Часть 8 «А кто ты тогда..?»

Комната была белоснежной. Слишком белой. Безликой. Пустой. Холодной. На стенах — ни одного плаката, ни грамма уюта. Только камера в углу, прозрачное зеркало во всю стену, стол, два стула и лампа, свет которой нещадно бил прямо в глаза. Эви сидела ровно, как солдат на построении, сложив руки на столе. Она не смотрела ни на кого. Ни на мужчину в костюме, что зачитывал протокол, ни на женщину в очках, что щёлкала ручкой и что-то помечала в блокноте, исподлобья наблюдая за ней. А главное — не смотрела на стекло. На ту сторону, где за зеркалом сидели тётя Джоан, дядя Роберт, Питер и Мей с Нэдом. Они видели её. Она знала. Но смотреть в их глаза… было выше её сил. Психолог поправила очки и заговорила спокойным, почти убаюкивающим тоном, за которым всё равно сквозило напряжение: — Мисс Хейл, вы можете рассказать, что произошло? Молчание. Эви не двигалась. Даже не моргала. Только её глаза — карий и ледяной серо-голубой — были направлены в одну точку на столе, будто она высекала на ней мысленно что-то ножом. — Мы хотим помочь вам. — Голос мужчины был ровным, сухим. — Но для этого нужно понять: это был импульс? Или осознанное действие? Вы знали, что в шкафчике была дверь, которую можно вырвать? Эви коротко вдохнула. — Я не хотела этого, — холодно, отрывисто сказала она, не поднимая головы. — Я была зла. — Вы понимали, что, ударив Николя Торана, могли причинить ему тяжёлую травму? — Да. — То есть вы сознательно пошли на это? — Нет. — Голос Эви чуть дрогнул. — Я… я просто хотела, чтобы он замолчал. Психолог записала что-то. — Он оскорбил вас? — Он… — Эви стиснула зубы, глаза её потемнели. — Он тронул имя, которое не имел права произносить. И он… тронул Питера. Я… не позволю… никому трогать тех, кто дорог мне. Мужчина наклонился ближе. — Это довольно агрессивная реакция. — Это была защита, — отрезала Эви, и впервые её взгляд — резкий, колючий, тяжёлый, как свинец — метнулся в сторону зеркала. Тётя Джоан положила ладонь на рот, а дядя Роберт вздохнул, едва не сжав кулаки. Питер стиснул руки так сильно, что побелели костяшки. Он видел — это больше, чем просто срыв. Это была точка кипения. Последняя капля. — Мисс Хейл, — продолжала женщина, чуть склонив голову, — вы понимаете, что с такой реакцией и уровнем агрессии вы могли… быть направлены в специализированное учреждение? Эви посмотрела на неё. — Вы хотите отправить меня в психушку? — Мы не хотим. Мы рассматриваем меры. Ваша сила, реакция, нестабильность… Вы опасны, Эви. Даже если не хотите этого признавать. Эви сжала кулаки. Кровь, оставшаяся под ногтями, была едва заметна, но она её чувствовала. Напоминание. Напоминание о шкафчике. О крике. О лице Ника, искажённом болью. О себе. — Мне не нужно лечение, — сказала она холодно. — Мне нужно… просто… быть в безопасности. И чтобы никто… не лез. Женщина за столом обменялась взглядом с мужчиной. Психолог вздохнула и попыталась мягче: — Эви, ты ведь знаешь, что не обязана быть одна. Что тебе не обязательно нести это в себе. Ты ведь можешь поделиться. — Нет, — снова резко. — Спасибо. Я сама справлюсь. — Даже если тебе будет больно? — Я уже знаю, что такое боль, — прошептала Эви, глядя в пол. — И знаю, что с ней делать. За зеркалом — тишина. Джоан закрыла глаза. Роберт встал и отошёл. Мей опустила голову. Питер не сводил с неё глаз. Он хотел ворваться туда. Просто обнять её. Просто сказать, что всё будет хорошо. Но он не мог. Не сейчас. Не здесь. Нэд прошептал: — Пит… она как… она будто не с нами. Питер только кивнул. Он видел это тоже. Эви сидела там, как статуя. Сломанная, но гордая. Молчаливая, но не покорённая. Глядя в пустоту, будто если достаточно долго смотреть в неё — можно исчезнуть. Он не позволит ей исчезнуть. Он не позволит ей быть одна. Никогда. ———- — Повторите ещё раз, — голос тётушки Джоан звенел от сдерживаемой ярости, будто струна, натянутая до предела. — Что вы сейчас