Часть 4

Дождь в Форксе не утихал, превращая землю в губку, а небо – в вечную пелену свинца. Сиена привыкла к этой сырости, как привыкла к ритму школы и теплу дружбы с Беллой. Но привыкнуть к Эдварду Каллену было невозможно. Он стал постоянным, тревожным полюсом ее мира. Его взгляд – тяжелый, неотступный – преследовал ее. Уже не с отвращением или шоком, а с какой-то мучительной, почти научной сосредоточенностью. После его неожиданного одобрения на литературе что-то сдвинулось. Он стал… чаще присутствовать. Не физически ближе – он по-прежнему держался на расстоянии, словно окруженный невидимой стеной холода, – но его внимание стало почти осязаемым. Он мог появиться у ее шкафчика, когда она доставала книги, молча постоять несколько секунд, словно проверяя себя , а затем бесшумно исчезнуть. Он мог сидеть за соседним столиком в библиотеке, не читая, не делая вид, что занят – просто сидеть неподвижно, лицом к окну, но Сиена знала, что все его внимание направлено на нее. Она ловила его взгляд на себе в столовой, когда он сидел со своей семьей. Когда Сиена и Белла выходили после последнего урока под навес школы, спасаясь от очередного ливня, он стоял там. Один. Его руки были глубоко в карманах темного пальто, медные волосы слегка взъерошены ветром. Он смотрел не на дождь, а на них. Вернее, на Сиену. Белла невольно сжала локоть подруги. – Эдвард, – тихо поздоровалась она, звуча скорее как предупреждение, чем приветствие. Он кивнул, едва заметно. Его глаза не отрывались от Сиены. – Сиена , – его голос был тише шума дождя, но она услышала каждое слово. – Я… хотел спросить. О твоем реферате. О Страбоне. Нашли ли вы… то, что искали? Сиена почувствовала, как сердце екнуло. Он помнил. И ему было важно. Она кивнула, стараясь говорить спокойно, несмотря на странное дрожание внутри. – Да, спасибо. Ты был прав. Его наблюдения о бюрократизации провинций… они действительно проливают свет на системные причины упадка. Я использовала это в работе. В его глазах – мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Крайне редкое и мимолетное выражение на его обычно каменном лице. – Рад, – произнес он просто. Пауза повисла в воздухе, густая, как туман. Шум дождя стал единственным звуком. Белла смотрела то на Сиену, то на Эдварда с возрастающим недоумением. Он, казалось, колебался, сжимая и разжимая пальцы в карманах. Борьба внутри него была видна невооруженным глазом. Наконец, он сделал шаг вперед – не к ним, а в сторону выхода из-под навеса. Но остановился. – Дождь… усиливается, – сказал он странно, глядя куда-то в серую пелену. Потом его взгляд снова нашел Сиену. – Будьте осторожны. Дороги скользкие. И прежде чем она успела что-то ответить – поблагодарить, удивиться, – он резко шагнул под ливень. Но не побежал, не заспешил. Он пошел ровно, спокойно, с той же неестественной грацией, не обращая внимания на потоки воды, мгновенно промочившие его одежду и волосы. Он растворился в серой завесе дождя. – Что… что это было? – выдохнула Белла, когда он скрылся из виду. – «Будьте осторожны»? От Эдварда Каллена? Он что, беспокоится о тебе? Сиена молча смотрела туда, где исчезла его фигура. «Будьте осторожны» – звучали в ее ушах громче грома. Они противоречили всему его поведению: избеганию, холодной отстраненности. Но прозвучали искренне. И этот мимолетный проблеск удовлетворения, когда она подтвердила пользу его совета… Это было что-то новое. Что-то, что не укладывалось в образ «странного, себе-на-уме парня». – Не знаю, Белла, – честно ответила Сиена. – Но кажется… кажется, он пытается. Что-то сказать. Что-то сделать. Буря обрушилась на Форкс с яростью, которую даже местные жители называли необычной. Ветер выл в печных трубах, гнул вековые ели, а дождь стучал по крышам и окнам, как тысячи барабанных палочек. Школу закрыли раньше, объявив по громкой связи о штормовом предупреждении. Сиена, пробиралась к своей старенькой «Тойоте» по залитому водой асфальту парковки. Беллу у входа встретил Чарли. Она крикнула что-то неразборчивое, махнув рукой перед тем, как прыгнуть в отцовский внедорожник. Сиена вползла в машину, хлопнув дверью против ветра. В салоне пахло сыростью и старым пластиком. Она