Часть 3

Сиена постепенно вписывалась в рутину. Учеба оставалась ее спасением. Белла стала надежным товарищем, их тихая дружба строилась на взаимном понимании без лишних слов. Они делились бутербродами в столовой, вместе корпели над домашними заданиями в библиотеке после уроков, под шум дождя за окнами, и Сиена ценила эту предсказуемую нормальность. Но Эдвард Каллен оставался тревожной загадкой, тенью, ложившейся на ее попытки обрести покой. Он больше не избегал ее с той демонстративной враждебностью, как на уроке химии. Теперь он просто... присутствовал. Призрачно. Его глаза находили ее в коридоре, задерживались на мгновение дольше, чем на ком-либо другом – взгляд тяжелый, изучающий, полный невысказанной муки и чего-то еще, чего Сиена не могла определить. Он никогда не подходил. Никогда не заговаривал первым. Но его молчаливое наблюдение ощущалось физически. Однажды после уроков Сиена задержалась в школьной библиотеке, погруженная в поиски материала для реферата по истории. Полки уходили в полумрак, пахло старыми книгами и пылью. Тишину нарушал лишь шелест страниц да редкие шаги библиотекаря. Она стояла на цыпочках, пытаясь дотянуться до нужного тома на верхней полке, когда почувствовала чье-то присутствие за спиной. Ощущение было настолько отчетливым, что она резко обернулась. Он стоял в нескольких шагах. Эдвард. Беззвучно, как воплощение самой тишины. Он смотрел не на нее, а на корешок книги, которую она пыталась достать. «Тебе нужен 'Экономический упадок Римской империи' Харрисона?» – его голос прозвучал неожиданно громко в тишине, низкий, бархатистый, но лишенный всякой теплоты. Он произнес это не как вопрос, а как констатацию факта. Сиена вздрогнула, сердце нелепо застучало где-то в горле. «Да... Я не могу достать.» Он сделал шаг вперед – плавный, бесшумный. Его движение было настолько быстрым и точным, что она едва успела моргнуть. Одна секунда – он был в метре, следующая – его длинные пальцы уже снимали нужный том с полки. Он не прикасался к ней, держался на почтительном расстоянии, но его близость снова наполнила воздух тем странным, холодным, чистым ароматом с металлическим оттенком. Он протянул ей книгу. «Спасибо,»– прошептала Сиена, беря тяжелую книгу . Их пальцы не соприкоснулись, но она почувствовала, как по его лицу пробежала тень напряжения. «Не за что,» – ответил он монотонно, отводя взгляд. Но он не ушел. Он стоял, словно в нерешительности, его взгляд скользнул по стопке книг на столе рядом с ней. «Ты интересуешься поздней античностью?» – вопрос прозвучал странно формально, почти как на экзамене. Сиена, все еще оправляясь от неожиданности, кивнула. «Да. Тема реферата. Это... довольно сложно.» Он молчал несколько секунд, его взгляд казался расфокусированным, будто он прислушивался к чему-то далекому. Потом он произнес, глядя куда-то мимо нее, на пыльные витражи окна: «Страбон Его 'География'. Глава о провинциальном управлении. Там есть... любопытные наблюдения о предпосылках кризиса.» Голос его был ровным, информативным. «Спасибо, поищу,»– сказала она осторожно. Он кивнул, резко, почти отрывисто. И прежде чем она успела что-то ответить, он развернулся и бесшумно растворился между книжных стеллажей. Сиена стояла, прижимая к груди тяжелую книгу, которую он ей подал. Его поведение было необъяснимым. Отвращение сменилось... чем? Вежливой отстраненностью? Вечером она рассказала об этом Белле, пока они шли под зонтом к автобусной остановке. «Он... заговорил со мной. В библиотеке. Вежливо. Даже помог с книгой. Посоветовал источник.» Белла удивленно подняла брови. «Эдвард? Сам подошел? И заговорил? Это... невероятно. Он обычно избегает любого взаимодействия, если только его к нему не принуждают.» Она задумалась. «Может, ты ему интересна? Он ведь умный. Может, его привлек твой интерес к истории?» «Или он просто пожалел, что чуть не свалил меня со стула на химии,»– усмехнулась Сиена, но внутри шевелилось странное чувство – смесь недоумения и какого-то нелепого, крошечного удовлетворения. Он заметил ее. ————— Первые проблески сознания Сиены растворились не в солнечных лучах, а в глухом, мерном гуле дождя о крышу. Он стучал по шиферу тысячами маленьких капель. За окном царил предрассветный