Часть 2

Следующие дни в Форксе слились для Сиены в череду серых, дождливых будней и попыток нащупать твердую почву под ногами. Школа, несмотря на свою провинциальность, оказалась местом напряженной работы. Сиена погрузилась в учебу с почти маниакальным усердием – это был ее якорь, способ не думать о проблемах в семье, оставленных далеко в Чикаго. Ее глаза, обычно теплые и выразительные, на занятиях становились сосредоточенными, почти невидящими, когда она конспектировала лекции или решала задачи. Ее худощавая фигура, казалось, растворялась за стопками учебников. Белла стала ее тихой гаванью. Их дружба развивалась естественно, без натужных попыток. Они сидели рядом на уроках английского и биологии, делились замечаниями о скучных лекциях или странных привычках миссис Коттл. Белла, со своей застенчивой улыбкой и глубокими, немного грустными глазами, оказалась удивительно чутким слушателем. Она не лезла с расспросами о Чикаго или семье Сиены, но ее молчаливое присутствие, ее редкие, но меткие замечания создавали ощущение понимания. Сиена ценила это. В компании Беллы и ее друзей – Майка, Эрика, Джессики – она чувствовала себя менее чужой, более защищенной от всевидящих глаз маленького городка. Именно в этой компании она вновь столкнулась с «ним». Эдвард Каллен. Он появлялся в школе внезапно, как призрак, и так же внезапно исчезал. Его присутствие всегда вызывало легкий ажиотаж, шепотки, но Сиена старалась не замечать. Или делала вид. Однако избежать его было невозможно. Они оказались в одном классе по химии. Лабораторные парты стояли попарно. В тот роковой день партнер Сиены заболел. Эдвард вошел в кабинет позже всех, его волосы были слегка влажными от дождя, лицо – бледным . Взгляд учительницы, миссис Бэннер, скользнул по пустому месту рядом с Сиеной, затем к Эдварду. «Мистер Каллен, займите, пожалуйста, свободное место за столом мисс Валенти. Нам нужно приступить к эксперименту» Атмосфера в классе на мгновение замерла. Сиена почувствовала, как все взгляды устремились на них. Эдвард застыл у двери. Он казался физически неспособным сделать шаг вперед. Казалось, прошла вечность, прежде чем он медленно, с видимым усилием, двинулся к ее столу. Каждый его шаг отдавался гулко в наступившей тишине. Он сел на стул с предельной осторожностью, будто боялся, что он взорвется, отодвинувшись от Сиены на максимально возможное расстояние. «Сегодня мы изучаем каталитические реакции,» – начала миссис Бэннер, но Сиена почти не слышала. Весь ее мир сузился до фигуры рядом. Он не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к столу, его пальцы сжимали край столешницы так, что костяшки побелели. Казалось, он не дышит. От него исходило… что? Не холод, но какое-то неестественное напряжение, словно вокруг него сгустился воздух перед грозой. И запах. Не парфюм. Что-то неуловимое, холодное и чисткое, как горный воздух после грозы, но с металлическим оттенком, который почему-то заставил ее вспомнить старую монету. Странный запах. « Нужно налить раствор в пробирку А,»– Сиена сказала тихо, пытаясь сосредоточиться на задании. Ее голос прозвучал громко в этой напряженной тишине их угла. Эдвард вздрогнул, будто от удара. Его голова резко повернулась к ней. Глаза, широко раскрытые, смотрели прямо на нее, и в них Сиена прочла отвращение? Он быстро отвернулся, его челюсть напряглась. «Я… я сделаю это,» – его голос был низким, хрипловатым, почти шепотом, но удивительно мелодичным. Он протянул руку к колбе. Движение было быстрым, грациозным, слишком плавным, чтобы быть естественным. Его пальцы, длинные и бледные, почти не касались стекла. Он налил раствор с хирургической точностью, ни капли мимо. Сиена наблюдала за ним краем глаза. Каждое его движение было отточенным, совершенным, лишенным малейшей суеты. Он работал молча, сосредоточенно. Напряжение от него било волнами, почти физически ощутимыми. Он был как струна, натянутая до предела, готовая лопнуть. Когда он случайно протянул руку за реагентами, и их пальцы едва не коснулись над столом, он резко отдернул руку. На его лице промелькнула настоящая гримаса отвращения – или страха? – и он снова отодвинулся, чуть ли не падая со стула. Сиена почувствовала укол