Часть 8

Дождь начал накрапывать ровно в тот момент, когда Сиена подошла к крыльцу дома. Мелкий, настойчивый, как будто небо плакало за нее – или предупреждало. Она остановилась под козырьком, вытирая мокрое лицо рукавом. Холод проник глубоко внутрь, до костей, но это был не дождевой холод. Это был отзвук его присутствия, ледяного ореола, который, казалось, все еще висел вокруг нее, как невидимый плащ. Дверь распахнулась прежде, чем она успела вставить ключ. – Сиена! – Мэтью стоял на пороге, его лицо, обычно спокойное, было искажено тревогой. Фартук болтался на нем небрежно, запах подгоревшего супа витал в воздухе. – Господи, где ты была? Школа кончилась часа два назад! Я уже звонил Белле, Чарли… – Он схватил ее за плечи, его пальцы, теплые и сильные, впились в мокрую ткань куртки. – Ты промокла насквозь! И дрожишь… Что случилось? Где ты была? Его взгляд скользнул за ее спину, в сгущающиеся сумерки, как будто он ожидал увидеть там ответ. Или виновника. Сиена попыталась улыбнуться, но губы не слушались. – Просто… гуляла, дядя. В лесу. У старой мельницы. Нужно было подышать воздухом. Осмыслить… все. – Голос звучал хрипло, чужим. – Гуляла? Одна? В такую погоду? После всего, что случилось? – Мэтью втянул ее в дом, захлопнув дверь с такой силой, что задрожали стекла. – Сиена, это безрассудно! Ты могла простудиться, упасть, заблудиться… или… – Он не договорил, но в его глазах мелькнул невысказанный страх – страх перед тем, что он не мог назвать, но чувствовал кожей. Он снял с нее мокрую куртку, его движения были резкими, обеспокоенными. – Иди в душ. Срочно. Я разогрею суп. Или чаю. Горячего. – Он подтолкнул ее к лестнице. – Быстро! Сиена послушно поднялась в ванную. Горячая вода обожгла кожу, но не смогла прогнать внутренний холод. Она стояла под душем, закрыв глаза, и видела его. Эдварда. У темной воды. Его мраморный профиль, искаженный мукой. Сумасшедшая. Я абсолютная сумасшедшая. Но даже сквозь страх, сквозь леденящее осознание смертельной опасности, в ней жило другое чувство. Огромное, пугающее, необъяснимое. Как будто в ее упорядоченный, серый мир ворвалось нечто невероятное – темное, холодное, но ослепительно яркое. Как падающая звезда, несущая гибель и чудо одновременно. Внизу, на кухне, пахло чаем и тревогой. Мэтью сидел за столом, его кружка стояла нетронутой. Он смотрел на нее невидящим взглядом, когда она спустилась в сухих теплых вещах. Его лицо было пепельно-серым. – Сиена, – начал он тихо, когда она села напротив. Его пальцы теребили край скатерти. – Мы должны поговорить. Откровенно. – Он глубоко вздохнул. – Ты… ты не та, какой была раньше Я вижу, как ты вздрагиваешь от теней. Как не спишь по ночам. Как избегаешь взглядов. Сегодня… ты вернулась, будто из другого мира. Холодная, чужая. – Его голос дрогнул. – Что он сделал с тобой, птенчик? – Ничего, дядя, – прошептала она. Голос предательски дрожал. – Эдвард… он просто спас меня. И… и я благодарна. Это все. – Благодарна? – Мэтью хлопнул ладонью по столу. Кружка подпрыгнула. – Сиена, посмотри на себя! Ты вся – один сплошной нерв! У тебя синяк на запястье размером с его ладонь! Карлайл извинялся, говорил про панику, про силу… Но я не дурак! Я видел, как тот парень смотрел на тебя в больнице. Не как спаситель. Как… – Он искал слово, и оно вырвалось с болью: – Как голодный зверь. И сейчас… сейчас ты пахнешь страхом. Настоящим, животным страхом. И чем-то еще… холодным. Чужим. Его слова били в самую точку. Он видел. Он знал инстинктивно, что что-то не так. Не сверхъестественное, нет. Но опасное. Глубоко, смертельно опасное. – Дядя Мэтью… – Сиена попыталась найти слова, любые слова, чтобы успокоить его, отвести подозрения. Но перед его взглядом – взглядом врача, взглядом человека, который любил ее как дочь – любая ложь казалась жалкой, предательской. – Я… я не могу объяснить. Поверь мне, пожалуйста. Я в порядке. Просто… мне нужно время. Все наладится. – Время? – Он горько усмехнулся. – Время для чего? Чтобы он снова нашел тебя в лесу? Чтобы ты вернулась еще более… отчужденной? – Он встал, его тень легла