мрак, лишь смутно рассекаемый желтоватым пятном уличного фонаря. Сиена отбросила плед. Движения ее были неспешными, продиктованными сыростью, забившейся в кости. Сиена стояла перед зеркалом , и ее отражение казалось воплощением тихого конфликта . Высокая, худощавая Она решила надеть хлопковую футболку неопределенного серого оттенка, когда-то белая, с полустертым силуэтом чикагского небоскреба. Поверх, надела свитер— густой, бордовый, из мериносовой шерсти, купленным мамой . Он был мягким, слишком качественным для этих мест, с длинными рукавами, в которые она прятала кисти рук, будто оберегая последние капли городского тепла. Его вольный крой подчеркивал худощавость, а в складках еще таился призрачный шлейф духов — бергамот и что-то неуловимо-урбанистическое, теперь перебиваемое запахом сырой древесины. Черные джинсы скинни, облегающие длинные ноги с почти болезненной точностью, кричали о *Мичиган-авеню. Ткань, эластичная и тонкая, была создана для сухих тротуаров, а не для форкских болотцев. Поверх всего этого накидывался длинный плащ из матовой синтетики черного цвета . Он был лишен излишеств: глухие застежки, жесткий козырек капюшона, шуршащий, как целлофан, при каждом движении. Материал холодил шею, а когда она натягивала капюшон, тот «поглощал каштановую шапку ее волос», сминая аккуратные волны в сырой беспорядок, оставляя лишь бледный овал лица с острым подбородком и серьезными, слишком взрослыми глазами. Плащ съедал стройность ее фигуры. ———— Первым уроком была литература. Мы обсуждали романтическую поэзию. Мисс Коттл, учительница, известная своим энтузиазмом, попросила кого-нибудь проанализировать строки о неразделенной страсти. В классе повисла неловкая пауза. Сиена, обычно не стремившаяся к публичным выступлениям, почувствовала необъяснимый импульс. Она подняла руку. "Мисс Коттл, мне кажется, здесь не только страсть," – ее голос звучал четко в тишине. – "Здесь отчаяние от невозможности быть понятым. Герой не просто любит – он видит что-то в объекте своей страсти, что другие не замечают, и эта уникальность видения одновременно и возвышает его, и обрекает на одиночество. Она говорила о поэзии, но почему-то ее взгляд невольно скользнул в сторону Эдварда. Он сидел неподвижно, его лицо было каменным, но глаза... зрачки сузились, в них вспыхнул такой огонь понимания и... признательности?.. что Сиена на мгновение запнулась. Будто она невольно коснулась какой-то потаенной струны в нем. "Очень проницательно, мисс Валенти," – одобрительно кивнула мисс Коттл, и класс оживился обсуждением. После урока, собирая вещи, Сиена почувствовала его приближение раньше, чем увидела. Он остановился рядом с ее партой, держась на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы его холодный, чистый аромат с металлическим оттенком снова окутал ее. «Твоя интерпретация... была точной,» – произнес он тихо, его голос был низким, чуть хрипловатым, но лишенным прежней монотонности. В нем звучало искреннее одобрение. – «Ты уловила суть произведения» Сиена подняла на него глаза, удивленная не только словами, но и тем, что он вообще заговорил с ней вне вынужденных обстоятельств. Его лицо по-прежнему было маской сдержанности, но в уголках губ, казалось, дрогнули тени чего-то, что могло бы стать улыбкой. «Спасибо»» – ответила она, чувствуя, как легкий румянец заливает щеки. «Просто... показалось, что там больше слоев, чем просто любовная лирика» «Слои,» – повторил он, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на горькую иронию. – «Да. Их всегда больше, чем кажется на первый взгляд.»Он задержался на мгновение, словно хотел сказать что-то еще, но затем лишь кивнул, коротко и резко «Еще увидимся» И снова он растворился в толпе с той сверхъестественной легкостью, которая все больше смущала Сиену. "Вау," – прошептала Белла, подойдя к ней. Каллен похвалил тебя . Лично. Добровольно. Это... историческое событие. Сиена рассмеялась, но внутри бушевали противоречивые чувства. Легкое головокружение от его внимания, странное волнение от того, что она понравилась ему интеллектуально. Почему его взгляд был таким... мучительным? Почему он держался так далеко, будто боялся коснуться? Говорил ли он о поэте... или о себе?