держит всё, что любит, рядом. Даже если ломает при этом. Элайджа медленно повернул голову к ней. Она продолжала: — Такие, как он, не умеют любить правильно. Они пугают, причиняют боль, но никогда не отпускают. Это их способ владеть тем, чего они боятся потерять. Её слова звенели в тишине. Ветер прошелестел в сухой траве, и откуда-то снизу донёсся гул реки. — Может, — тихо сказал он, — ты и права. Может, всё это было ложью, в которую я слишком долго верил. Чтобы не чувствовать. Кэсс слегка улыбнулась. — Иногда легче считать кого-то чудовищем, чем признать, что он просто… ранен. Элайджа опустил взгляд, и впервые за весь разговор его лицо стало по-настоящему человеческим. — Ты удивляешь меня. Я прожил тысячу лет, а понял, кажется, только сейчас: ненависть проще, чем жалость. — Не жалость, — поправила она. — Понимание. И если ты хочешь его остановить… может, сначала стоит понять, зачем он всё это делает. Он усмехнулся — устало, но по-настоящему. — Знаешь.. ты почему то слишком сильно напоминаешь мне одного близкого мне человека…— он посмотрел с улыбкой в даль, будто вспоминая те приятные ему моменты. — Она всегда видела все на сквозь. Всегда показывала мне ту сторону которую я не видел..  — все на сквозь? — с горечью заметила Кэсс. Если бы она раньше смогла увидеть к чему приведет ее забота или желание защитить от мира всего сестру, может быть этого можно было бы избежать… — Да, — кивнул он. — Она была человеком, который всегда видел дальше, чем остальные. Кто не спешил судить. Кто… верил, что даже в нас есть что-то человеческое. Он чуть прищурился. — Она всегда пыталась нас всех помирить. Слишком часто. Кэс хмыкнула, отводя взгляд. — Звучит… знакомо. — Вот как? — с лёгкой улыбкой спросил он. Она чуть покачала головой, вглядываясь на звезды. — Просто… жаль, что я не вижу всё так ясно, как ты сказал о ней. Пауза. — Жаль, что я не заметила раньше, как всё рушилось. Что я слишком старалась быть сильной. Быть стеной. Для Елены. Для Джереми. Элайджа молча слушал. Его взгляд стал мягче, почти внимательный — не из вежливости, а потому что действительно слушал. — Знаешь, — продолжила Кэс, — иногда кажется, будто я всё время держу руки, которые никто не просил держать. Она усмехнулась безрадостно. — И потом, когда всё кончается, я остаюсь с пустыми ладонями. Ветер чуть сильнее ударил по ветвям, будто поддержал её паузу. — Елена всегда думала, что я не чувствую. Что я просто… решаю. — А ты? — тихо спросил Элайджа. — А я просто боюсь, — ответила Кэс. — Что если я хоть раз отпущу, всё сломается. Она повернулась к нему, глядя прямо, открыто. — Я устала быть той, кто всегда держит. Он опустил глаза, едва заметно кивнул. — Тебе не обязательно всё время быть чьей-то стеной, Кэс. Даже крепость нуждается в покое. Она усмехнулась, почти сквозь грусть. — Говоришь так, будто сам когда-то отдыхал. — Возможно, — ответил он, чуть наклоняя голову. — Когда-то давно. Когда мы все были живыми. Пауза. — Она — та, на кого ты похожа, — тоже не умела останавливаться. Хотела удержать нас всех. Даже когда уже поздно. — Получилось? — спросила она. Элайджа взглянул вдаль, где за горами собиралась гроза. — Нет, — произнёс он тихо. — Но она осталась в памяти. И, наверное, именно поэтому я всё ещё пытаюсь. Кэс посмотрела на него внимательно. — Тебе больно? Когда вспоминаешь? — Да, — просто сказал он. — Но, знаешь, боль — это всё, что напоминает, что я ещё способен чувствовать. Она кивнула. — Наверное, мы с тобой оба слишком упрямые, чтобы перестать чувствовать. Он чуть улыбнулся. — Это делает нас… живыми. Они замолчали. Гроза медленно подступала, гул приближался, и воздух дрожал от напряжения. Кэс вздохнула. — Может, всё, что мы можем — это просто быть. Не спасать, не доказывать. Просто быть рядом. — Иногда этого достаточно, — тихо сказал Элайджа. Она посмотрела на него. В его лице было то спокойствие, которого ей всегда не хватало — то, которое нельзя сыграть. И в этот момент он чуть нахмурился, будто уловил в воздухе что-то невидимое. Повернулся к лесу, вслушиваясь. — Что? — спросила Кэс. Он поднял взгляд к горизонту. — Он уже здесь. Голос стал ниже, спокойнее, но внутри — сдержанное напряжение. — Я чувствую. Кэс не сразу поняла, кого он имеет в виду. Но потом… поняла. И почему-то не испугалась. — Значит, буря всё-таки пришла, — тихо сказала она. Элайджа перевёл на неё взгляд. — Да. И с ней — конец тишины.