обиды, смешанной с недоумением. «Что не так со мной?» – мелькнула мысль. Она не была изгоем в Чикаго. Здесь же этот невероятно красивый и странный парень вел себя так, будто она была заразной. «Ваши наблюдения?» – голос миссис Бэннер заставил Сиену вздрогнуть. Она торопливо описала изменение цвета раствора, чувствуя, как щеки пылают. Эдвард молчал. Он лишь кивнул, когда учительница обратилась к нему, его ответ был кратким и технически безупречным, но произнесенным монотонно, безжизненно. Как только прозвенел звонок, Эдвард вскочил со стула быстрее, чем это было физически возможно, и исчез из класса, не оглядываясь. Сиена осталась сидеть, глядя на пустое место рядом. Смущение сменилось нарастающим раздражением. Кто он такой, чтобы так себя вести? Она собрала свои вещи, стараясь не показывать, как этот странный инцидент ее задел. После уроков, когда она шла к автобусу под моросящим дождем в компании Беллы, та осторожно спросила: «Как химия? Слышала, ты сегодня с Калленом сидела.» Сиена пожала плечами, пытаясь казаться безразличной. «Странно. Он… он как будто боялся меня. Или ненавидел. Не знаю. Весь урок просидел, как на иголках, чуть не упал, когда наши руки чуть не коснулись.» Белла вздохнула. «Он всегда такой. То игнорирует всех, то смотрит так, будто видит что-то ужасное. Не принимай близко к сердцу. Он просто... Эдвард.» «Просто Эдвард,» – повторила Сиена про себя, но ощущение неловкости и несправедливости осталось. Вечером, за ужином с дядей Мэтью, Сиена спросила, стараясь звучать небрежно: «Дядя Мэтью, ты упоминал доктора Каллена. А его семья? У него есть сын, Эдвард? Он учится со мной.» Мэтью, разрезая сочный бифштекс (его кулинарные таланты были для Сиены приятным открытием), задумался. «А, да. Эдвард. Красивый парень, не правда ли? Тихий очень. Карлайл им гордится, говорит, невероятно одаренный, особенно в музыке и науках. Но да, замкнутый. Почти как все его приемные братья и сестры. Мэтью отпил кофе. «Почему спрашиваешь? Он тебя как-то задел?» «Нет, просто… показался странным,» – уклончиво ответила Сиена. «Ну, Форкс полон чудаков, птенчик ,» – усмехнулся Мэтью. «Главное, чтобы не грубил. Если что – скажи мне или Карлайлу. Он парня в ежовых рукавицах держит.» Сиена кивнула. Узнала она немного. Только что Эдвард – приемный сын доктора, одаренный, замкнутый, и дядя Мэтью дружит с его отцом. Загадки это не разгадало. *** Ночь снова принесла дождь и тень под окном Сиены. Эдвард стоял в чаще, за пределами слабого круга света от крыльца. Каждая ночь была хуже предыдущей. Сегодня, в классе химии… Это была пытка нового уровня. Ее близость. Ее запах, усиленный теплом класса, концентрацией химических ароматов, которые не могли его заглушить. Ее дыхание. Звук крови под тонкой кожей запястья, когда она протянула руку. Он слышал «всё». И этот момент, когда их пальцы едва не соприкоснулись… Его инстинкт рванулся вперед с чудовищной силой. Потребовалась вся его вековая дисциплина, чтобы не схватить ее руку, не притянуть к себе, не вонзить зубы в эту бьющуюся жилу. Отвращение, которое он изобразил, было наполовину настоящим – отвращением к себе, к тому монстру, которым он становился рядом с ней. Но было и другое. Когда она заговорила с ним, тихо, о каком-то растворе… Ее голос. Он не просто услышал его. Он «почувствовал». Он жаждал услышать ее снова. Жаждал разгадать ее, как сложнейшую партитуру. Эта жажда почти уравнивалась по силе с жаждой крови. Почти. Он смотрел на ее темное окно. Она читала. Он видел силуэт за занавеской, слышал легкий шелест страниц, мерный стук ее сердца. Его внутренняя война бушевала с новой силой. Одна часть его – древний вампир, хищник – требовала войти. Тихим, как смерть, шагом подняться по лестнице, открыть дверь… Насладиться ее ужасом, ее криком, который оборвется так быстро… Другая часть – сын Карлайла, существо, пытающееся сохранить человечность, – кричала о неприкосновенности этой жизни, о недопустимости падения, о вековой клятве. А третья… та самая, что была очарована музыкой ее души… хотела просто быть рядом. Слушать. Наблюдать. Пытаться понять. Он оставался на своем посту до рассвета.Когда первые птицы начали робко перекликаться в лесу, он исчез.