сказали? Мужчина в строгом костюме, сухо листая бумаги в папке, даже не взглянул на неё. — Морган Эвелин Хейл будет временно переведена в следственный изолятор до окончания расследования. — Что?! — выдохнула Мей, вскакивая со стула. — Она ребёнок! Вы с ума сошли?! Питер похолодел. Мир как будто перестал двигаться. Его глаза расширились, дыхание сбилось. Он не верил. Он не мог поверить. — Это… это не может быть… — прошептал он, глядя на стеклянную дверь, за которой всё ещё оставалась Эви. А потом… она вышла. Медленный шаг. Наручники. Опущенная голова. Плечи — как под гнётом тонны бетона. Ни слова. Ни взгляда. Только звяканье металла и стук каблуков охранников рядом. И весь мир треснул. — Эви?! — рванулся Питер вперёд, но Роберт резко схватил его за плечо. — Не сейчас, — хрипло прошептал он, но сам… сам едва стоял на ногах. Его губы дрожали, а глаза налились слезами и яростью. — Что вы творите с моей девочкой?! — Это… это издевательство! — Мей буквально влетела в проход, заслоняя дорогу. — Она не виновата! Она защищалась! Вы что, совсем там?! Она же жертва! — Она не первая начала! — Джоан сорвалась на крик, слёзы текли по щекам, но голос был стальным. — Вы видели видео? Вы слышали, как с ней разговаривали?! Она терпела! Долго! А он… он заслужил этот удар! — Мы не отрицаем, что ситуация сложная, — сухо ответил представитель прокуратуры, — но по закону, удар по лицу, приведший к сотрясению и госпитализации, расценивается как… — Да пошёл ты со своими законами! — закричал Питер, а его голос дрогнул от боли. — Она защищала меня! Меня! Он оскорблял, он угрожал, он… он всегда это делал! Это была капля, чёрт побери! Её довели! Вы слышите? ЕЁ ДОВЕЛИ! Нэд замер, он впервые видел Питера в таком состоянии — не как милого ботаника, а как парня, у которого только что отрывают самое дорогое. Его пальцы дрожали, он прижал ладонь ко рту и отвернулся, потому что не мог на это смотреть. А Эви… Эви не реагировала. Она стояла посреди коридора. С поникшей головой. С пустыми глазами. С наручниками, врезающимися в запястья. Она не смотрела на них. Она не могла. Потому что в груди будто что-то разорвалось. Ты их подвела… ты — монстр… снова… снова всё сломала… Голос прокурора прозвучал глухо и отдалённо: — Её заберут на 72 часа. Дальнейшее решение будет принято после оценки поведения и психоэмоционального состояния. — Она не псих… — шепнула Джоан, не в силах стоять. Роберт подошёл ближе, но Эви сделала шаг назад. Только один. Но он был, будто пропасть. Она не сказала ни слова. Не подняла глаз. Только сжала пальцы. И пошла. Пошла прочь, под пристальным взглядом сотен глаз, под напряжённое молчание, под крики родных за спиной. Питер рванулся, но руки Джоан и Роберта остановили его. Он закрыл глаза. И в груди что-то оборвалось. Ты же обещал, Питер… защищать… быть рядом… всегда… Эви ушла. Туда, где нет Питера. Где нет свободы. Где только холод. И где монстры живут внутри. —— Они не говорили. Ни в машине. Ни в приёмной. Ни даже когда прозвенел звонок, и дверь в следственный изолятор закрылась за Эви с глухим, будто похоронным, грохотом. Джоан сидела на неудобном пластиковом стуле, вцепившись в ручку своей сумки, словно это был спасательный круг. Губы побелели. Глаза не моргали. Но лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным. Опасно спокойным. Рядом сидел Роберт. Он пытался, очень пытался быть опорой, но руки дрожали. Он сжал ладонь Джоан. Без слов. Потому что, если бы сказал хоть что-то, выдохнул хоть одно слово — всё. Он бы сломался. Мей металась по приёмной из угла в угол. Не в силах сдерживать себя. — Это просто… это невозможно… — шептала она себе под нос, снова и снова. — Она ребёнок. Ребёнок, Господи… Я… я напишу петицию. Письмо. В Генеральную. В мэрию. Хоть в Конгресс, если надо. Я подниму СМИ, я… я… — Мей, — хрипло отозвался Роберт, — сядь. Пожалуйста. — Я не могу! — вспыхнула она. — Она в камере! Эви… наша девочка… в камере! В углу, вжавшись в жёсткую скамейку, сидел Питер. Он не говорил. Он не двигался. Он просто… смотрел в одну точку. На ту самую дверь, за которой исчезла она. Его Эви. Его колючка. Его спаситель. Его разрушитель. Он держал в руках её чёрную резинку для волос. Она была в его пиджаке. Маленькая, тёплая, пропахшая её шампунем и отчаянной попыткой не быть уязвимой. Питер не помнил, как она туда попала. Но теперь держал её, как святыню. Он проиграл. Он не смог защитить её. Он подвёл её. Опять. — Это моя вина, — выдавил он одними губами, не слыша ни Джоан, ни Роберта, ни Мей. — Я… я должен был её удержать. Я должен был остановить её. Я… не должен был уйти в тот момент. Я видел, как она дышала. Я… чёрт… я видел, как у неё дрожали руки… Он резко опустил голову, уткнувшись лбом в колени. Слёзы скатывались по щекам, беззвучно. Не слёзы ребёнка. Слёзы человека, который потерял всё. Мей подошла, села рядом и обняла его, прижав к себе. Как в детстве, когда он падал с велосипеда. — Это не твоя вина, Питер… — Нет. Нет. Нет. — он покачал головой. — Я ведь обещал… что спасу её. Я обещал. А теперь… она одна. Там. С этими… с преступниками. В четырёх стенах. С холодным полом. С решётками… Он задохнулся, сжав кулаки. — Она не должна там быть. Она… не преступник. Она — мой человек. В этот момент дверь снова открылась, и надзиратель коротко бросил: — Посетители могут войти по одному. На пять минут. Питер поднял голову. Глаза покрасневшие, дыхание тяжёлое. — Я пойду. Первый. Пожалуйста. Никто не возразил. Он вошёл. Тяжёлый замок лязгнул. Дверь захлопнулась. И вот она. Эви. В серой форме. Сидит на скамейке в комнате для допросов. Руки сцеплены, локти на столе, голова опущена. Ни слова. Ни взгляда. Только тень. Питер сел напротив. Он не знал, что сказать. Он не знал, как начать. Он просто смотрел. — Эви… — прошептал он. — Ты меня слышишь? Она не ответила. Не подняла глаз. Только едва заметно кивнула. Питер сжал руки. — Я здесь. Слышишь? Мы… все здесь. Джоан, Роберт, Мей, Нэд… я. Мы с тобой. Мы… мы вытащим тебя отсюда. Тишина. — Я не хочу, чтобы ты думала, будто ты одна. Никогда. Никогда. Я знаю, ты чувствуешь себя чудовищем. Я знаю, ты думаешь, что всё разрушила. Но нет. Ты не монстр, Эви.Ты — человек. Человек, которого я… которого я… Он запнулся. Она подняла глаза. Разбитые. Пустые. Но он увидел. Там. В самой глубине. Огромное, непроглядное одиночество. Боль. Усталость. — Не надо, Питер, — прошептала она. — Не спасай меня. Не сейчас. Я… мне просто нужно наказание. Я… заслужила. Я… Он потянулся через стол. Взял её руку. Холодную. Сломанную. — Ты ничего такого не заслужила. И я буду здесь. Каждую минуту. Каждый день. Пока ты не вернёшься домой. Она смотрела на него. А потом, впервые за весь день, впервые за всю эту боль — позволила себе кивнуть. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно. Для него. Для неё. Для надежды. —— Хлопнула дверь. Металлическая, тяжёлая. Эхо отразилось от стен, пробежало по полу, вздрогнуло в груди. Эви не подняла головы. Сидела, как и раньше, в той же позе: локти на столе, пальцы сцеплены, наручники холодом вгрызались в кожу. Серая тюремная форма казалась на ней чужой, враждебной. Она не выглядела, как преступница. Но и не выглядела больше как девочка, которой четырнадцать. Она была тенью. Тенью той Эви, которую знали — живой, дерзкой, язвительной. Колючей. Эта Эви больше не смотрела в глаза. Даже тем, кто любил её сильнее жизни. — Малышка… — раздалось тихо, почти шёпотом. Голос Джоан. Эви дрогнула. Чуть. Почти незаметно. Но Питер, сидящий в соседней комнате за стеклом вместе с Робертом, Мей и Нэдом, заметил. И сердце его сжалось. Джоан прошла к столу. Села напротив. Роберт остался стоять за её спиной, плечи напряжены, губы сжаты. Он боролся с собой, как мог. Ведь нельзя… нельзя упасть в слёзы прямо сейчас. Не перед ней. Не когда она так отчаянно старается не сломаться. — Милая, — снова тихо сказала Джоан, не убирая взгляда с её опущенного лица, — ты нас слышишь? Эви кивнула. Медленно. Механически. — Посмотри на меня, Эви, — Джоан мягко подалась вперёд. — Пожалуйста. Но Эви не подняла головы. Только стиснула руки ещё крепче, склонившись над столом. — Из-за меня столько проблем… — прошептала она. — Я… Я разрушила всё. Я… Я заслужила это. — Нет, — сразу, резко, твёрдо. Голос Джоан дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Не смей так говорить. Ты не заслужила этого, слышишь меня? Ни тюрьмы. Ни этих стен. Ни… этой формы, — её голос сорвался на последнем слове. — Ты наша девочка. Ты сильная, добрая, настоящая. Просто тебе больно. Ты защищалась. И знаешь что? Я горжусь тобой. Даже сейчас. Даже в этом… чёртовом месте. Эви всхлипнула. Её плечи дрогнули, но она продолжала смотреть в стол. — Я… Я не смогла себя сдержать. Я снова… стала ей. Тем монстром. С тем голосом. Я слышала его в голове, тетушка Джоан. Он кричал. Он звал. Он говорил: бей. Убей. Сделай это. Я не смогла… Я не смогла остановиться… — Эви, — Джоан прижала ладонь к холодной металлической поверхности, будто старалась дотронуться, хотя бы через стол, — ты не монстр. Никогда. Это была боль. Это было отчаяние. Ты не одна, милая. У тебя есть мы. Ты не в детдоме. Не на улице. Ты дома. С нами. Мы тебя не бросим. — Но вы должны были, — выдохнула Эви. И слёзы — наконец, эти чёртовы слёзы — скатились по её щекам. Она пыталась их стереть плечом, отвернуться, но не могла. Наручники мешали. Всё мешало. — Вы должны были оставить меня. Я же приёмная. Я не ваша. Я только создаю вам проблемы. Я… Роберт не выдержал. Он шагнул вперёд, прижав ладони к стеклу. — Ты наша, черт побери! Слышишь меня? НАША! — его голос сотряс стены. — С самого первого дня, как ты вошла в дом. Не смей никогда больше говорить, что ты не наша. Эви подняла глаза. Сначала — на Роберта. Потом — на Джоан. И наконец — на Питера за стеклом. Он смотрел на неё. Молча. Но с такой болью в глазах, что Эви показалось — она утонет в них. — Мы вытащим тебя, — шептала Джоан, почти не слышно. — Обещаю. Мы не позволим системе сломать тебя. Не позволим назвать тебя монстром. Мы знаем, кто ты. Знаем, Эви. Слышишь? Она тихо кивнула. И снова всхлипнула. Но уже не в одиночестве. Уже не в пустоте. А рядом с теми, кто был готов сжечь весь мир, лишь бы вернуть её домой. И слёзы катились, тяжёлые, настоящие, потому что больно. Потому что стыдно. Потому что любовь — самая страшная пытка, когда думаешь, что недостоин её. Но она была. Всегда будет. Потому что она их девочка. Эви. ———- Когда охрана вывела всех — Джоан, Роберта, тётю Мэй, Питера и даже бедного сбитого с толку Нэда, — Эви не подняла взгляда. Только слышала, как за спиной раздавались протесты, как Питер рвался остаться, как Джоан почти умоляла разрешить ей побыть с девочкой хоть ещё минуту. Но законы были непреклонны. Здесь не дом. Не школа. Здесь всё иначе. И Эви это знала. Стук тяжёлых ботинок. Жёсткие ладони охранников на плечах. Пошли. Она даже не сопротивлялась. Шла спокойно, молча, в голове — пустота. Не страх. Не злость. Просто гул. Гул, в котором всё смешалось: лица родных за стеклом, голос прокурора, звук, с которым захлопнулась дверь. Её привели в камеру. Одно слово — “камера”, и уже холод по спине. Холодно было и в прямом смысле: бетонные стены, металлическая дверь с маленькой щелью, потолок с мутной лампой, подрагивающей при каждом вздохе. На полу — тонкий матрас. Тонкий, как промокашка. Жёсткий, как её старая кровать в приюте, только без заботливого голоса Джоан: “Это для спины, милая. Твоя осанка скажет спасибо через двадцать лет.” Она хмыкнула. Беззвучно. Тихо села на матрас, и только когда охранник ушёл и дверь захлопнулась с глухим щелчком, позволила себе разжать кулаки. На запястьях остались следы от наручников — багрово-синие, будто браслеты боли. Обняла себя. Села в угол. Потянула через голову кофту — осталась в чёрной спортивной майке. Холод царапал кожу, но ей было всё равно. Даже не холодно — просто… никакое. Время тянулось. Часы не шли — они измывались. Ни телефона. Ни окна. Ни календаря. Ничего. Только лампа, шипящая в потолке, и тишина, такая громкая, что звенело в ушах. Она пыталась лечь. Пару раз. Но матрас будто выталкивал. Еда… о, господи. Тарелка с какой-то вязкой жижей, которую принесли в пластике. Эви понюхала и отвернулась. Даже когда жила на улице, ела лучше. И вот тогда, в этой пустоте, в этой тишине, она встала. Взяла кофту, свернула, бросила на бетон — села на неё. Так, чтобы не прикасаться к полу. Руки сцепила, взгляд упрямый. Если нельзя уснуть, если нельзя убежать — нужно выжечь всё это другим способом. И она начала. Отжимания — раз, два, три… десять. Двадцать. Пока не дрожали руки. Пока локти не стали ватными. Потом — приседания. Потом снова отжимания. Потом снова приседания. Пот стекал по вискам, волосы прилипали к лицу. Сердце колотилось. Хорошо. Пусть. Она выдохнет всё это. Эту боль. Эту вину. Этот страх, застрявший в горле. Устала — начала проговаривать наизусть код. Код, который учила на платформе. А потом стихи. Любимые. Чужие. Смешанные. — “Я вас любил, любовь ещё, быть может…” — “If I should die, think only this of me…” — “Раз, два, три, байт. Цикл завершён.” Слова мешались. Русский . Английский. Формулы. Физика. Химия. Она шептала. Тихо. Себе под нос. Будто если перестанет, всё рухнет. Если замолчит, снова услышит голос из головы. Голос, который просил убить. Бей. Убей. Размажь. Нет. Она не даст ему вылезти снова. Ни за что. “Ты не монстр.” Голос Джоан снова в голове. “Ты наша девочка.” И Питер… его руки. Его поцелуй. Его глаза. Его глупые стикеры, где котята говорят “Я люблю тебя на 404%”. Устала. Села. Закрыла глаза. Не спала, нет. Просто сидела. Думала. Каждая минута — как бой. Но она выдержит. Потому что её ждут. Потому что она нужна. Потому что, может быть… даже любит кто-то. Её. Такой. Всё будет. Когда-нибудь. Но сначала — выжить. Здесь. Сейчас.

***

—— Пахло больницей — лекарствами, отбеливателем и каким-то железом. Голова гудела, словно кто-то всю ночь бил по черепу кувалдой. Ник с трудом открыл глаза, и первое, что он увидел — лицо. Лицо человека, которого он боялся больше всех на свете. Чан Джи. Его отец. Или то, кем он назывался для мира. А для Ника он был чем-то иным — существом, вырастившим его, подчинившим себе каждую мысль, каждую эмоцию. Мандарин. Настоящее имя было давно забыто под слоями лжи и власти. “Ты сделал всё правильно”, — сказал он спокойным голосом, будто речь шла о зачёте по математике. Голос, в котором не было ни капли отцовства, ни грамма тепла. Только расчёт. Только контроль. Только ожидание очередного подчинения. Ник слабо кивнул, хотя внутри всё горело. Он хотел сказать, что это ошибка. Что он не хотел этого. Что краска должна была быть для Паркера, не для неё. Не для Эви. Но он не мог. Потому что знал: если ослушается — он исчезнет. В буквальном смысле. Как мать. Как все те, кто стояли между этим человеком и его планами. Мать… Он вспомнил её лицо, нежный голос, её попытки спрятать его от отца. Её слёзы. А потом… потом её не стало. Чан сказал, что это была “необходимость”. Что он должен быть сильным. Что это цена. “Сила требует жертв”, — повторял он тогда. А Ник… просто слушал. Маленький мальчик с большими глазами и пустым сердцем. Всё, что он знал — это как подчиняться. Как быть полезным. Как быть “глазами и ушами” великого Мандарина. А потом появилась она. Не сразу. Сначала — в отчётах. Случайная фотография из школьной базы. Затем — видео с камер, где она сжимает руку так, будто может сломать кому-то шею. А потом — её досье. Морган Эвелин Хейл. Сирота. Агрессия. Потенциал. Психологическая нестабильность. Высокий интеллект. И главное — холодный, отточенный расчёт. Всё, что нужно. Всё, чего не хватало Нику. Он это понял сразу. Когда увидел, как отец смотрит на неё. Не просто как на цель. Как на преемника. Как на наследника зла. Только Ник тогда ещё не понял этого. Он видел в ней нечто другое. Пламя. Колючую, грубую, жёсткую, но настоящую. Он видел, как она защищала слабых. Как она стояла рядом с Паркером — этим ботаником, которого Ник считал мусором, а потом начал завидовать. Завидовать до боли. Потому что именно Паркер получал её взгляд. Её доверие. Её руку. “Ты должен её разозлить. Вспомни, как ты сердишься. Она такая же. Я хочу увидеть её злость. Хочу увидеть, на что она способна”, — сказал тогда отец, давая ему флешку с фото. Ник хотел отказаться. Но не мог. Он не имел права. Он пытался сказать, что не хочет. Что это подло. Что лучше бы он сам упал в это ведро с краской. Лучше бы… Но было уже поздно. Он увидел, как Эви вошла в зал, как весь зал замер. Как она шла к Паркеру. Как взяла его за руку. Как смеялась. А потом — этот поцелуй. Он стоял в тени у черного входа. Видел всё. Внутри что-то сдохло. Он сжал зубы. Не потому, что она целовалась с Паркером. А потому, что он знал — она уже никогда не выберет его сторону. Он уже не успеет её спасти. И всё, что он мог — это просто выполнить приказ. Краска. Шкафчик. Насмешки. Он и сам не понял, как всё это стало таким… ужасным. Он не думал, что она вырвет дверцу шкафа. Не думал, что ударит его с такой силой, что он врежется головой об пол. Боль… была адской. Но хуже боли была вина. Перед ней. Перед собой. Перед тем мальчиком внутри себя, который хотел быть любимым, а стал просто шагом в чужой игре. Сейчас он лежал, с капельницей в вене. Отец смотрел на него, как на пустую коробку. — Ты понимаешь теперь, Ник? — сказал он тихо. — Она идеальна. Она — то, что ты не смог. Ник сжал зубы. В его голове снова было только одно: “Прости… Эви. Прости меня.” ——- Тихий скрип кожаного кресла, ровный шум мониторов, электронное сердцебиение, что отслеживает его состояние, — всё раздражало Чана. Даже собственное дыхание. Он поднялся с кресла и сделал пару шагов в сторону двери, остановился, бросил последний взгляд на своего сына. Ник лежал на белоснежной койке, будто вырезанный из гипса, только глаза выдавали его состояние — расколотый, потерянный, сломанный. Чан Дзи всмотрелся в него, как анатом в объект для препарирования. Ни жалости. Ни сочувствия. Только наблюдение. Анализ. Вывод. — Она в СИЗО, — сказал он внезапно, почти шепотом, словно невзначай. Ник дёрнулся, будто его ударили током. — Что?.. — Морган… — спокойно продолжил Мандарин, не глядя на него. — Она будет там трое суток. Не больше. Думаю, за это время система попытается убедить её, что она псих. В этом мире всё просто, Ник. Кто не поддаётся контролю — становится угрозой. А угрозы, как ты знаешь, изолируют. Уничтожают. Или… используют. Он сделал шаг к двери. Тишина сгустилась. Ник не знал, что сказать. Он не знал, как дышать. Перед глазами всё плыло. Эви в серой тюремной форме. Эви в наручниках. Эви, которую уводят. А он? Он лежит на мягкой койке, признанный невиновным. Спектакль, разыгранный идеально. — Она… не заслуживает этого… — прохрипел он, с трудом поднимаясь на локтях. — Ты подставил её. Чан остановился, развернулся на пол-оборота. Его лицо не выражало ничего, только глаза сверкнули ледяным блеском. — Ник… ты до сих пор не понял? Она — не просто девочка. Она — потенциал. Она огонь. И я хочу, чтобы этот огонь был на моей стороне. Но для этого… мне нужно убедиться, что она будет гореть там, где я скажу. И ты поможешь мне в этом. — Что…? — Ник замер. — Ты поступишь туда же, куда и она. В «Мидтаун». Туда же, куда и Паркер. Секунда тишины. — Ты… шутишь… — Разве я когда-либо шутил? — усмехнулся Чан. Он подошёл ближе. Тяжёлые шаги. Холодный голос. — Ты будешь рядом с ней. Наблюдать. Подталкивать. Строить доверие. Я дам тебе ресурсы, дам тебе доступ, возможности. Но ты, Ник, будешь моими глазами. Моими ушами. Моей тенью. — Нет… — Или ты вернёшься в пустоту, откуда я тебя вытащил. И без меня ты — ничто, Ник. Ты не герой. Не борец. Не учёный. Ты просто мальчик с фамилией, которую я подарил тебе. Или ты хочешь вернуться к жизни, где тебя били на улицах за то, что ты никто? Ник замолчал. Его руки дрожали. Он не знал, что сильнее — страх или отвращение. Он хотел вырваться. Хотел сказать «нет». Закричать. Плюнуть в лицо этому чудовищу. Но… он просто кивнул. Потому что знал: этот человек не просто отец. Он — вся его жизнь. И его смерть. И его тюрьма. — Хороший мальчик, — кивнул Чан, удовлетворённо развернувшись. Он вышел, оставив за собой стерильную тишину и ощущение, будто в палате стало минус десять. Ник остался один. Он закрыл глаза и прошептал: — Прости меня, Эви… я снова… я снова не смог… ——— Холод пробирал до костей, казалось, сама земля под этим серым полом будто вытягивала из неё последние крупицы тепла. Эви лежала на боку, голыми локтями упираясь в тот же самый пол — потому что матрас был похож на наждачную бумагу. Она попыталась спать… снова. Пятая попытка? Десятая? Бессмысленно. Она села, зябко обхватив плечи, завязала волосы, как могла, сжав их шнурками от ботинок. Темнота камеры больше не пугала — она была знакома. До странного уютна, до отвращения родная. Эви уселась на холодный край матраса и обвела взглядом стену. Нет, не пустая. Там, где бетон был особенно шероховатым, в свете тусклой лампы отражался рисунок — её рука выцарапала его с куском металлической пружины, выдранной из-под матраса. Лицо Питера. Его глаза. Его мягкая улыбка. Его аккуратная, почти нерешительная чёлка, которую он всё время зачесывал за ухо. Она запомнила каждую деталь. Дословно. Точно. Фанатично. — Тупо… — прошептала Эви. — Я же вообще-то сижу в СИЗО, а рисую его… И всё равно не остановилась. Потом — тренировка. Пятьдесят планок. Семьдесят приседаний. Повтор материала по физике, по памяти. Потом — английская литература. Потом — таблица Менделеева. Потом — разбор инженерных узлов, который она заучивала с Питом. Вслух. Шепотом. Чтобы не сойти с ума. Сколько времени прошло? Три часа? Пять? Возможно, сутки. Или десять минут. Мысли лезли в голову, как змея, как яд. Эви обхватила себя руками и села под стенкой, всё так же глядя на грубо выцарапанное лицо Питера. — Не волнуйся, Пит… всё будет хорошо, — прошептала она. — Тебя никто не тронет… я не позволю… я выдержу… я справлюсь… я не маленькая девочка… больше нет… Но сколько бы раз она это себе ни повторяла — от одиночества становилось только холоднее. Холодный пол. Металл. Наручники, что оставили багровые следы на коже. Рваная кофта под головой вместо подушки. Жуткая темнота, даже лампа словно сдалась, подёрнувшись мерцанием. И вдруг — флэш. Воспоминание. Детский дом. Чужие лица. Круглый коридор. Избитые, запуганные, озлобленные дети. Каждый — враг. Каждый — волк. Воспитатели с пустыми глазами. «Хоть убейте друг друга — плевать». Да, это была их философия. Они не вмешивались. Эви пришлось стать зверем, чтобы выжить. Она дралась. Каждый день. Отстаивала еду. Книги. Воду. Территорию. Пока не нашла то место. Маленькую комнату, где стояли стеллажи с книгами. Пыльные, забытые, потерянные. Там был единственный замок. И старый ключ. Семьдесят восемь книг. Она выучила все. Наизусть. Дословно. Она читала, пока пальцы не срывались в кровь от перелистывания. Пока глаза не слезились. Пока сердце не верило, что эти слова спасут её. И они спасли. Потому что это было всё, что у неё было. Ни родителей. Ни заботы. Ни дома. Ни одежды. Ни еды. Ни будущего. Но были знания. И мозги. И жёсткий, холодный, вымученный разум. — Всё повторяется, да? — пробормотала Эви, поднимаясь на ноги. Кожа на ладонях содрана. Губы искусаны до крови. Глаза — сухие. Внутри — пожар. — Только на этот раз… — прошептала она, сжимая кулаки, — я не позволю им сделать из меня чудовище. Даже если я уже стала им… И вдруг, в гробовой тишине камеры, она усмехнулась. Маленькая, сухая улыбка. Безумная. Настоящая. — Я всё ещё думаю о тебе, Паркер. Ты разрушил мой щит, ботаник. Она подошла к рисунку, аккуратно провела пальцем по выцарапанному изгибу его губ. Затем легла на пол. Не потому что было удобно — а потому что спать всё равно не получалось. Просто… было легче, если рядом кто-то. Хотя бы нарисованный. Хлопок двери. Металл. Щелчок замка. Хриплое: «Встать». Эви подняла голову с холодного бетона, уставшие глаза даже не удивились. Сердце лишь тяжело глухо бухнуло в груди. Это должно было случиться — и вот, оно. Без предупреждений. Без разрешений. Без возможности отказа. Она молча встала. Ноги онемели от долгого сидения, шея затекла. Когда охранник подошёл ближе и защёлкнул наручники на запястьях — она не вздрогнула. Уже нет. Всё это казалось не с ней. Как будто со стороны. Как будто Эви смотрела кино, где главная героиня — кто-то другой. Её вывели из камеры. Пустые коридоры, холодный свет. Ни Джоан. Ни Роберта. Ни тётушки Мэй. Ни Питера. Ни даже шумного и нелепо доброго Нэда. Только шаги, гул, тишина. Эви знала — им не разрешили быть здесь. Закон. Сухой. Безжалостный. Точный. «Несовершеннолетняя с угрозой насилия и признаками психической нестабильности». Это всё, что в ней видели. Они привели её в комнату. Металлический стол. Стул с болтами. Две камеры в углах. Один следователь. Один прокурор. Одна женщина в очках, с папкой — психолог. Или кто-то при ней. — Морган Эвелин Хейл, — начал один из них. — Ты знаешь, почему ты здесь? — Не называйте меня Морган, — тихо сказала Эви, не поднимая глаз. — Меня зовут Эви. Пауза. Кто-то что-то записал. — Ты ударила ученика. Вывих челюсти, сотрясение мозга, рваная рана затылка от падения. Есть видео. Есть свидетели. И всё это после уже инцидента с краской. И… ты сорвала дверцу шкафа. Эви молчала. — Почему ты это сделала? — с нажимом спросил следователь. — Я не хотела, — тихо ответила она, глядя куда-то за спину. — Я была зла. — Ты осознаёшь, что это ненормально? Это поведение психически нестабильного человека. Это преступление. Эви снова промолчала. Словно её не было. Только тело, кости, дыхание. — Почему ты не ушла? — вмешалась женщина с папкой. — Почему не позвала учителя? Почему применила силу? — Потому что… — Эви сглотнула, руки в наручниках дрогнули. — Потому что я… я не могла. Он… он сказал… что я псих. Он тронул моё имя. Он назвал меня… Морган… — Это правда твоё имя? — быстро спросил прокурор. — Это… было моё имя. Я… я ненавижу его. Оно… — она захлебнулась. — Оно пахнет кровью. Оно звучит, как удар. Как сирена. Как детдом. Как подвал. Как побои. Как… Секунда. Все замолчали. — Ты хочешь сказать, что ты травмирована? — уточнил кто-то. — Я не оправдываюсь, — с нажимом сказала Эви. — Но я больше не хочу быть жертвой. Я устала быть слабой. Я… я просто хотела защитить себя. Я не думала, что… нанесу вред. Я не хотела убивать его. Правда. — А ты хотела? — Нет! — резко сказала она. — Я… я не убийца. Я не чудовище… — А кто ты тогда? Молчание. Пустота. Щелчки ручек. Поворот головы камеры. Эви смотрела в стол. Сухо. С отрешённым лицом. Пальцы дрожали. В глазах — буря. Тишина рвала барабанные перепонки. — Хорошо, — сухо сказал следователь, закрывая папку. — Этого достаточно. — Этого недостаточно! — выкрикнула психолог, вскочив. — Она — ребёнок! Вы слышали, что она говорила?! Она нуждается не в изоляции, а в помощи! Её нельзя отправлять в… — Решение принято. До вынесения окончательного заключения, она остаётся в изоляции под наблюдением. Трое суток. — Но… — начала та, но жест прокурора был холодным. Решение окончательно. Эви не сказала ни слова. Её снова подняли. Наручники. Пустота. И серый коридор. Её снова вели туда, где нет лиц, нет тепла, нет дома. Где только она. И её тени. Ни Джоан. Ни Роберта. Ни Пита. Только холод, камера. И она. Эви Хейл. А может, снова — Морган? Кто она теперь? И кому это будет нужно?