Часть 5 «Там где хорошо»

Солнечные лучи били в окно безжалостно, как будто пытались растоптать последнюю надежду на сон. Обычно Эви уже давно была бы на пробежке, на полпути к парку, с наушниками в ушах и ледяным воздухом в лёгких, но сегодня… Телефон надрывался из-под подушки, экрана не видно, вибрация гудит прямо в ухо. Но даже это не помогло. Эви спала. Впервые за очень, очень долгое время. Пока… БУХ-БУХ-БУХ!!! Дикий, наглый, абсолютно варварский стук в дверь заставил её подскочить как от взрыва. Сердце колотилось, волосы спутаны, глаза расширены — сначала она решила, что опять… Он. Тот. С улицы. С лицом, которое она всё ещё пыталась выкинуть из головы. Но нет. За секунду в коридоре послышался голос: — Эви! Это я! Питер! Ты дома? Всё нормально? …Мда уж. Только Питер может так с умилением и тревогой нести полную панику, крича снизу, будто весь мир рушится. Она встала, чувствуя, как гудит голова. Пальцами запуталась в волосах, пытаясь хоть немного привести себя в порядок. Майка, сверху старая кофта, криво застёгнутая. Волосы — как будто дралась. Лицо — классическое “я спала, не судите строго”. Вид у неё был… мягко говоря, милый. И в то же время — абсолютно непривычный для неё. Ни дисциплины, ни холодного взгляда. Только смятение и ресницы, чуть прилипшие друг к другу. — Что за хрень… — пробормотала она, подходя к зеркалу и бросая на себя взгляд. Спустя минуту Эви уже стояла у лестницы, с глазами в полусне, но с попыткой изобразить бодрость, и кричала вниз: — Питер, мать твою, почему ты орёшь как псих? — Ты не брала трубку! Я подумал, что… ну, вдруг что-то случилось! Ты же всегда встаёшь рано… А сейчас уже девять! — …Ты пришёл сюда через полгорода, чтобы убедиться, что я не умерла от… сна? — …Ну, да? Эви замолчала. Потом медленно, как кукла, опустилась на ступеньку лестницы и обхватила голову руками. — Ты псих. Милейший, но всё-таки псих… — пробормотала она себе под нос и засмеялась. Питер поднялся в дом — он уже был в курсе, где лежит запасной ключ. Роберт и Джоан не раз говорили, что “если что — пусть заходит”. Он поставил на тумбу бумажный пакет. — Я ещё взял круассаны. Ты говорила, что в выходные ешь только французскую сдобу. Ну или просто сдобу, если французской нет… Эви кивнула, сонно, как кот, потянулась и, сдерживая улыбку, сказала: — Знаешь что, Пит? У тебя, возможно, синдром спасателя. Ты спасаешь даже тогда, когда никто не тонет. Он застеснялся. Уши порозовели. — Просто… хотел убедиться, что ты в порядке… — Ты дурак. — Спасибо. — Но милый дурак. Он не выдержал и посмотрел на неё: растрёпанные волосы, мягкие черты лица, лёгкая ленца в движениях — она впервые выглядела… не колючей. Просто Эви. Просто девочка, которая проспала. И его сердце слегка сжалось. И чертовски забилось. А Эви уже стояла с круассаном в руке, прихлёбывала чай, который он успел сделать, и смотрела на него из-за чашки с выражением: “ну что, герой, доволен? жива я, давай уже жри свой круассан и не смотри так.” Но он всё равно смотрел. А она… слегка улыбалась. Хотя и делала вид, что это просто из-за вкуса выпечки. Эви привела себя в порядок… Ну, насколько вообще можно привести себя в порядок за пятнадцать минут после спонтанного пробуждения, когда друг твоего детства (и по совместительству человек, которого ты регулярно доводишь до красных ушей), вдруг начинает штурмовать твой дом, как будто ты под домашним арестом. Она умылась, уложила волосы в нечто похожее на порядок, переоделась в свои стандартные — удобные, слегка оверсайзные вещи — и уже стояла у плиты, готовя яичницу. Питер сидел за кухонным столом и продолжал выглядывать в её сторону, будто проверяя: она точно в порядке? А она — молча жарила, будто игнорируя, но при этом слушая абсолютно всё, что он делал: как перемещает кружку, как дышит, как чешет затылок, и даже то, как тихо сжимает ладони в кулаки — переживает. — Ну всё, Пит, — наконец подала голос Эви, не оборачиваясь. — Колись. Зачем явился-то с утра пораньше, как инквизиция? Питер вздрогнул, будто его застукали за преступлением века, а потом засопел и неловко потянулся к своей чашке. — Да я… ну… у нас же в школе… ну, в общем… — О боги. Говори нормально, я ещё не допила чай. — Короче! В пятницу будет вечеринка. Ну, типа, почти прощальная. Говорят, что это последний нормальный день, потому что потом все уроки станут халтурой, и вообще, лето вот-вот… Он говорил всё это быстро, сбивчиво, будто боялся, что она его перебьёт. И, к слову, не зря. — О, господи, — Эви повернулась к нему, держа в руке сковородку. — Ты серьёзно пришёл ко мне в 9 утра в субботу, чтобы рассказать о сраной школьной вечеринке? Питер уставился в тарелку, будто она могла открыть портал в другое измерение, где он не звучит, как полный идиот. — Нет! То есть, да… То есть, я пришёл убедиться, что ты в порядке… Но да, заодно и про вечеринку. — Пф. Очередная тусовка с идиотами, где все будут пытаться показаться взрослыми, пить газировку из стаканов как будто это виски, и фоткать всё для соцсетей, чтобы через год ныть, как скучают по школе. Какое сокровище, мать его. Она поставила сковородку на стол и села напротив него. — Ты же знаешь, я даже в чат школьный не захожу. Только если оценки глянуть или расписание. Всё остальное — хуетень. Особенно те, кто считают себя «звёздами». — Я знаю, — тихо сказал Питер, — но вдруг… ты всё-таки пойдёшь? Ну, просто, чтоб… ну, я не знаю. Мы оба заканчиваем класс. Потом «Мидтаун». Кто знает, может кто-то из наших вообще уедет. — Это ты намекаешь, что ты хочешь пойти? — Эви прищурилась, будто собиралась допросить его как следователь. Он смутился. Конечно, хотел. Но не из-за вечеринок. Из-за неё. — Я просто подумал, что будет прикольно. Ну, если ты будешь там. Если нет — я тоже не пойду, может просто дома посижу… Эви замолчала. Смотрела на него, на то, как он неловко крутит вилку в пальцах, как заикается, как избегает её взгляда. А потом тихо вздохнула, подперев щёку рукой: — Ладно. Может, и пойду. Если ты со мной будешь всё время и не дашь какому-нибудь Нико подкатить ко мне. Питер тут же вскинулся, загорелся взглядом, и резко выпалил: — Да! Конечно! То есть, я… да, буду рядом. Обещаю. — Хах. Надеюсь, ты не будешь слишком нервничать. Или я попрошу кого-нибудь дать тебе стакан газировки, чтобы ты расслабился. — Эви! — Что? — невинно пожала плечами. — Это же «вечеринка», Питер. Ну хоть раз в жизни живи как взрослый. Он снова покраснел. А она улыбнулась. В этот момент — настоящей, искренней улыбкой. Потому что Питер Паркер — это был единственный человек, кто мог заставить её подумать, что вся эта школьная чепуха может иметь смысл. Если он рядом. А значит… может, эта вечеринка и правда будет стоить того. ——- После завтрака они как-то молча перешли к посуде, без слов, как будто это уже стало привычным ритуалом. Эви мыла, сосредоточенно и чётко, будто именно от того, как она ототрёт тарелку, зависел мировой порядок. А Питер… ну, Питер как всегда, стоял рядом, ловко складывал чистую посуду на полки и… конечно же, пялился. Его глаза то и дело возвращались к Эви — к её спокойным, уверенным движениям, к тому, как чёлка спадала на лоб, к тому, как она закусила губу, когда пыталась оттереть особенно упрямое пятнышко. Он снова поймал себя на том, что просто смотрит. Залип. Но разве его можно винить? Она заметила. Конечно, заметила — Эви видела всё. Не обернувшись, она вдруг сказала: — Ну и чего уставился? Я в раковину не провалюсь. Питер быстро отвернулся, чуть не уронив кружку в ящик, промямлил что-то вроде: «Да нет, я… просто задумался». Эви лишь фыркнула и продолжила своё дело. Потом разговор как-то естественно повернулся к Мей. Эви спросила, как у неё дела, не устала ли, и вообще — держится ли она с этим своим кулинарным марафоном. Питер, улыбнувшись, ответил, что тётя Мей не сдаётся, готовит уже третий пирог за неделю, а Фрэнки, их сосед, угрожает женить на ней своего внука только за её яблочный штрудель. Эви тихо хмыкнула, вытирая руки полотенцем. После они перешли в комнату Эви. Питер шагнул внутрь и… ощутил всё то же, знакомое чувство спокойствия. Комната была — как и сама Эви — сдержанная, чёткая, минималистичная. Серые и чёрные тона, уютные, но строгие, стены чистые, пол — без ни одной пылинки. Рабочий стол, где ни одного разбросанного листа, книги — выстроены в чётком порядке, будто солдаты на плацу. Каждая вещь на своём месте. И только кровать — не заправлена. Он усмехнулся про себя: ну да, она же «не успела». Но даже это не нарушало общей гармонии комнаты. Она была точно под Эви. Без излишеств, но с характером. На стенах — несколько рисунков. Он сначала не придал им значения, но потом всмотрелся. Они были не школьными каракулями, а по-настоящему хорошими — выверенными, уверенными. Один с анатомией человека, другой с какой-то пейзажной абстракцией. Он знал, что Эви умная, знал, что она может всё… но не знал, что она умеет рисовать. — Ты… рисуешь? — спросил он, подойдя ближе. — Иногда, — ответила Эви, заправляя кровать, не оборачиваясь. — Только когда скучно или в голову что-то приходит. Ничего серьёзного. — Ага… серьёзного, конечно, — пробормотал Питер, восхищённо оглядываясь. И тогда его взгляд упал на серый шкафчик, на котором были прикреплены фотографии. Маленькие, небрежные, чуть кривые. И… он. Он и она. Эви и Питер. Им было по двенадцать, может, тринадцать. Какие-то дурацкие селфи, где он зажмурился, а она показала язык. Где они ели мороженое и оба перемазались в шоколаде. Где Эви спит на его плече в метро, а он фотографирует её и в кадр попадает только половина её лица и его нос. Он даже не знал, что эти снимки остались. Он сам их давно потерял. А у неё — они висели на шкафу. Открыто. Почти… с гордостью. Он медленно перевёл взгляд на неё. Эви всё ещё заправляла постель — ровно, точно, будто от этого зависел порядок во Вселенной. Она казалась такой… взрослой. Ответственной. Строгой. Но именно это ему и нравилось. Она была настоящей. Не носила масок, не играла, не пыталась понравиться. Она была собой — и именно поэтому цепляла. Питер стоял с комом в горле, не зная, что сказать. Он просто смотрел на фотографии. А сердце — сжималось от тепла. —- Эви закончила заправлять постель. Последний рывок, аккуратно натянула одеяло, пригладила рукой и выпрямилась, глядя на Питера, который до сих пор стоял у шкафа, вперив взгляд в старые, потёртые от времени фотографии. Она чуть наклонила голову, наблюдая за ним. Этот ботаник мог смотреть на обрывки прошлого с таким благоговением, будто они были экспонатами в музее. Эви коротко усмехнулась, качнув головой, и, небрежно шагнув к своему креслу у туалетного столика, опустилась в него, закинула ногу под себя и, потянув чёлку за ухо, сказала: — Садись уже, Паркер. А то сейчас провалишься в пол, начнёшь думать о гравитации и как её обойти. Это моя комната, а не лаборатория. Питер вздрогнул, выныривая из своих мыслей, и торопливо плюхнулся на край кровати. Его руки сразу начали совершать ту же старую хореографию: пальцы теребили друг друга, потом рубашку, потом бедро, потом снова пальцы — замкнутый круг. Он выглядел так, будто сейчас собирался сдать доклад перед советом директоров, а не просто поговорить с Эви. — Пит? — её голос прозвучал уже тише, но твёрдо. Она немного подалась вперёд, глаза сузились. — Говори. Я слушаю. Питер сглотнул. Вот он — момент. И, как всегда, язык будто прилип к нёбу. Он дёрнул плечом, снова посмотрел на свои руки, потом на пол, потом в сторону двери, потом… всё-таки набрал в грудь воздуха, выдохнул и хрипло пробормотал: — Я хотел… ну, просто хотел узнать… э-э… ты не против… пойти со мной? Эви приподняла бровь. Она выглядела почти развлекательно. Как будто знала, куда он ведёт, но давала ему мучиться. — Куда пойти, Питер? — нарочито серьёзный тон, который плохо маскировал её ехидство. — На вечеринку. Ну, эту… школьную. Просто… — он сделал паузу и уставился в пол, будто искал спасение. — Просто как пара… если ты не против, конечно. Только если хочешь. То есть, я не настаиваю, просто… было бы классно. Наверное. То есть точно. Я бы хотел. Очень. Вот. В комнате воцарилась короткая тишина. Эви замерла, будто обдумывая его слова, потом медленно откинулась в кресле, откидывая голову назад и уставившись в потолок. — Так, подожди… — сказала она, выдохнув, будто вдруг вспомнила что-то важное. — Туда нужно приходить парой? — Не-не обязательно! — Питер встрепенулся. — Просто… ну, ты знаешь… многие так делают. Типа… традиция. Эви снова опустила голову, глядя прямо на него. В её глазах не было ни смущения, ни раздражения. Только этот её пронзительный, слегка насмешливый взгляд, в котором читалось всё: она всё поняла ещё с первого слова, но дожидалась, пока он выложит сам. — Питер, — сказала она спокойно, с лёгкой полуулыбкой. — Если хочешь, чтобы я пошла с тобой — скажи это нормально. Без всех этих кружев из “если хочешь”, “я не настаиваю” и вот этого твоего… — она замахала руками, кривя лицо, будто изображая его мямляние. — Я хочу, чтобы ты пошла со мной, как моя… — он запнулся, но всё же выговорил, глядя ей прямо в глаза: — как моя пара. Потому что… мне это важно. И снова тишина. Эви прикусила губу, откинулась глубже в кресле и сделала вид, что обдумывает, хотя ответ у неё был с самого начала. Она просто хотела насладиться тем, как он теряется. Бесценно. — Ладно, — сказала она просто. — Идём. Как пара. Только ты должен знать — если кто-то скажет, что мы “милашная парочка”, я брошу им в лицо свою тарелку. — Это… это справедливо, — выдохнул Питер, глаза блестели, а кончики ушей мгновенно покраснели. Эви усмехнулась. — Ты такой милый, когда краснеешь, — сказала она с хищным прищуром. — Вот прям, аж бесит. Питер снова залился краской, и в ту секунду она поняла: эта вечеринка определённо будет незабываемой. Эви потянулась, выгибая спину и глядя на потолок, как будто там вот-вот должен был открыться портал в более весёлую вселенную. Её суставы негромко хрустнули, и она с удовольствием потянула руки вверх, зевнув. — Всё, не могу. Надо хоть как-то размять кости, а то я превращаюсь в печенюшку, забытуую в шкафу, — пробормотала она, сделав несколько кругов плечами и подскочив пару раз на месте. — Хочешь, Пит, я тебе тоже зарядочку проведу? Только не жалуйся потом, если у тебя будут болеть мышцы, о существовании которых ты даже не знал. Питер, сидевший на кровати с телефоном в руках, оторвал взгляд от экрана и чуть улыбнулся. — Нет-нет, спасибо. Мне достаточно физики… — Ха-ха. Очень смешно. — Эви закатила глаза. — А вот я нет, Питер. Я человек, которому нужно движение, иначе я сойду с ума. Или кого-нибудь укушу. — Не думаю, что кто-то против… — пробормотал он чуть слышнее, но Эви всё равно услышала. — Что ты там сказал, милый ботаник? — её глаза опасно блеснули. — Повтори, может, у тебя челюсть случайно вывернется. Питер закашлялся. — Я сказал, может… может, прогуляемся? Всё равно выходной. — О, вот теперь говоришь дело, — она ухмыльнулась. — Тем более, тётя Джоан утром написала. Знаешь что? Сказала: «Выходи куда-нибудь, Эви, а то сидишь дома как Дракула, что жаждет крови». Можешь поверить? Питер рассмеялся. — У вас в семье, похоже, сарказм по наследству передаётся. — А ты думал, откуда у меня такой блестящий характер? Конечно, по наследству. И в придачу — мой утончённый вкус к иронии и желанию довести тебя до розовых ушей. Ну что, куда пойдём, мой нежный травоядный? Питер задумался. — Можно в парк, он недалеко… или на пирс? Там классный вид на реку. — Учитывая, что на пирсе ветер, который может унести твою задницу в Нью-Джерси, предлагаю парк. Хотя… если ты наденешь свою синюю кофту, могу даже дать тебе бонусный плюсик за стиль. — Что? Почему? — Потому что ты в ней выглядишь… ну… — она сделала вид, что долго думает. — Как будто ты не совсем ботан. На 10% менее ботаник, скажем так. — Спасибо… наверное, — пробормотал он, и снова уши начали розоветь. Эви хищно прищурилась. — Питер, ты как термос: стоит меня чуть тронуть, и ты тут же нагреваешься. Что ж, давай, термос, собирайся. И не забудь свои очки, а то опять будешь щуриться, как дед. — Я вообще-то вижу нормально, — буркнул он. — Ага, конечно. В прошлый раз ты чуть голубя не принял за пакет с обедом. Они оба засмеялись, и, несмотря на весь этот обмен подколами, воздух между ними был лёгкий, тёплый, почти уютный. Они уже собирались к выходу — Питер подтягивал куртку, а Эви, проходя мимо зеркала, поправила волосы, посмотрела на своё отражение и тихо усмехнулась: — Ну что, прогулка, ботаник. Надеюсь, ты не собираешься нести мне лекцию о фотосинтезе по пути? — Только если ты попросишь, — усмехнулся он. — Ох, берегись, Паркер. Я могу и попросить. А могу и вынести мозг. Всё зависит от настроения. Они вышли из дома, и, как всегда, Эви машинально заперла дверь, проверяя замок дважды. Но в этот раз её пальцы вдруг будто окаменели, замерли на ключах, а в голове вспыхнула яркая вспышка — вчерашняя ночь. Тот страх. Те глаза. Обожжённая кожа, рубцы, выбитый глаз, тяжёлое дыхание за спиной… Сердце сдавило, будто кто-то сжал его в кулаке. Руки дрогнули, а взгляд невольно метнулся в сторону улицы, туда, где ещё совсем недавно она была готова кричать от ужаса. Питер, стоявший позади, не сразу понял, что она замерла. Но потом заметил — её плечи будто напряглись, пальцы замерли на замке, взгляд стеклянный. Осторожно, не желая её испугать, он аккуратно дотронулся до её плеча. Эви вздрогнула — едва заметно, но всё же резко. А затем — как будто вспомнив, где она и с кем — махнула рукой: — Всё нормально, просто задумалась. Голос был ровный, но в нём было что-то… натянутое. — Угу, — кивнул Питер, не настаивая. Он уже достаточно знал Эви, чтобы понимать: если она не хочет говорить — не вытягивай. Лучше просто быть рядом. Они двинулись дальше. Прошли несколько кварталов, обсуждая всякую ерунду — от школьной программы до того, кто из учителей, скорее всего, является тайным психопатом. Эви оживилась, споря, что мистер Харди точно скрывает, что он маньяк, ведь никто не может так спокойно ставить двойки и при этом улыбаться. Питер смеялся, как всегда слегка смущённо, особенно когда Эви бросала в его сторону один из своих фирменных «ты чё, ботан, опять покраснел?» взглядов. Солнце светило сквозь лёгкую облачность, город жил своей обычной жизнью — лай собак, дети, катающиеся на велосипедах, запах еды из открытых кафе… Казалось, вчерашняя ночь была каким-то больным сном. Но каждый раз, когда они проходили мимо переулков, Эви машинально бросала туда взгляд. Просто… на всякий случай. И вот они дошли до парка — всё тот же, где они гуляли в первый раз два года назад. Лавочка, чуть покосившаяся, но всё ещё живая. Эви села на неё и глубоко вздохнула. — Помнишь, — пробормотала она, — как ты тогда оставил меня одну и убежал за мороженым? Питер, стоявший чуть поодаль, усмехнулся: — Конечно. Тогда я угадал твой любимый вкус. Это было чистой случайностью, клянусь. — Угу. А потом ты покраснел, как помидор, когда я сказала «спасибо». Всё, как всегда, — она приподняла бровь. — Ничего не меняется, Паркер. — Ну… — он неловко пожал плечами. — Может, кое-что и меняется. Ты стала чаще улыбаться. Эви тихо усмехнулась, отвернувшись в сторону аллеи. — Не льсти себе, Питер. Это просто потому что ты — ходячий анекдот. С тобой не соскучишься. — Вот опять! — всплеснул руками он. — Я просто сказал нормальную вещь, а ты сразу… — Всё, всё, иди уже за своим идиотским лимонадом, — махнула она рукой, вытаскивая из кармана телефон. — А то опять вернёшься через полчаса и скажешь, что перепутал вкус и купил себе томатный сок. Питер фыркнул, но, всё равно, пошёл — с теми же неловкими движениями, с которыми всегда куда-то уходил, оставляя её одну. Эви осталась на лавочке, положив рюкзак рядом. Ветер играл с прядями её волос, и она глядела вдаль, в сторону дорожки, усыпанной молодыми листьями. Ей вспомнился тот первый день, два года назад, когда всё началось… когда она впервые позволила кому-то побыть рядом. Мир был по-прежнему шумным, грязным, непредсказуемым… но в этом парке, в этом дне, в этой лавочке — она чувствовала себя почти… в безопасности. Почти. ——- После небольшой прогулки и ленивого доедания мороженого, Питер с каким-то странным блеском в глазах резко обернулся к Эви: — Эй, смотри, там ярмарка. Видишь? — Он кивнул куда-то через улицу, где уже собирался народ, слышались звуки смеха, музыки, треска попкорна и хлопков воздушных шаров. Эви прищурилась. Толпа, плакаты, цветастые палатки и ряженые аниматоры. Прекрасно. Именно то, что она обожает — нет. — Ооо нет, — протянула она, закатывая глаза. — Только не это. Я тебе что, Питер, ребёнок? Сейчас ещё скажешь, что там пони можно покормить. — Ну… не пони, но у них есть мини-карнавал, — виновато улыбнулся он. — Просто… давай посмотрим. Минут десять. Там вроде стрельба и сладкая вата. Ну пожааалуйста. Она смерила его долгим взглядом, доела остатки своего мороженого и буркнула: — Только из жалости. И если я увижу хоть одного человека в костюме кукурузы — я тебя урою. — Справедливо, — хмыкнул Пит и засеменил вперёд, явно довольный собой. Толпа на ярмарке оказалась куда больше, чем казалось со стороны. Повсюду бегали дети, родители жевали хот-доги, кто-то играл в лотереи, а подростки участвовали в конкурсах с криками и визгами. Музыка гремела, и воздух пах карамелью, жареным арахисом и чем-то обжаренным на масле. Эви шла чуть позади, как всегда с руками в карманах и невозмутимой миной, как будто это не ярмарка, а миссия по ликвидации скуки. Но внутри — не призналась бы ни за что — ей всё-таки было интересно. И вот один из сотрудников в ярком фартуке подскочил к ним, весело заговорив: — А ну-ка, ребята! Попробуйте выиграть приз! Меткий глаз — игрушка в подарок! Девушке — коала, если попадёт по всем мишеням! — О, — усмехнулась Эви. — Давай, что там у тебя. Ей выдали ружьё — с виду игрушечное, но довольно тяжёлое. Она вскинула его, прицелилась, и… мимо. Мимо. И снова мимо. — Да чтоб тебя… — буркнула Эви. — Оно кривое. — Ой, да ладно, не все могут сразу попасть, — добродушно заметил продавец, поправляя кепку. — А может, молодой человек попробует за даму? Смотрите, какая милая парочка! Питер закашлялся. Эви резко повернула голову к мужчине и так на него посмотрела, что тот на шаг отступил. — Уважаемый, я вас сейчас так «милой парочкой» награжу, что вы сами на полке с плюшевыми медведями окажетесь. — Всё, всё, понял, не обижайтесь, — поднял руки тот и попятился. Питер же вдруг что-то схватил с прилавка — другое ружьё. Эви даже не успела что-то сказать, как он уже прицелился. Пальнул — бац, первая мишень. Вторая. Третья. Все до единой. Народ вокруг слегка оживился, кто-то даже захлопал, и продавец с неохотой протянул ему коалу. Питер смущённо повернулся к Эви и, как самый неловкий в мире джентльмен, протянул ей игрушку. — Это… эм… тебе. Эви стояла с лицом, словно её только что ударили подушкой. Она даже не знала, как реагировать — принять, не принять, сказать спасибо или убежать в закат. В итоге она взяла коалу и, нахмурившись, пробормотала: — Спасибо, Питер… ботан ты наш. Только попробуй кому-то сказать, что я эту штуку дома хранить буду. — Конечно нет! — пискнул он. — Никому! Честно! Она лишь усмехнулась и убрала коалу в рюкзак. Было неловко. Было тепло. Было… странно приятно. — И вообще, — добавила она. — Следующий раз я выиграю сама. Уродская винтовка попалась, вот и всё. — Конечно, — кивнул Пит. — В следующий раз ты выиграешь мне коалу. Или тигра. Или… ты мне просто стрельнёшь в лоб, да? — Есть такая вероятность, — зевнула Эви. — Всё зависит от твоей болтливости. Они двинулись дальше по ярмарке, среди смеха, шума и цветных огней. И пусть вокруг было людно, в тот момент им казалось — они будто вдвоём в каком-то пузыре. Где даже коала — это не просто игрушка, а что-то большее. ———- Асфальт впереди тянулся ровной лентой, отражая мягкое солнце уже начавшегося вечера. В салоне машины звучала фоновая инструментальная музыка — лёгкое пианино, которое Джоан включила на Bluetooth, чтобы не уснуть от тишины и не дать Роберту снова загрузиться мыслями. Он всегда так делает в дороге — молчит, сосредотачивается на вождении, на каждом повороте, даже если едет по знакомому маршруту в сотый раз. Роберт — высокий, подтянутый мужчина, с короткими светлыми волосами и строгим лицом, которое смягчалось только, когда он смотрел на Джоан или на Эви. Его глаза — небесно-голубые, как лед в солнечную погоду. Раньше, до того, как они удочерили Эви, он казался замкнутым, почти хрупким внутри, несмотря на крепкое телосложение. Потеря дочери оставила в нём трещины, которые даже годы спустя всё ещё давали о себе знать. Джоан сидела рядом, облокотившись на подлокотник, перебирая пальцами свой тёмно-бежевый шерстяной шарф. Светлые волосы собраны в свободный хвост, лицо свежее, почти без косметики — она предпочитала натуральную красоту. Сорок ей не дашь, разве что по паспорту. Благородная, стройная, с теплотой в голосе и взгляде. Люди часто говорили, что они с Робертом — идеальная пара. И правда: два светлых человека, спокойных, уравновешенных. Как инь и инь. Эви, конечно, была противоположностью. Контрастной, почти шипастой, как ежевика. И в этом, наверное, было их чудо: родные светлые люди смогли прижиться с этой колючей, упрямой девочкой с тяжёлым прошлым. — Она не писала с утра, — сказала Джоан, лениво прокручивая телефон в руке. — Проспала, наверное, — усмехнулся Роберт, не отводя взгляда от дороги. — У неё наконец-то выходной. Пусть отдохнёт. — Знаешь, раньше мне было бы тревожно… — Джоан улыбнулась. — Но сейчас я смотрю на неё и понимаю, что у нас получилась такая… ну, настоящая семья. Роберт перевёл взгляд на неё. Ненадолго, но мягко. — У нас давно настоящая семья. С того самого дня, как она ворвалась в наш дом с этим грозным взглядом и шепнула: «Если вы психи — я ухожу». Они оба рассмеялись. — Это был лучший день, — прошептала Джоан, глядя в окно. — Я всё ещё помню, как она сидела за тем кухонным столом и не знала, как есть суп ложкой. А теперь… — А теперь она ругается, если я ем после семи, — вставил Роберт. — Потому что жир — это плохо, — поддела Джоан его голосом, изображая Эви. — А с твоим пузом, дядя Роб, вообще после шести опасно! Они оба вновь рассмеялись. Эта лёгкость между ними — она была редкой. После потери Изабеллы жизнь стала серой, как будто выключили цвет. Но Эви… не заменила, нет. Никогда. Просто вернула краски. Другие. Резкие, яркие, иногда чересчур. Но живые. — Помнишь, как она нашла ту коробку с вещами Беллы? — вдруг спросил Роберт, уже тише. Джоан кивнула, её глаза вдруг потускнели. — Я тогда боялась, что она решит… что мы хотим заменить дочь. А она подошла, обняла меня — без слов — и просто… была рядом. — Эви… она сильнее, чем думает, — сказал Роберт. — Я порой думаю… она знает больше, чем говорит. Чувствует глубже, чем показывает. — Она наша, — тихо произнесла Джоан. — Просто… наша. Машина свернула на знакомую улицу. Дом, уютный, светлый, тот самый, где на стене висела фотография всех троих. Где пахло кофе, котлетами и свежим мятным чаем, когда Эви болела. Где была комната Эви, её книги, её аккуратно расставленные кроссовки у двери. Где звучали сдержанные «спасибо» и тихие «доброе утро», которые так грели сердце. — Соскучился, — вдруг сказал Роберт. — Я тоже, — ответила Джоан. — Надеюсь, она не поубивала никого за эти два дня. Улыбки. Настоящие. Родительские. Они не знали, что в голове у Эви до сих пор крутился образ сгоревшего лица и мутного глаза. Не знали, что она боялась закрыть глаза, потому что снова увидит этот силуэт. Но зато знали: их девочка — невероятная. Сильная. Любимая. И, несмотря ни на что — не одна.