на нее, огромная и защищающая. – Нет, Сиена. Так не пойдет. Завтра же я звоню Карлайлу. Мы поговорим. Честно. И если нужно… – Он сжал кулаки. – Мы уедем. Из Форкса. Подальше от этих… Калленов. Уедем. Слово прозвучало как приговор. Как гильотина, опускающаяся на хрупкие ростки того, что только началось у старой мельницы. Паника, острая и ледяная, сжала горло Сиены. – Нет! – вырвалось у нее резче, чем она хотела. Она вскочила. – Не надо звонить Карлайлу! И не надо уезжать! Пожалуйста, дядя! Я… я прошу тебя. Доверься мне. Дай мне время. Я справлюсь. Обещаю. Она смотрела на него, умоляя, стараясь вложить в взгляд всю свою искренность, всю свою (лживую) уверенность. Мэтью смотрел в ответ. Его глаза – умные, усталые, наполненные бездонной любовью и смертельной тревогой – сканировали ее лицо. Он видел панику. Видел мольбу. Видел ту самую «чужеродность» о которой говорил. Он тяжело вздохнул, словно сдаваясь под невыносимой тяжестью. – Хорошо, – прошептал он. Слово далось ему с трудом. – Неделя, Сиена. Я даю тебе неделю. Если через неделю я не увижу, что ты… вернулась к себе, что этот страх прошел, … – Он сделал паузу, и в его глазах засверкала твердая, непоколебимая решимость врача и опекуна. – Тогда я действую. И Карлайл Каллен узнает, что значит ставить под угрозу мою семью. Понятно? Сиена кивнула, глотая ком в горле. – Понятно. Спасибо, дядя. Она обняла его, прижавшись лицом к его груди, вдыхая знакомый запах лекарств, мыла и безусловной любви. Она чувствовала, как сильно бьется его сердце – теплое, живое, человеческое. Так непохожее на мертвую тишину в груди Эдварда. В этом объятии была вся ее прежняя жизнь. Безопасность. Простота. Тепло. И она предавала его. Сейчас. Своим молчанием. Своей тайной. Своим безумным выбором пропасти. Неделя. Всего неделя. *** Следующие дни стали для Сиены чередой лезвий, по которым она балансировала с завязанными глазами. Школа превратилась в минное поле. Она ловила на себе взгляд Беллы. Все более вопрошающий, беспокойный. Она чувствовала перемену, отдаление. Видела, как Сиена вздрагивает при резких звуках, как ее глаза бегают по пустым углам кафетерия, где раньше сидели Каллены. "Си, что происходит?" – шепнула она однажды у шкафчиков. Сиена только покачала головой: "Позже, Белл. Обещаю". Но "позже" не наступало. Взгляд Джейкоба. Он не подходил. Не заговаривал. Он просто смотрел . Его обычно открытое, дружелюбное лицо было закрытой маской боли, гнева и… предчувствия. Он знал . Знает, что она встречается с ним. С холодной тенью. Его молчание было громче любых слов. Оно кричало: "Предательница. Самоубийца". Иногда Сиене казалось, что она чувствует его запах – теплый, землистый, как костер и хвоя – где-то рядом, когда она шла по лесу к мельнице. Следя? Охраняя? Ожидая момента, чтобы вмешаться? Единственным светом в этом хаосе были сумерки у старой мельницы. Каждый день, ровно в одно время, она пробиралась по мокрым тропинкам к разрушенному свидетелю их безумия. И он был там. Всегда. Ждал. На краю воды или в тени развалин, как изваяние из самого бледного мрамора, оживающее только при ее приближении. Их разговоры были полем боя. Каждое слово – шаг по канату над бездной его голода. Он рассказывал о музыке девятнадцатого века, о запахе угольных поездов и пыльных библиотек, о том, как больно было терять человеческие ощущения – вкус хлеба, теплоту солнца. Его голос, обычно бархатный и холодный, иногда срывался на хрип, когда ее сердцебиение ускорялось от волнения или страха. Она говорила о жизни до Форкса, о потере родителей, о тихом героизме дяди Мэтью. О своих страхах – не только перед ним, но и перед обычной жизнью, которая теперь казалась плоской. Иногда она спрашивала напрямую: Какой на вкус страх? Он отворачивался: Как амбра и медь. И… как гибель. Он показывал свою скорость – исчезал и появлялся за спиной, заставляя ее вскрикивать от неожиданности, а потом корчиться от стыда и его немого укора. Он учился не смотреть на ее шею. Сосредотачивался на ее глазах. Иногда ему это почти удавалось. Почти. Но Сиена видела, как зрачки его золотых