повернула ключ зажигания. Двигатель кашлянул раз, другой – и замолчал. Снова. Проклятая машина всегда капризничала в сырость. Она попробовала еще раз, давя на педаль газа, но ответом был лишь жалобный скрежет стартера. Холодный пот смешался с каплями дождя на лбу. Она была одна на почти пустой парковке, под свинцовым небом, в машине, которая не заводилась, а ветер усиливался с каждой минутой, угрожая сорвать с петель дверь. Идеально, – с горечью подумала она, опуская голову на руль. Просто идеальный финал для этого дня. Внезапный стук в стекло водительской двери заставил ее вздрогнуть. Она резко подняла голову. За стеклом, не обращая внимания на хлещущий дождь, который моментально превращал его в мокрый силуэт, стоял Эдвард . Его медные волосы были прилипшими ко лбу, черты лица резкими в полумраке шторма. Сиена опустила стекло на пару сантиметров, чтобы не впустить потоки воды. – Машина... не заводится, – прокричала она сквозь вой ветра, чувствуя себя глупо и беспомощно. Он кивнул, как будто ожидал этого. Его рука – длинная, бледная, удивительно сильная на вид – легла на мокрую крышу машины над ее дверью. – Вылезай. Быстро. – Его голос, обычно такой сдержанный, прозвучал как команда. – Дерево... – Он резко кивнул куда-то позади нее, в сторону школьного газона. Сиена обернулась. Сквозь завесу дождя она увидела огромную, старую ель. Ее ствол неестественно накренился, корни, вывороченные из размокшей земли, белели, как кости. Под напором шквала дерево медленно, неумолимо падало. Прямо на линию припаркованных машин. На ее машину. Ледяной ужас сковал ее. Она замерла, не в силах пошевелиться, глядя на приближающуюся гигантскую тень. – СИЕНА! – Его крик, резкий, как удар кнута, пронзил грохот стихии. Его рука проникла в щель опущенного стекла, схватила ее за запястье. Прикосновение было неожиданно горячим, почти обжигающим на фоне промозглого холода, и невероятно сильным. И потом... потом случилось нечто, что ее разум отказывался обрабатывать. Она не успела открыть дверь. Не успела даже по-настоящему вскрикнуть. Она ощутила лишь рывок чудовищной силы, которая вырвала ее из кресла, будто она была тряпичной куклой. Воздух свистнул у ушей. Мир превратился в мелькание мокрых красок: серый асфальт, зелень падающего дерева, бледное лицо Эдварда, искаженное нечеловеческим усилием. Она почувствовала, как ее прижимают к чему-то твердому и холодному – к его груди? – и затем последовал оглушительный грохот, вибрация, от которой содрогнулась земля. Она стояла на ногах. Твердо. В десяти метрах от своей машины. Вернее, от того, что от нее осталось. Гигантская ель лежала поперек парковочного ряда, раздавив несколько автомобилей, включая ее , в груду искорёженного металла и стекла. Дождь хлестал по обломкам. Сиена стояла, дрожа всем телом, не в силах оторвать глаз от места, где только что сидела. Она была бы там. Раздавленной. Мертвой. Рука все еще сжимала ее запястье. Она медленно подняла взгляд. Эдвард стоял перед ней. Он дышал... странно. Не часто, а глубоко, с усилием, как человек, только что пробежавший марафон. Но на его лице не было и тени усталости. Было только предельное напряжение. Его глаза пылали, уставившись на нее, а на губах, сжатых в тонкую белую линию, выступила капелька... чего-то темного, что дождь мгновенно смыл. Он резко отпустил ее запястье, как будто обжегшись. Его рука дрожала. – Ты цела – Его голос был хриплым, прерывистым. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд скользил по ней, оценивающе, как врач, ища травмы, но Сиене показалось, что он ищет что-то другое. Следы своего прикосновения? – Я... да, – прошептала Сиена, обхватив себя руками, пытаясь остановить дрожь, которая шла изнутри. Она чувствовала, как место, где он держал ее, пульсирует – не болью, а странным, жгучим ощущением. – Ты... ты меня... как? – Она не могла закончить вопрос. Как ты вытащил меня так быстро? Как ты вообще оказал здесь? Как ты УЗНАЛ про дерево? Он отвернулся, сжав кулаки. Его плечи напряглись под мокрой тканью рубашки. – Тебе нужно уйти отсюда. Сейчас, – он произнес резко, почти грубо. – Твой дядя... Он приедет? Позвони ему. Сейчас же. – Он сделал шаг назад, в