2 глава.

Она очнулась от жгучей боли, пронизывающей каждую клетку тела. Больничная пижама висела бесформенным мешком на её исхудавшей фигуре. Дрожащими пальцами Дреа приподняла рубашку — всё тело было перебинтовано, под повязками угадывалась липкая прохлада заживляющих мазей. На прикроватном столике стоял хрустальный графин. Она осушила его почти до дна, жадно глотая прохладную воду, прежде чем заметить свою одежду, аккуратно сложенную на соседнем стуле. Суббота. Все спят. Одевалась быстро, по-воровски, каждый шорох заставлял сердце бешено колотиться. Сумка легла привычным весом на плечо. Последний взгляд на дверь — и она уже мчится по пустынным коридорам, оставляя лазарет позади. Кабинет Снейпа встретил её мрачной тишиной. Дреа ворвалась без стука, не дав профессору даже поднять голову от пергамента: — Профессор, мне нужно к Повелителю! Сейчас же! Снейп медленно отложил перо. Его чёрные глаза изучали её с невозмутимой холодностью. — И каким образом я должен это устроить, мисс Малфой? — Ваш… ваш камин… — голос сорвался на предательскую дрожь. Слёзы подступали, сжигая горло. Тяжелый вздох. Медленный жест в сторону двери в личные покои. — Прошу. Она уже мчалась к зелёному пламени. Горсть пороха — искры брызнули в лицо. — Малфой-мэнор! Пространство сжалось в воронку. Она знала — он либо в кабинете отца, либо в тронном зале. Пустые книжные шкафы, пыльный письменный стол… Значит — зал. Перед глазами ещё плясали зелёные пятна, когда она, спотыкаясь, побежала по мраморному коридору. Сердце стучало в такт одному имени: Том. Том. Том. Дверь в тронный зал оказалась приоткрыта. Дреа замерла на пороге, затаив дыхание — внутри шло собрание Пожирателей. Их низкие голоса, перемежающиеся шипящими нотками парселтанга Повелителя, наполняли высокий зал мрачным гулом. Она прижалась к холодной стене, стараясь не выдавать своего присутствия. Минуты тянулись мучительно долго. Наконец, один за другим, чёрные тени стали выходить из зала. Последним вышел Долохов — его ледяной взгляд скользнул по ней, но он не остановился. Когда коридор опустел, Дреа рванула внутрь. Тёмный Лорд оставался на своём месте во главе длинного стола, беседуя с оставшимся приспешником. — Свободен, — прозвучало на парселтанге. Но тот понял. Пожиратель поклонился и развернулся к выходу. Он даже не успел переступить порог, как Дреа уже бросилась вперёд — тонкие руки обвились вокруг шеи Повелителя, лицо прижалось к его груди. Прошло уже полгода с того момента, как она стала его крестражем. Он выбрал её. Не артефакт, не реликвию — её, чистокровную девочку с белыми ресницами и пустым взглядом. С тех пор Пожиратели смотрели на неё с благоговейным страхом. Она была неприкосновенна. Бессмертна. Они выполняли её просьбы, почтительно склоняли головы, шептали мисс Малфой — и всё это было так странно, так неправильно… Но ещё страннее была связь. Магия крестража сшила их души воедино. Он чувствовал её — каждую эмоцию, каждый вздох. И, что хуже всего, хотел её. А она… Она была просто глупой девочкой, которая не понимала, почему тянется к этому холодному, жестокому человеку. Почему ей так нужно, чтобы он держал её. — Отойди от меня и скажи, что произошло. Его голос был резок, как удар хлыста. Дреа отпрянула, словно обожжённая. Пальцы вцепились в подол кофты, сминая ткань. — Поттер… — её голос дрогнул. — Он заметил следы на моей шее. Потом поймал меня в туалете, поднял свитер… увидел всё. Слёзы катились по щекам, оставляя солёные дорожки. — Макгонагалл отвела меня в лазарет… Они… они видели твой шрам… Она не осмелилась назвать это вслух. «Собственность Т.М.Р.» — вырезанные на её коже буквы, которые теперь видели посторонние. Дреа ждала гнева. Наказания. Ведь она подвела его. Но хуже всего было другое — мадам Помфри смыла все его отметины. Все синяки, все следы его внимания. А он любил, когда они на ней есть… Молчание длилось дольше, чем она могла выдержать. И вдруг — резкое движение. Его руки схватили её за бёдра и посадили на стол, прямо перед собой. Холодные пальцы провели по её щеке, затем длинный ноготь впился в шею — не больно, но предупреждающе. Дреа подняла глаза — полные страха, стыда и… — Можно я не вернусь в школу, Повелитель…? — Нельзя, — прошипел он на парселтанге. — Ты вернёшься туда, и до летних каникул всё будет спокойно. Ты меня поняла? Она кивнула, торопливо вытирая слёзы. Его руки уже снимали с неё кофту, затем выправляли блузку, заправляя её под пояс юбки с неестественной для него аккуратностью. — Вы разочаровались во мне? — Нет. Одно слово. Но его было достаточно. Едва заметная улыбка скользнула по её губам — награда за покорность. Его пальцы сжали её маленькую грудь, и она замерла, чувствуя, как холод его кожи прожигает её плоть сквозь тонкую ткань блузки. — Круцио. Одно слово — и мир взорвался болью. Он научил её терпеть. Научил не чувствовать. Тысячи игл впивались одновременно под кожу, разрывая нервы, выжигая сознание. Но она сидела неподвижно, как мраморная статуя, лишь пальцы судорожно вцепились в край стола. Не кричать. Не плакать. Не просить. Как всегда, хватило её ненадолго. Через пару минут тело предательски затряслось, и она, потеряв остатки гордости, уткнулась лицом в его мантию. Шершавая ткань мгновенно пропиталась слезами. Ни у кого из тех, кого он пытал, не оставалось следов. Только у неё. Фиолетовые пятна расцветали на её белоснежной коже, как ядовитые цветы. Он любил это — метить её, оставлять видимые следы своего владения. Его палочка скользнула вдоль позвоночника, едва касаясь кожи. — Ты дрожишь, — прошептал он, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее удовольствие. Боль усилилась. Иглы сменились раскалёнными ножами, вспарывающими плоть. Дреа закусила губу до крови, подавляя крик — знала, что это только разозлит его. И вдруг… Боль исчезла. Его руки грубо рванули юбку вниз, ногти впились в бёдра. — Смотри на меня, — приказал он. Но она не смогла. Вместо этого уставилась на люстру над ними — массивную, усыпанную хрустальными подвесками. Что будет, если она упадёт? Он вошёл резко, до упора, не давая телу привыкнуть. Было больно. Но после Круциатуса — почти приятно. Дреа не жаловалась. Не стонала. Лишь чувствовала, как её сознание уплывает куда-то вверх, к тем самым хрустальным подвескам… Когда всё закончилось, он отошёл, поправляя мантии. А она… Она всё ещё хотела его обнять. Пальцы потянулись к нему сами, но она вовремя остановилась, опустив руку. — Можно я… останусь здесь? — прошептала, не поднимая глаз. Молчание. Потом — холодное прикосновение к подбородку. Он заставил её посмотреть в свои красные глаза. — Ты знаешь правила. Она знала. Но всё равно надеялась. Его красные глаза медленно скользнули по её телу, изучая каждую деталь с холодной оценкой. Кончик палочки коснулся кожи — сначала легонько, как перо, затем сильнее, пока не проник глубоко в плоть. Дреа закусила губу, наблюдая, как под магическим давлением её кожа расходится, обнажая алую ткань под ней. Чем дольше он держал палочку, тем шире становилась рана, тем нестерпимее горело. — Отправляйся в школу. — Его голос звучал как зимний ветер. — Я запрошу табель у Северуса. Если увижу хоть одно «Выше ожидаемого»… Она кивнула, слишком хорошо понимая последствия. Одевалась быстро, с тайной радостью отмечая, что на этот раз повреждения избежали ног — можно будет носить любимые короткие юбки без плотных колготок, скрывающих синяки. К её удивлению, побег из лазарета остался без последствий. Выходные прошли в уединении гостиной Слизерина, за книгами и пергаментами. Но спокойствие оказалось обманчивым. В понедельник всё пошло наперекосяк. — Мисс Малфой. У вас кровь на блузке. — Голос Макгонагалл прозвучал за спиной, когда класс опустел. Профессор даже не смотрела на неё — казалось, она уже всё поняла без слов. — Это однокурсники? Или… это проклятие? Говори. — Нет. — Ответ повис в воздухе, неясный и уклончивый. Дреа увидела, как лицо профессора исказилось от гнева, но прежде чем та успела что-то сказать, выскользнула из кабинета. Вечером, когда все однокурсницы отправились на ужин, она наконец осталась одна. Полоски закатного света падали на обнажённое тело, когда она встала перед зеркалом. Руки дрожали, снимая запачканную кровью одежду. В отражении предстала карта наказаний — свежие порезы, фиолетовые подтёки, белые шрамы. Но странное дело — глядя на них, Дреа не чувствовала ненависти. Он не причинял ей боли. По крайней мере, не той, что имеет значение. Эти отметины были чем-то большим — доказательством существования, знаком принадлежности, языком, на котором только они двое могли говорить. Пальцы осторожно коснулись самой свежей раны. Больше не больно. Уже давно не больно.