глаз сужались в вертикальные щели, как у кошки, почуявшей добычу. Видела, как напрягаются челюсти. Слышала низкое, едва уловимое ворчание глубоко в его горле, когда ветер приносил ей запах ее собственного шампуня или тепла кожи. Однажды она нечаянно порезала палец о ржавый гвоздь на мельнице. Капля крови, алая и невероятно яркая на фоне серого камня. Он отпрянул, как от удара током, с глухим стоном, вжавшись спиной в стену. Его глаза вспыхнули чистым, неконтролируемым алым огнем. Сиена замерла, парализованная страхом, ожидая конца. Но он не двинулся. Просто стоял, дрожа всем телом, сжимая голову руками, бормоча что-то нечленораздельное – проклятия, мольбы, молитвы? – пока она, трясясь, не перевязала палец платком. Только тогда он выдохнул, и его глаза вернулись к мучительному золоту. "Видишь?" – только и прошептал он. И в этом одном слове была вся его агония. Но были и другие моменты. Микроскопические проблески чего-то, что не было ни голодом, ни борьбой. Он подобрал упавшую с ее волос заколку – простую, деревянную. Рассматривал ее с непостижимой для нежити нежностью, словно это была драгоценность. Потом вернул, осторожно положив ей на ладонь. Его пальцы лишь на миг коснулись ее кожи – ледяной, но нежнейший удар молнии. "Она пахнет сосной. И… тобой". Она рассказала смешную историю из детства про дядю Мэтью и сбежавшего хорька. И он… засмеялся. Тихий, невероятно редкий звук, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков. Краткий. Искренний. И Сиена увидела, как морщинки у его глаз – след не возраста, а вечной муки – на миг разгладились. Как будто солнце на секунду коснулось льда. Однажды шел сильный дождь. Он стоял под потоками воды, не замечая их, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, в прошлое. "Я забыл, как это – чувствовать дождь на коже", – прошептал он. Сиена, не думая, протянула руку из-под навеса, поймала струю воды и брызнула ему в лицо. Капли скатились по мраморной коже. Он вздрогнул, удивленно моргнув. Потом медленно, с невероятной осторожностью, поднял свою руку, поймал несколько капель. Смотрел, как они сверкают на его ладони, как алмазы на снегу. Холодные ,– сказал он. Но в его глазах было что-то новое. Не голод. Не боль. Удивление. Почти… детский восторг перед простым чудом воды. *** На пятый день недели, данной Мэтью, Сиена шла к мельнице, чувствуя себя особенно измотанной. Белла не разговаривала с ней после вчерашней ссоры ("Ты мне лжешь, Си! Я чувствую!"). А дядя Мэтью смотрел на нее за завтраком взглядом, полным немого вопроса и растущего недоверия. Давление сжимало ее со всех сторон. Эдвард стоял не у воды, а внутри самой мельницы, в тени обрушившихся балок. Он был необычайно неподвижен, даже для него. Его лицо, обращенное к темному углу, было скрыто от нее. – Эдвард? – тихо позвала Сиена, останавливаясь у входа. Обычная волна холода от его присутствия сегодня казалась… острее. Гуще. В воздухе витало напряжение, другое, не то, что было между ними всегда. Оно было направлено не на нее. Во вне. Он медленно повернулся. И Сиена ахнула. Его глаза горели не привычной мукой борьбы, а чистым, леденящим гневом Гневом такой силы, что казалось, воздух вокруг него трещит от энергии. Его губы были плотно сжаты в тонкую белую линию. В руке он сжимал какой-то предмет – смятый, темный. – Что… что случилось? – прошептала Сиена, делая шаг назад, инстинктивно. Он бросил предмет к ее ногам. Это был мешочек из грубой кожи, расшитый странными, угловатыми узлами из корня и перьев. Пахло травами, дымом и… чем-то диким, звериным. – Это было приколото к дереву у тропы, – его голос был низким, вибрирующим, как натянутая струна. Звучал он нечеловечески. – Оберег Квилетт. Против нас . Против меня . – Он сделал шаг к ней. Холодный гнев, исходивший от него, был почти физическим ударом. – Это его работа? Блэка? Младшего? Сиена смотрела на зловещий мешочек. Она узнала узлы. Видела подобные у Билли. Обереги. Защита. Джейкоб. Он не просто следил. Он действовал. Ставил защиту на ее пути. – Джейкоб… – выдохнула она. – Он… он просто беспокоится. Он не понимает… – Не понимает?– Эдвард рассмеялся, и этот смех был страшнее любого крика. Он прозвучал как скрежет камней. – Он понимает достаточно! Он знает, что я тебя убью! И он прав! – Он рванулся вперед с такой скоростью, что Сиена даже не успела вскрикнуть. Он оказался перед ней, не касаясь, но его лицо было в сантиметрах от ее. Его глаза пылали алым и золотом, сливаясь в адском сиянии. – Он знает, что каждый раз, когда ты приходишь сюда, ты играешь в русскую рулетку! Что я могу сорваться в любой миг! Что твоя кровь кричит ко мне громче любых его жалких оберегов! – Его дыхание обожгло ее лицо ледяным паром. – Он пытается спасти тебя от меня, Сиена! И он прав! Единственный разумный человек в этом безумии! Сиена стояла, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Страх сковал ее, острый и животный. Но сквозь страх пробивалось что-то другое. Обида? Гнев? На Джейкоба? На Эдварда? На себя? – Ты говоришь, как будто у меня нет выбора! – выкрикнула она, неожиданно для себя. – Как будто я пешка! Но это мой выбор! Мой риск! Мое безумие! Я знаю, чем это может кончиться! Знаю лучше кого бы то ни было! И если я все еще здесь… – Ее голос сорвался, но она заставила себя закончить, глядя прямо в его пылающие глаза: – …значит, я верю, что это того стоит! Его гнев, казавшийся всепоглощающим, дрогнул. В безумном пламени его глаз мелькнуло что-то – шок? Растерянность? Он отшатнулся, как будто ее слова были ударом. – Того стоит? – прошептал он. Звук был полон немыслимой боли. – Чего? Минут разговора? Минут, за которые я каждую секунду мечтаю вонзить зубы тебе в горло? Ради чего? Ради призрака человека, которым я был сто лет назад? Ради музыки, которая для тебя – смертный приговор? – Ради тебя ! – крикнула Сиена. Слезы, наконец, хлынули из глаз, горячие и горькие. – Ради того, кто борется! Ради того, кто спас меня не раздумывая! Ради того, кто стоит здесь и кричит на меня, потому что боится за меня! Потому что ему не все равно! Потому что он не просто монстр! Тишина повисла тяжелым, влажным покрывалом. Даже дождь за стенами мельницы стих, прислушиваясь. Эдвард смотрел на нее. Его гнев угас, сменившись шоком, неверием и… чем-то невыразимо хрупким. Его рука дрогнула, непроизвольно потянувшись к ее лицу, к слезам. Он остановил ее в сантиметре от ее кожи. Его пальцы сжались в кулак. – Ты… – его голос сорвался. – Ты самая безумная, самая безрассудная и… самая невероятная женщина, которую я встречал за всю свою бесконечную смерть. – Он закрыл глаза. Когда открыл, в них горело только золото. Глубокое, печальное, бесконечно усталое. – И ты обрекаешь себя. Из-за меня. Я не стою твоей веры, Сиена. Ни одной слезинки. – Это решать мне, – прошептала Сиена, вытирая слезы. Она почувствовала странное облегчение. Слова были высказаны. Страхи – озвучены. И она все еще стояла здесь. С ним. – А теперь… – Она сделала шаг вперед, преодолевая ледяной барьер его присутствия. Не к его горлу. К нему. – …поговорим о чем-нибудь не связанном с жаждой. Как в первый день. Расскажи мне… расскажи мне о самом красивом закате, который ты видел. За эти сто лет. Эдвард смотрел на нее. Долго. Молча. Дождь снова забарабанил по руинам крыши. Потом уголки его губ дрогнули. Не улыбка. Тень улыбки. Печальной и бесконечно благодарной. – Закат… – он начал тихо, его голос, снова бархатный, зазвучал над журчанием дождя и бурлящей под мельницей водой. – Был в Сахаре. В тысяча девятьсот тридцать втором году. Песок горел, как расплавленное золото…" Сиена слушала, прислонившись к холодному камню стены. Она слушала его голос, рассказывающий о золоте пустыни, и чувствовала, как ледяное кольцо страха внутри нее медленно, с невероятным усилием, начинает таять. Ненадолго. До следующего испытания. До следующей капли крови или оберега Квилетт. До конца недели, отсчитывающей последние часы до разговора дяди Мэтью с Карлайлом. Но в этот миг, под вой ветра в развалинах мельницы и мерный стук дождя, под звук голоса вампира, рассказывающего о закате столетней давности, она была там, где хотела быть. На краю пропасти. С ним.