Часть 7

День тянулся мучительно долго. Каждый урок был пыткой. Сиена ловила на себе взгляды – любопытные, сочувствующие, завистливые. Шепот витал в воздухе, смешиваясь с запахом сырой штукатурки и школьной столовой. Белла, чувствуя ее напряжение, держалась рядом щитом молчаливой поддержки, но ее карие глаза тоже задавали немые вопросы. Сиена избегала их. Она избегала и взгляда Джейкоба, который застал ее утром у шкафчиков. Он не подошел. Просто стоял в другом конце коридора, опершись о стену, его обычно открытое лицо было закрытым, как каменная маска. Его глаза, теплые и дружелюбные вчера, сегодня смотрели на нее с холодной, тяжелой обидой и... предостережением. Он видел. Чувствовал ее смятение, ее выбор, сделанный не в его пользу. Один его взгляд говорил громче слов: Ты ошибаешься. Губишь себя. Сиена отвернулась, чувствуя укол стыда и непоколебимого упрямства. Она осознавала риск. Но отступить теперь значило предать саму себя. И его. Того, кто ждал. После последнего звонка Сиена задержалась, будто собирая книги. Сердце колотилось, как птица в клетке. Она видела, как Белла уходит с Анджелой, оглянувшись с недоумением. Видела, как Джейкоб резко развернулся и пошел прочь, не оглядываясь, его плечи напряжены. Когда коридоры опустели, она вышла через боковой выход. Дорога к старой мельнице пролегала через сырой, пахнущий прелыми листьями и хвоей лес. Солнце, редкий гость в Форксе, уже скрылось за тучами, нависающими низко и тяжело. Воздух был насыщен влагой, предвещающей новый дождь. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял ее вздрагивать. Не от страха перед диким зверем. От ожидания встречи с тем, кто был больше зверя. С тем, кто признался в своей сути и попросил шанс. Мельница стояла в глуши, на берегу мелкой, бурлящей речушки. Когда-то деревянная, она теперь была лишь тенью былого – почерневшие, полуразрушенные стены, покосившееся колесо, заросшее мхом. Место запустения и тишины, нарушаемой только шелестом листвы и журчанием воды. Идеальное место для тайны. Или для трагедии. Она увидела его прежде, чем услышала или почувствовала. Он стоял спиной к ней, у самой кромки воды, смотря на темный поток. Неподвижный, как изваяние из самого бледного мрамора. Его фигура – стройная, неестественно совершенная – казалась частью этого мрачного пейзажа, его холодной, вечной сутью. Он не обернулся, когда она подошла, остановившись в десяти шагах. Расстояние безопасности? Или пропасть? – Ты пришла, – его голос донесся до нее негромко, но с невероятной четкостью, словно звучал внутри ее черепа. Он не звучал удивленно. Скорее... констатировал факт. С оттенком обреченности. – Я сказала, что приду, – ответила Сиена. Ее собственный голос показался ей чужим, слишком громким в этой гнетущей тишине. Он медленно повернулся. И она вдохнула резко, почти задыхаясь. Днем, за стеклом, в искажении ночи и страха, она не могла разглядеть так ясно. Теперь она видела. Видела всю нечеловеческую красоту, высеченную холодом и вечностью. Видела мраморную гладкость кожи, лишенную пор, лишенную тепла. Видела резкие, безупречные черты лица, которые могли бы принадлежать архангелу, если бы не глаза. Золотые. Но не спокойные, не отстраненные, как у статуи. В них бушевал ад. Ад голода, боли и невероятного напряжения. Его взгляд скользнул по ее лицу, шее, рукам – быстрый, жадный, мучительный. Он сжал кулаки, и Сиена увидела, как напряглись сухожилия на его руках, словно стальные тросы. – Не подходи ближе, – вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Голос был хриплым, сдавленным. – Пожалуйста. Я... не уверен в