Глава 3. Адмирал

      Несмотря на собственные попытки отвлечь офицеров от зацикленности лорда Вейдера на Скайуокере, сам Фирмус не переставал о ней думать. То ли просто сказывалось переутомление и он беспокоился о пустяках, то ли тут и впрямь скрывалась тайна.       Именно тайна. Считать ли её проблемой, Пиетт пока не решил: слишком мало было известно. Казалось бы, на первый взгляд всё просто: имперец и враг Империи, противник джедаев и джедай… И, может быть, действительно со щепоткой семейной вражды. Люк Скайуокер, разумеется, при всём желании не мог запомнить отца, родившись в год его гибели, — но мало ли? Вдруг у юноши обострено чувство сыновнего почтения, чувство причастности к делу, за которое умер отец?       "Но ведь Энакин Скайуокер, если и не успел повоевать за Империю, сражался против джедаев — защищая канцлера Палпатина! Вне зависимости, кто убил генерала — милорд Вейдер или, по официальной версии, Кеноби, — Скайуокер-старший умер не джедаем! А сын — джедай…"       На этом моменте размышлений Фирмус вспоминал, что упомянутый Кеноби покинул Татуин вместе с Люком Скайуокером, все предыдущие годы прожив едва ли не в шаговой доступности от фермы Ларсов… И всё сильнее посещала адмирала мысль, что наивному юнцу храмовник просто запудрил мозги. Кто бы ни сразил в поединке Энакина Скайуокера, Кеноби явно умолчал об одном: к моменту своей гибели тот не был джедаем!       "Знать бы, как на самом деле погиб генерал…" — с невольным любопытством, которое вызывают нераскрытые убийства и иные похожие тайны, подумал Пиетт. И тут в памяти всплыла ещё одна странность, связанная именно с этим делом.       "Похорон не было".       А ведь их должны были организовать — по высшему разряду, с воинскими почестями: ведь Энакин Скайуокер не только прошёл всю войну на передовой, но и остался верным канцлеру! Должны были быть и барабаны, и конвой в неизменных белых доспехах, и траурный катафалк… и знаменитое построение истребителей "недостающий человек" — когда от строя отделяется космолёт и резко уходит в небо…       Похороны генералов-патриотов, солдатских любимцев, подобных Энакину Скайуокеру, транслируют по всем каналам. Но… ничего подобного не было. Краткое упоминание (мол, погиб от мечей предателей-джедаев), огромная награда за голову Кеноби (который, как пояснили, нанёс решающий удар), полные пафосной печали слова Императора: "Заслуги немногих верных не будут нами забыты"… И всё. Как будто и не было юного, красивого Рыцаря без страха и упрёка…       "Неужто даже он не навоевал на государственные похороны? — искренне обижался адмирал за собрата-военного, с которым и знаком-то лично не был. — Будто обычного лейтенанта в бюллетене упомянули, право слово… Пришёл из безвестности, метеором мелькнул — и канул в безвестность!"       А ведь лорд Вейдер тоже пришёл из безвестности, как бы между прочим всплыла мысль. И на Войне клонов не был — хотя, учитывая его напористость и мрачную отвагу, очень вряд ли прятался в тылу! Энакин Скайуокер исчез… и почти в тот же день, чуть позже, появился лорд Вейдер…       Конечно, всё это глупые конспирологические теории, пытался убедить себя Пиетт. Вейдер, наверное, и впрямь убил Скайуокера на поединке — вот и всё! Но… почему тогда свалили вину на джедаев? Не хотели чернить репутацию Вейдера? Так он не боится мнения прессы… Представили бы как дело чести, коим и должна являться всякая дуэль, — и никто бы не подкопался! На дуэлях гибнут и герои, и мастера фехтования…       Или Скайуокер, быть может, ушёл в отставку и покинул Центральные миры? Но тогда все эти годы он должен был неустанно искать сына и обязательно найти его — со своей-то джедайской интуицией… Не мог такой человек, не боявшийся ни других храмовников, ни сепаратистов, бросить собственного ребёнка на произвол судьбы в бандитском гнезде под названием Татуин! Не бывают смелые полевые генералы, да ещё такие юные, подлецами; не верил в это Пиетт.       И не верил почему-то, что Энакина Скайуокера действительно могли похоронить где-нибудь тайно, заметая следы. Пусть не могилу — мало ли, вдруг тело было уничтожено пожаром, взрывом или чем-то подобным? — но хоть кенотаф-то должны были соорудить! А ничего этого не было. И не совершал генерал преступлений против молодой Империи, чтобы его подвергли даже большему забвению, чем изменников-джедаев… не один он среди храмовников был героем, но других-то и военная слава не спасла…       "Не умер он, — всё настойчивей просилась не единственная логичная, но почему-то кажущаяся самой вероятной догадка. — И… нет, нет, это два разных человека! А может быть, лорд Вейдер вовсе не человек: под доспехами же не видно… Не бери в голову, Фирмус".       Но, как в шутке "не думать про белого ранкора", именно эту-то мысль Пиетт и не мог заглушить. Не желая раздражать командира, он рядом с ним довольно успешно старался обдумывать стратегию очередной операции или вспоминать, где, что и на каком корабле надо бы заменить. То ли его нехитрые уловки и впрямь обманывали Вейдера, то ли — что вероятнее — милорду просто было не до адмирала Пиетта и вообще ни до кого в эскадре. После памятного Беспина главком, пусть и по-прежнему сохраняя свою могущественную тёмную ауру, стал каким-то… тихим. Притихла и команда. Никто не смел халтурить — но, когда мимо проходил Вейдер, все ещё больше старались казаться незаметными, чуя, что заплутавшая где-то гроза рано или поздно грянет. И тогда — головы полетят.       Один Фирмус, отстранённо отмечая, что понемногу срывается с узды, всё-таки решил отыскать побольше подтверждений или опровержений своей догадки.       Конечно, он не стал лезть в душу к милорду, который будто не мог отбросить какую-то неотвязную мысль или терзался каким-то горем. На "Исполнителе" был расквартирован знаменитый 501-й легион, "Кулак Вейдера", — легион, прошедший Войну клонов под командованием генерала Скайуокера. К ним-то, улучив редкую свободную минутку, и заглянул как бы между прочим маленький адмирал.       Старые вояки, разумеется, были не прочь поговорить о своём прежнем командире. Они его любили не меньше, чем затем — Вейдера. Генерал, по словам ветеранов, во многом был похож на милорда. Такой же отважный, всегда в первых рядах, такой же талантливый до безумия лётчик-истребитель, такой же не терпящий кумовства даже в сферах чужого влияния… Да и стиль фехтования — по крайней мере, в плане напористости и умения лихо отражать бластерные заряды обратно в стрелявших — не особенно у Энакина Скайуокера с Дартом Вейдером отличался.       Да, да, всё это хорошо, думал Пиетт (словно учёный, он был взбудоражен упрямой, по-прежнему нераскрытой тайной и уже ни за что не отступился бы, не узнав разгадки). Но деталей пока недостаточно. Нужна хотя бы ещё одна зацепка. И, подумав, он задал седому капитану Рексу и другим клонам несколько неожиданный вопрос:       — А милорд вас скоро по именам запомнил?       — Да он нас будто с самого начала знал! — усмехнувшись, в унисон воскликнули сразу несколько солдат и офицеров: их, очевидно, этот факт и удивлял, и забавлял. И был ещё одной чёрточкой, за которую бравые клоны любили Вейдера.       Рекс, кивнув собственным мыслям, задумчиво добавил:       — Он нас так хорошо знал, словно сам генерал Скайуокер передал ему воспоминания о нас. На лицо-то мы одинаковые — но, как говорили джедаи, в Силе различаемся… Милорду и отметки на нашей броне не нужны были. Если кто подходил рапортовать, он с первых же дней обращался к нему по имени раньше, чем поворачивал голову в его сторону… А почему вы спрашиваете, сэр?       — А почему вы думаете, капитан, что я интересуюсь неспроста? — полушуточно-полувсерьёз отозвался Пиетт, встречая такой же пристальный, как у него самого, взгляд тёмно-карих глаз клона.       Рекс некоторое время не торопился отвечать, будто оценивая собеседника. И, видно, решив, что адмиралу можно доверять, ровно произнёс:       — Мы тоже догадываемся, сэр.       И не прибавил больше ничего. Молчаливый уговор пронёсся и замер между ними: если человек (да, теперь-то уж наверняка — человек!) желает скрыть своё настоящее имя, не подчинённым любопытствовать о причинах. Какая разница, в самом деле? Скайуокер или Вейдер — главком, точно комбат в старинной песне, "сердце не прятал за спины ребят" и не позволял притеснять их ни гранд-моффам, ни гранд-адмиралам. Пятьсот Первому этого было достаточно — и Фирмусу тоже. Верно служа под началом у таинственного главкома, он не стремился найти в нём кого-то другого.       И невольно у Пиетта сжалось сердце, когда он сложил два и два — и понял, почему после дуэли на Беспине лорд Вейдер сам не свой.       Не до́лжно такому происходить! Однако же случается сплошь и рядом — далеко ходить не надо: вон у генерала-танкиста Макса Вирса, друга Фирмуса, единственный сын Зевулон перешёл на сторону повстанцев и уже который год с отцом не разговаривает… Хорошо это, если встретятся в бою?! Если — по неведению, не успев или не сумев удержать руку (как наверняка и было у Вейдера, искалечившего сына на Беспине) — ранят, убьют один другого?       "Будь она проклята, эта война", — в сердцах подумал Фирмус. И искренне пожелал, чтобы она поскорее закончилась.

***

      А затянувшаяся драма — как в масштабе Галактики, так и в масштабе одной семьи — уже приближалась к финалу. Казалось бы, на это ничто не указывало, боевые действия на фронтах немного приутихли… Но не у одного лишь Пиетта было стойкое ощущение, что решающий час наступит — и скоро! Первым звоночком стало то, что мятежники в лучших своих традициях свистнули чертежи второй «Звезды Смерти», ещё более огромной (и закономерно обошедшейся дороже), чем первая, да к тому же ещё и недостроенной.       Правда, по эскадре прошёл слух, будто этот промах — не промах, а хитрая ловушка Императора. Но так или иначе, а Фирмусу с подчинёнными в обозримом будущем предстояло защищать эту вторую железную дуру — очередное детище пристрастия Палпатина не к нормальным кораблям, а к боевым станциям. У этой «красавицы», конечно, теперь был генератор щита, причём не где-нибудь, а рядышком — на лесистом спутнике Эндора, под охраной отборных штурмовиков; честь командовать ими была доверена Ричарду Саркли. Маленький адмирал в способности племянника верил, но всё равно предчувствовал: где-то да случится какая-нибудь пакость!       Так и случилось. Накануне битвы Пиетт понял, что сегодня не его день, когда к нему подошёл слегка бледный от волнения молодой лейтенант Мориц Ринт:       — Сэр! Вас вызывает Император.       Офицеры переглянулись. Бывало, наверное, и не раз, что Палпатин лично обсуждал какие-либо вопросы с гранд-адмиралами, но чтобы с простым адмиралом… Фирмус, отчего-то совсем не польщённый честью, невесело подумал, что в копилку его исключительности на мостике нынче добавится ещё один плюсик.       "Что надо от меня Императору?"       Вейдер не торопился пояснять происходящее, и Пиетт быстрым шагом покинул командный отсек, на всякий случай пряча поглубже разные не очень верноподданнические мысли.       Увеличенная, до потолка, голограмма (даже в этом Палпатин был верен своей гигантомании) подчёркивала все детали весьма неприглядной старческой физиономии, выше носа скрытой капюшоном. Что за манера прятать от народа лицо, подумал Фирмус. С лордом Вейдером-то понятно: ранен был, наверное в предпоследнем бою с Кеноби — так тяжело, что без респиратора и шлема жить нельзя… А Император — ну уж не настолько же сильно изуродовали его джедаи при покушении! Раз дышать может, проявил бы силу воли и гордился боевыми шрамами. Завоевал бы капельку народного уважения… Так нет же — в капюшоне вечно, словно храмовник какой-нибудь!       Если не храмовник, то уж, наверное, кто-нибудь похуже.       Это Пиетт понял, когда Его Величество изложил очередную часть своего чересчур хитроумного плана: «Эскадра Смерти», одним присутствием своим усмирявшая даже хаттов, в битве при Эндоре должна была просто стоять и не давать повстанцам уйти. И не то смутило Фирмуса, что ему с подчинёнными всучили роли обычных заградителей, а то, что Палпатин не велел вести даже оборонительный огонь! Защищаться с помощью истребителей — можно… А все звёздные разрушители — с их-то огневой мощью — должны были молчать, ещё больше напоминая своё прозвище "утюги"!       Конечно, Пиетт — не служилось ему спокойно — попробовал было высказать своё мнение, вполне вежливое и корректное, как и полагается в разговоре со старшими по званию и с главой государства. Но Палпатин не то что фразы, полфразы — слова и то не дал договорить. И ладно бы рыкнул, как милорд! Нет…       Император будто вообще не умел кричать — и карал за малейший признак неповиновения сразу, без объявления войны.       Фирмус, всё это время стоявший с почтительно склонённой обнажённой головой, не успел даже обратиться к нему: «Ваше Величество». Не успел, потому что застонал от мучительнейшей боли, словно в мозг вонзилась сотня раскалённых сверл. Чудом он не сошёл с ума. А может быть, не чудом, а по воле Императора, который, конечно, умел контролировать свой страшный дар… Зачем такому палач, ещё смог подумать Фирмус: этакий и сам хлеще любого палача! Уши заложило, и из них на шею заструилось что-то горячее, липкое. Глаза безудержно слезились; в носу хлюпало, но не было похоже на насморк; Пиетт чувствовал мокрое, тёплое, железисто-солёное на губах — а мягкий, будто у доброго дядюшки, голос Императора продолжал медово-смертоносно звучать уже не в каюте, а в разрывавшемся от невыносимой боли мозгу адмирала:       — Ни одна пушка эскадры без моего позволения и выпалить не смеет. Стреляет только «Звезда». Вы меня поняли, адмирал Пиетт?       Фирмус не помнил, как отвечал почти беззвучно помертвелыми губами: «Да, