Гундабад

В этой части Эриадора в июне отродясь не было так холодно. Природа будто продолжала сходить с ума всё больше и больше. В какой-то момент даже казалось, что вот-вот полетит снег. Беглецы выбились из сил. Аласи прекрасно знала, что скрывалось за каменными лицами лоссот. Они вообще крайне редко показывали эмоции, но молодая исквайни умела читать взгляды. И в них отражалась обречённость - понимание, что им не уйти от преследования. Моргот не мог позволить Ахатову ускользнуть, и ресурс на это был отдан соответствующий. Да, гоблины Гнарзага давно отстали, но свою задачу выполнили - измотали, кого-то - ранили, кого-то смогли убить. И вот, злая и замученная Аласи тащила остатки отряда и Сафу вперёд всё равно. В исквайни теплилась безрассудная надежда прорваться, но ровно до того момента, когда в вышине воздух пронзил визг назгулов. Её затрясло. От всего сразу - и от ужаса, и от ярости на саму себя - не уберегла, не справилась. Их плотным кольцом окружили дундландцы, но если б эти грязные дикари были одни, с ними ещё можно было бы побороться, но не с ним. Айсенкальд, оставив крылатую тварь, сделал несколько медленных шагов к Аласи, не спуская с неё глаз. В её висках стучала злость, челюсти сотрясала судорога от напряжения. Стрел не осталось - только кинжал, остриё которого она выставила вперёд, стараясь удерживать врагов в поле зрения. - Магия рун мёртвых не поможет, - его голос звучал, как вибрация ржавого лезвия. - Вас слишком мало. Руны, вырезанные на щеке молодого лоссо, пытавшегося заслонить исквайни, всё ещё горели, словно угольки. Он, оскалившись и рыча, тяжело дышал и с силой сжимал саблю. - Все умрут, - добавил Айсенкальд. Сафа стоял позади девушки ни жив, ни мëртв. Он уже давно перестал обращать внимание на то, что немытая голова чесалась, а нечищенные зубы ныли. Дозиметрист понял, что понятия не имел ранее, что такое жизнь у основания пирамиды Маслоу. "Какой же я был идиот". Ахатову казалось, что происходящее было наказанием за слепоту и неумение ценить то, что имеешь. Аласи бросила бешеный взгляд на Сафу с мыслью, не зарезать ли его или хотя бы приставить кинжал к горлу. Именно он ведь был нужен врагу. "Попытаться шантажировать... ", но назгул оборвал её мысль до того, как она успела сделать вывод, что не сможет всего этого сделать. - Бесполезно. Это лишь ненадолго отсрочит неминуемое. А повиновение - сохранит ваши жизни. Пока он говорил, Сафа был проворно схвачен парой разбойников, а сама Аласи повалена на колени тяжёлой рукой другого назгула, лицо которого скрывал капюшон чёрного плаща. Отбиться не вышло - выбитый кинжал отлетел в сторону. Кто-то из отряда , от которого осталось с десяток человек, попытался сопротивляться. - Прикажи им сдаться, иначе они будут убиты, - снова сказал Айсенкальд, не двигаясь с места. Аласи стиснула зубы, чувствуя, как стальная длань назгула вдавливала её в землю. В висках стучало так сильно, что казалось, вот‑вот лопнут жилы. Она бросила взгляд на Сафу - тот стоял бледный, с округлёнными от ужаса глазами, а двое разбойников крепко держали его за плечи. - Прикажи им сдаться, - повторил Айсенкальд размереннее. - Или они умрут здесь и сейчас. Аласи перевела взгляд на остатки отряда. Десять измождённых, окровавленных лоссот. Их лица, обычно бесстрастные, сейчас выдавали усталость и обречённость. Но в глазах каждого читалось: "Мы будем сражаться до конца". Она сглотнула. Но бросить своих людей на погибель не могла себя заставить - даже за вечную славу и доблестную смерть в бою. Мировоззрение исквайни пошатнулось не сегодня. Через этот страх проходили и более опытные вожди, короли, Владыки. - Сдаться? - хрипло рассмеялась она, и смех её прозвучал дико, почти безумно. - Ты правда думаешь, что лоссот могут сдаться? Айсенкальд едва заметно приподнял бровь. В одном только этом мгновении читалось то, насколько нелепо прозвучал вопрос девушки. - Ты глупа, исквайни. Или просто упряма сверх меры. Он кивнул в сторону, и разбойник резко поднёс нож к горлу одного из её отряда. - Стой! - прорычала Аласи сорвавшимся голосом. Ей хотелось рыдать от бессилия, как обычной девчонке. Искраал видел Илтиру - женщину, что любила свой народ и желала ему процветания. Она была противоречивой, но внимательной и открытой новому. Боль глубоко в самой сущности Айсенкальда источала яд, наполняя собой каждый миг. - Делайте, что он говорит, - наконец выдавила исквайни. Назгул чуть склонил голову, словно не веря, что услышал это. - Наконец‑то разумное решение, - произнёс он. - Хотя и запоздалое. Лоссот один за другим опускали головы. Кто‑то просто стоял, глядя в землю. Кто‑то, не удержавшись, падал на колени. Они не бросали оружия, но и не сопротивлялись. Просто стояли, обессиленные, и ждали. Аласи горела от стыда, молясь, лишь бы не встретить чей-нибудь взгляд из своих людей. Она посмотрела на Айсенкальда. В его же взгляде не было торжества - только равнодушная удовлетворённость. И тяжёлая тоска, которая почему-то казалась ей до скрежета зубов знакомой. - Что теперь? - бросила она, совсем теряя нить логики. - В Гундабад, - отвечал Искраал. Сафа твердил себе, как мантру, что он зачем-то нужен - поэтому пока будет жить. Крылатые ящеры у него уже не вызывали никаких эмоций. Психика записала их в мебель. У пленников отобрали всё, что могло бы послужить оружием, и повязали. Ахатов, оказавшись на ящере, закрыл глаза, зарекаясь не открывать их и постараться не спятить. Связанную Аласи подвели к Айсенкальду. Ветер трепал её спутанные волосы, бросая пряди в лицо. Искраал всмотрелся в её черты - в линию скул, изгиб губ, упрямый взгляд… И дыхание на миг сбилось. До чего была похожа на Илтиру. Исквайни почувствовала, как по спине пробежал странный озноб. Что‑то в его взгляде - не просто интерес охотника к добыче, а что‑то более глубокое, древнее, болезненное - заставило её сердце на мгновение сжаться. Не говоря ни слова, Айсенкальд шагнул к ней. Одним резким движением он подхватил её на руки и стремительно направился к ящеру. Назгул прижал девушку к себе крепче и ловко взобрался в седло, усадив Аласи перед собой и перехватывая поводья. Ящер взмахнул крыльями, отрываясь от земли. Ветер ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Аласи связанными в запястьях руками неуклюже ухватилась за переднюю луку седла. Она чувствовала за спиной твёрдое тело Айсенкальда, слышала его ровное дыхание. - Что будет с моими людьми? - выкрикнула исквайни, перекрывая шум ветра. - Ты обещал, что их не убьют! Назгул не сразу ответил. Ящер набирал высоту, и внизу, под ними, медленно уменьшалась колонна пленных. - Они отправятся в рудники Гнарзага, - наконец произнёс он. - Выживут - хорошо. Погибнут - такова их судьба. Аласи стиснула зубы. В груди закипала ярость, но она заставила себя успокоиться. Странное ощущение пронизывало её нутро. Необъяснимое чувство узнавания в который раз шевельнулось внутри. Разумеется, она знала историю Севера, включая и знаменитую легенду о любви Айсенкальда и Илтиры. Но чувство, посетившее исквайни, было связано с чем-то другим. Порыв ветра принёс крупные хлопья снега. Аласи резко вздохнула, молча следя за ними. Ящер набрал скорость, унося всадников вперёд, сквозь снежную мглу. Айсенкальд позади неё сидел прямо, неподвижно, словно изваяние. Только пальцы, сжимавшие поводья, чуть заметно дрожали. К ночи они прибыли в Гундабад. Ящер Айсенкальда плавно опустился на каменную площадку у входа в огромную пещеру. Назгул аккуратно ссадил Аласи, поддерживая за локоть, чтобы она не оступилась. Его пальцы на мгновение задержались на её руке, но тут же отпустили. - Идём, - коротко бросил он. Исквайни огляделась. В стороне приземлился и другой назгул. Девушка увидела, как с твари снимали Сафу - мужчина выглядел отрешëнным и абсолютно безучастным, выпитым до дна. Их обоих повели внутрь пещеры, охраняемой орками. Путь шёл по извилистым каменным коридорам, затем вывел на широкое горное плато, окружённое зубчатыми скалами. И там, в центре, возвышалось то, что Аласи с отрядом, Саруманом и Бильбо выслеживали неделями - "Буревестник". На совете в Ривенделле прояснилось, зачем Моргот потратил столько времени и труда, чтобы доставить сюда эту махину. Сама по себе межконтинентальная ракета, хоть и была больше десятка метров в длину, но не казалась Аласи такой пугающей. А теперь - на огромной установке в наклонном положении вселяла ужас. - Это безумие, - прошептала девушка. - Если это сработает, здесь не останется ничего живого. Ни земель, ни народов, ни власти - ничего. Чем тогда править? Айсенкальд не отвечал. - Моргот хочет не править тем, что есть, - продолжала Аласи. - Он хочет уничтожить всё. А ты уверен, что сам останешься в Арде после удара? "На что я надеюсь? Зачем я это говорю?" Она не могла сейчас осознать причин, но что-то ёкнуло глубоко в памяти. В памяти, которая словно не принадлежала ей. Но в преданиях племени всегда говорилось, что Айсенкальд желал власти. Что это было его навязчивой идеей, главной целью. Так его всегда и описывали. "Зачем ему участвовать в полном уничтожении всего? Чем тогда властвовать?" Назгул молчал. Воля Моргота удерживала его сознание через Единое Кольцо. Аласи почти физически ощущала эту силу, но её слова, похоже, дали трещину в его уверенности. - Откуда тебе это знать? - наконец отозвался Искраал. Она не успела ответить - он сделал знак охранникам. - Отведите её в мои покои. Охрана у дверей - бежать бесполезно. Глупых поступков не предпринимай. Исквайни не ответила. Её взгляд ещё раз скользнул по ракете, по охранявшим её Моргондуру, оркам и троллям, и она позволила себя увести. Покои Айсенкальда оказались просторной пещерой, обставленной типично для северного вождя: каменные скамьи, шкуры на полу, оружие на стенах. Дверь закрылась за девушкой с тяжёлым стуком. Спустя какое‑то время вошёл орк с подносом - на нём лежали куски мяса, хлеб и тара с водой. Он молча поставил еду на низкий столик и вышел, не поднимая глаз. Голод уже давно прожигал желудок до тошноты. Аласи уселась на софу, схватившись за её край обеими руками. Она смотрела перед собой, глотая слëзы и изо всех сил сдерживая их. Исквайни лоссот не имеет право на слабость. Она смотрела на куски мяса, на хлеб - и видела не еду, а символы своей несостоятельности. Запах изводил, хотелось всё это поглотить, но это желание билось о мысль: "Я должна была привести их домой". Ответственность не выбирали - она передавалась, как родовая метка, вместе с именем и правом вести. Отец был убит при налёте орков, когда ей было всего пятнадцать. Тогда Аласи впервые ощутила этот холод внутри - не просто горе, а осознание полной неготовности принять статус исквайни. А ведь на неё все смотрели. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором пронеслись лица. Лоссот, которых она вела. Те, кто погиб по дороге. Их молчание было громче любых обвинений. "Почему я решила, что могу на что-то повлиять? Повела их, они доверились мне. А я привела их сюда". В груди что‑то сжималось, будто зубцы капкана. Это была не просто убивающая вина - это было разочарование в себе. Не в том смысле, что "я могла бы лучше", а в том, что "я оказалась не той, кем должна была быть". Аласи вспомнила, как в детстве отец учил её читать следы. "Смотри не на то, что лежит на поверхности, а на то, чего не хватает". И вот теперь она смотрела на то, чего не хватало - сил, хитрости, мудрости. "Моргот хочет уничтожить всё", - снова подумала она. И в этот момент поняла, что сама уже была уничтоженной. Не физически. Как будто внутри что‑то обвалилось. В этот момент дверь открылась. Вошёл Айсенкальд своей тяжёлой неспешной поступью. Он шёл, как если бы плыл огромный айсберг. Усевшись на ложе напротив Аласи, он несколько мгновений смотрел на неё. Смотрел странно. Будто искал слова, чтобы что-то сказать. Или спросить. Исквайни больше волновали собственные мысли, и она прервала молчание первой: - Ты спросил, откуда мне знать об оружии и планах Моргота. Назгул всё так же молча не спускал глаз с девушки. - Женщина из неспетого мира. Ты должен знать. - Лирвэндил, - медленно кивнул Айсенкальд. - И что? - Она сказала, что это оружие уничтожает и отравляет всё. Это не завоевание, а... зачистка. Сотни лет под властью Кольца извратили волю назгулов, но по‑разному. Те, кто изначально обладал сильной волей, не исчезли полностью: их сознание словно погрузилось в глубокий сон, затёртое волей Саурона, но не удалëнное. В редкие мгновения - в отблеске древнего воспоминания, в неожиданном порыве упрямства, в столкновении с чем‑то, что пробуждало забытые чувства, искра прежней личности вспыхивала вновь. Так было с Таларис и Айсенкальдом - он помнил себя, помнил Илтиру, помнил, чего хотел до Кольца. Но эти воспоминания жили где‑то глубоко, скованные железной хваткой воли Тёмного Владыки, и лишь изредка пробивались наружу, как далёкий голос, зовущий из‑под толщи льда. Другие назгулы, те, что изначально были слабее духом или быстрее поддались соблазну силы, утратили себя целиком. От них осталась лишь тень - оболочка, послушно исполняющая приказы. Их личности растворились, как соль в воде. Не осталось ни памяти о прошлой жизни, ни собственных желаний, ни даже страха или радости. Они двигались, говорили, сражались, но внутри была пустота. Их воля стала эхом сначала воли Саурона, а теперь Моргота. Сознание - туманом, клубящимся вокруг приказа. Они не страдали от этого, ведь страдание требует осознания, а у них не осталось ничего, что могло бы осознать свою утрату. Айсенкальд чувствовал тяжесть Кольца, слышал его шёпот, подчинялся ему, но где‑то в глубине, под слоями веков покорности, тлел уголёк того, кем он был когда‑то. Иногда этот уголёк давал слабый дым - вспышку сомнения, укол тоски, вопрос без ответа. - Не слишком ли много ты берёшь на себя, исквайни? - глухо произнёс назгул. Аласи выдохнула и опустила голову. Ведь это было правдой - она уже взяла на себя "слишком много". И продолжала это делать, потерпев неудачу. Без поддержки Сарумана она теперь чувствовала себя ничтожной, сначала воодушевившись первыми успехами разведки, тем, что смогла найти Сафу и отбить его от погони в первый раз. А сейчас в одночасье было утрачено всё. - Как умерла Илтира? - вдруг спросил Айсенкальд. И прозвучало это так, будто именно Аласи была виновной в её смерти. Девушка встрепенулась в полном непонимании, почему назгул задал ей такой вопрос. Поколебавшись мгновение, она отвечала: - Эти предания известны. Исквайни Илтира умерла от горя, которое повлекло смертельную болезнь... - Болезнь, - повторил с усмешкой Искраал. Он осторожно достал небольшой кожаный свёрток из внутреннего кармана плаща. Его движения были настолько деликатными, что едва ли вышло бы поверить, что это Искраал, схвативший в кулак весь Север, служитель Тьмы. Айсенкальд отбросил края свёртка - внутри лежал пожелтевший пергамент. Пальцы назгула чуть дрогнули, когда он протянул лист Аласи. - Читай, - сухо молвил он. Аласи осторожно взяла письмо. Почерк был в целом ровным, но с очень заметным наклоном, будто писавшая торопилась.

Любимый мой Ай

Писать тебе эти строки - всё равно что вырезать собственное сердце. Каждое слово даётся с болью, потому что это конец нашего пути.

Старейшины нашли мне жениха. Пусть это не мой выбор, но я не могу идти против своего народа. Не ищи меня, не ищи встречи со мной, но знай, что моя любовь навсегда останется с тобой, даже если меня не будет рядом. Береги себя. И прошу - живи.

Прощай, любимый. Пусть боги хранят тебя.

Твоя Илтира

И снова сквозь всё тело Аласи словно прошёл разряд. Она на мгновение зажмурилась, списывая произошедшее на усталость и голод. Этот кусок пергамента, буквы - всё это накрывало мощным дежавю. Девушка подняла глаза на Айсенкальда. - Она не могла сказать прямо, - молвил он, - но знала, что умрёт. Во взгляде Искраала вспыхнула старая, незажившая ярость. Аласи медленно сложила письмо. Девушка была повержена в смятение - новые сведения придавали старой истории совсем другой оттенок. - И ты понял это только сейчас? - Я понял это слишком поздно. - Считаешь, старейшины убили её? - Они виновны в её смерти. - Откуда такая уверенность? - нахмурилась исквайни, ещё не до конца понимая, зачем Айсенкальду обсуждать это с ней, и чего он добивался. - Потому что Илтира стала бы служить своему народу всё равно, - повысил голос назгул, прямо глядя на Аласи. Та просто сжалась под этим испепеляющим взглядом. - Я все эти века хотел понять, чему она предпочла смерть. Хотел понять, что ещё они предложили ей... - Ты думал, что мне это известно? - девушка уставилась на письмо, скорее задавая этот вопрос себе. Искраал резко поднялся и стремительно вышел вон. Слова "потому что ты поразительно похожа на неё" так и застряли у него в горле. Он всё сильнее стал ощущать притяжение к Аласи, будто это и была сама Илтира. Было что-то ещё, кроме внешнего облика - нечто необъяснимое. Айсенкальд не хотел, чтобы Моргот заметил это через Кольцо, потому что это не осталось бы без последствий. А эта связь принадлежала ещё тому Айсенкальду, который жил глубоко внутри тёмной души Искраала. Тому, кто ещё не успел стать тенью и орудием чужой воли. Аласи тоже ощутила в груди какое-то чужеродное волнение. Это напугало её, потому что ненависть, которую ей следовало бы испытывать к врагу всех лоссот, сама собой истаивала. Появилось даже нечто похожее на сострадание. Девушка снова поймала дежавю от нахождения пергамента в руках. Она прошла несколько шагов к ложу Айсенкальда, опустилась на пол рядом с ним и взяла кусочек кожаного свёртка, оставленный назгулом. Уложив в него письмо, Аласи так и осталась сидеть на полу, глядя перед собой. Поняв, что здравые мысли не идут в голову от тотальной усталости и голода, она схватила блюдо с хлебом и мясом. Всё было даже приятным на вкус. Страшный диссонанс - сидеть в тепле и есть, пока твои люди, неизвестно, в каких условиях. И действительно ли живы... В груди царапала не просто вина, а ощущение разрыва. Будто внутри неё образовалась трещина, через которую утекала сама суть исквайни. Она всегда знала, что вождь не имеет права на слабость, на сомнения, на личные чувства. Но сейчас эти правила казались пустыми, выхолощенными. Они не отвечали на главный вопрос: что делать, когда ты уже проиграл? И мысли крутились вокруг Илтиры. Вокруг того, как взгляд назгула задержался на лице Аласи, словно он пытался разглядеть в ней кого‑то другого. Исквайни так и заснула на полу с ощущением собственной ничтожности и вопросами без ответов.