сторону леса, который начинался сразу за школьным забором. Его движения были снова грациозны, но в них появилась какая-то лихорадочная поспешность. Как будто он боялся остаться с ней на секунду дольше. – Эдвард... – начала Сиена, но он уже повернулся. – Позвони! – Это прозвучало как приказ, отчаянный и полный боли. Он метнул на нее последний взгляд – взгляд, в котором смешались остатки той яростной решимости, нечеловеческий ужас и что-то невыразимо мучительное. – И... будь осторожнее. – Последние слова прозвучали почти как стон. И затем он просто... исчез. Не побежал. Не скрылся за углом. Он шагнул в стену дождя и ветра – и растворился. Будто его и не было. Сиена стояла одна посреди разрушенной парковки, под ревущую бурю, рядом с обломками своей машины, с жгучим следом его пальцев на запястье и с хаосом в голове. Скорость. Сила. Горячая кожа. Исчезновение. Темная капля на губе, смытая дождем. Его глаза... его глаза в тот миг, когда он схватил ее... Это не были глаза человека. Это были глаза существа, вышедшего за пределы человеческого. Существа, которое спасло ее и в тот же миг посмотрело на нее с таким голодом, что кровь застыла в жилах. Она медленно достала телефон. Пальцы дрожали. Она набрала номер дяди Мэтью, глядя на то место, где исчез Эдвард. Вопросы роились в голове, громче воя ветра. Кто он? Что он? И самое главное – что теперь будет между ними? Пропасть, разделявшая их минуту назад, не рухнула. Она треснула, и сквозь трещину Сиена увидела бездну. И тень, стоявшую на краю. Тень с золотыми глазами. Дождь лил, смывая следы, но не смывая ощущения, что ее жизнь только что изменилась навсегда. И что странный, молчаливый Эдвард Каллен был центром этого изменения. ——— Он мчался сквозь лес, не видя пути, не чувствуя ветвей, хлеставших его по лицу. Он бежал от звука ее сердца, которое все еще гулко стучало у него в ушах. От запаха ее страха, смешанного с теплом ее кожи, который все еще витал вокруг него, сводя с ума. От воспоминания о том, как ее хрупкое тело прижалось к нему на долю секунды. Как ее кровь звала его сквозь кожу и одежду, как самая сладкая, самая запретная мелодия. Он спас ее. Он бросился к падающему дереву быстрее мысли, быстрее страха, движимый слепым, животным порывом защитить то, что стало... важным? Ценным? Его? Он вытащил ее из металлической ловушки за мгновение до того, как она стала могилой. И в тот самый миг, когда он прижал ее к себе, почувствовав биение ее сердца у своей груди, его инстинкт взревел с невиданной силой. Еда. Добыча. Здесь. Сейчас. В твоих руках. Борьба была адской. Дисциплина Карлайла, его собственная вековая воля – все это едва удержало монстра внутри. Он чувствовал, как клыки удлиняются, как горло сжимает невыносимый спазм жажды. Темная капля яда – вампирского яда – выступила на его губе, прежде чем он сумел втянуть ее обратно, стиснув челюсти до хруста. Он посмотрел на нее – испуганную, дрожащую, такую живую – и увидел в ее глазах не благодарность, а зарождающийся ужас. Ужас перед ним. Перед тем, что он сделал. Перед тем, что он есть. Он отпустил ее. Бежал. Потому что знал – еще одна секунда рядом, и он не выдержит. Не выдержит жажды. Не выдержит желания заглянуть в эту бездну страха и любопытства в ее глазах и... объяснить? Оправдаться? Признаться? Он остановился на вершине скалистого утеса, нависавшего над бушующим морем. Ветер выл здесь с удвоенной силой, но он стоял недвижимо, как часть скалы. Внутри бушевал шторм, по сравнению с которым ураган в Форксе был легким бризом. Он спас ее. И этим поставил под удар все. Ее безопасность , свою тайну, свою семью. . Теперь она знала, что в нем есть нечто необъяснимое. Нечеловеческое. И его тяга к ней вышла из тени. Она стала физической. Опасной. И для нее, и для него. Он зарыл лицо в ладони, но не для того, чтобы укрыться от дождя. Чтобы заглушить немой крик. Он думал, что борется с жаждой крови. Но сейчас он понял, что борется с чем-то гораздо более страшным. С потребностью быть ближе. С желанием не просто слышать музыку ее разума, но чувствовать ее тепло, ее дыхание, ее жизнь рядом. И эта потребность была смертельной ловушкой. Спасение стало точкой невозврата.