себе сегодня. День был долгим. Школа... запахи... твой запах в классе... Он преследовал меня. – Он отвернулся, будто не в силах выдержать ее взгляд. Его плечи слегка дрожали. Сиена замерла. Холодный страх сковал ноги. «Дисциплина хрупка». «Самый Опасный». Билли Блэк не врал. Джейкоб не преувеличивал. Он стоял в десяти шагах, истязаемый жаждой ее крови, и боролся. Боролся так, что это было видно невооруженным глазом. Боролся за их безумный договор. За минуту. За шанс. – Говорить, – напомнила она ему, и ее голос дрогнул. – Ты сказал... говорить. Слышать. Знать. – Она сделала маленький, осторожный шаг не вперед, а в сторону, к мшистому валуну у развалин стены. Села на него, стараясь казаться спокойнее, чем была. – Начни... начни с чего-нибудь. С того, что не связано с... с жаждой. Он медленно повернул голову, его глаза, пылающие внутренним огнем, уставились на нее с немым вопросом. Потом в них мелькнуло что-то вроде изумления. Или горькой иронии. – Не связано с жаждой? – Он коротко, безрадостно усмехнулся. Звук был похож на сухой треск льда. – Для меня все связано с жаждой, Сиена. Вечность – это одно долгое ожидание. Ожидание следующей охоты. Следующей минуты контроля. Следующего срыва. – Он помолчал, его взгляд устремился куда-то вдаль, сквозь деревья, сквозь время. – Но ты права. Договор есть договор. – Он глубоко вдохнул – опять эта бесполезная привычка – Я... я любил музыку. Когда был человеком. Играл. Сочинял. Фортепиано. Это было... как дыхание. Как сама жизнь. Сиена слушала, затаив дыхание. Не о голоде. О нем. О том, что осталось от Эдварда, умершего в 1918 году. – А теперь? – спросила она тихо. – Теперь? – Он обернулся к ней, и в его глазах вспыхнула странная, болезненная искра. – Теперь я слышу все. Сердцебиение мыши под землей. Шелест каждого листа на милю вокруг. Пульсацию крови в жилах оленя за холмом. И... твое сердце. Оно бьется так громко, Сиена. Так... вкусно– Последнее слово вырвалось шепотом, полным ненависти к самому себе. Он снова стиснул зубы, отвернувшись. – Музыка теперь... она другая. Слишком сложная. Слишком... оглушительная. Я редко слушаю. Это напоминает мне о том, чего я лишен. О простоте чувства. – Ты слышишь музыку моей крови? – спросила она, неожиданно для себя самой. Вопрос сорвался с губ, инстинктивный, как укол. Эдвард вздрогнул, как от удара. Он медленно повернулся, и его взгляд был уже не просто голодным. Он был... потрясенным. Измученным. Очарованным. – Да, – прошептал он. Золотые глаза замерли на ее шее, где пульсировала жилка. – Это не просто запах. Это... симфония. Уникальная. Невыразимо прекрасная и... невыносимо притягательная. Твоя кровь поет, Сиена. Поет для меня гимн жизни, которой я больше не принадлежу. Это и благословение, и проклятие. – Он сделал шаг вперед, неосознанно. Потом резко остановился, как натянутая струна. – Я слушаю эту симфонию и пытаюсь... пытаюсь услышать тебя за ней. Твой смех. Твои мысли. Твой страх. Твою... храбрость. Это единственное, что помогает. Иногда. Разговор висел на волоске. Каждое слово было шагом по тончайшему льду над бездной его инстинкта. Сиена чувствовала напряжение, исходящее от него, как физическую волну холода и опасности. Но она также чувствовала... отчаянную искренность. Попытку. – Мой дядя... Мэтью, – начала она, меняя тему, пытаясь увести его от края. – Он врач. Как Карлайл. Но... обычный. Он переживает за меня. После дерева. – Она невольно коснулась повязки на запястье. Взгляд Эдварда упал на ее руку. В его глазах промелькнуло что-то – стыд? Сожаление? – Карлайл... он говорил с ним. – Голос Эдварда был плоским. – Прикрыл меня. Ложью о рефлексах и гантелях. – Он усмехнулся без юмора. – Твой дядя... он хороший человек. Чистый. Он чувствует... что-то не так. Не слеп. – Он посмотрел на нее. – Ты ему не скажешь. Правду. Это не был вопрос. Это было утверждение. И предупреждение. – Нет, – тихо ответила Сиена. – Не скажу. Он... не поймет. Испугается. Попытается что-то сделать. Запретить. – Она посмотрела ему в глаза. – А я... я не хочу запретов. Я хочу понять. – Понимание может убить тебя, – резко сказал он. – Буквально. Ты это осознаешь? Прямо сейчас, пока мы говорим, я вычисляю траекторию. Скорость. Силу, необходимую, чтобы пересечь эти десять шагов, прижать тебя к камню и... – Он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели под мраморной кожей. По его лицу пробежала судорога. – Я не шучу, Сиена. Это не метафора. Это постоянная... математика смерти в моей голове. И единственное, что ее сдерживает... – он ткнул пальцем себе в грудь, – это воспоминание о твоем голосе. О твоем решении прийти сюда. О твоем безумии, которое зеркалит мое собственное. Тишина повисла тяжелым, влажным покрывалом. Даже река, казалось, притихла. Сиена смотрела на него – на этого прекрасного, древнего, истерзанного монстра – и чувствовала не только страх. Она чувствовала... ужасающую близость. Он обнажил перед ней самую суть своей пытки. Свою слабость. Свою борьбу. И в этой обнаженности было что-то невероятно интимное и страшное. – Значит, мы оба сумасшедшие, – прошептала она. В ее голосе не было насмешки. Только признание. На его губах, строгих и бледных, дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Крайне печальную. – Похоже, что так. – Он сделал шаг назад, к воде. Увеличивая дистанцию. – Сегодня... хватит. Я не могу... рисковать тобой больше. Ты должна идти. Пока я еще... в рамках. – А завтра? – спросила Сиена, поднимаясь с валуна. Она не хотела уходить. Несмотря на страх. Несмотря на леденящий холод его присутствия. Было что-то гипнотическое в этой пропасти. – Завтра... – он произнес медленно, взвешивая каждое слово, как яд. – Если ты все еще захочешь... Я буду здесь. В это же время. Мы... продолжим. Говорить. – Он резко отвернулся, снова глядя на темную воду. – Теперь иди. Пожалуйста . И не оглядывайся. Сиена повиновалась. Она пошла прочь от мельницы, по тропинке, ведущей к дороге. Спина горела от ощущения его взгляда. Она знала – он смотрит. Чувствовала тяжесть его внимания, как физическое давление. Она шла, заставляя себя не бежать, не оглядываться, как он просил. Каждый шаг отдалял ее от ледяной пропасти и одновременно... делал ее ближе. Потому что она знала – она вернется. Завтра. Только когда тропинка вывела ее на просвет, к дороге, и она увидела вдалеке огни Форкса, она позволила себе остановиться. Оперлась о ствол мокрой ели, дрожа всем телом. От холода? От страха? От адреналина? От... чего-то еще? Она подняла руку, прикоснулась к шее, к тому месту, где пульсировала кровь – его "симфония". Ее пальцы были ледяными. Как его кожа. Она обернулась. Мельница скрылась во мгле леса. Но она знала – он все еще там. Стоит у воды. Слушает ее удаляющееся сердцебиение. Считает секунды до их следующей встречи. До следующей минуты их безумного, смертельного эксперимента под названием "попробуем". Сиена глубоко вдохнула сырой, холодный воздух. На лице что-то влажное – то ли дождь, то ли слезы. Она повернулась и пошла к дому, к теплу, к дяде Мэтью, к обычной жизни, которая уже никогда не будет прежней. Потому что она шагнула в пропасть. И пропасть ответила ей голосом, полным боли и музыки, которую слышал только он.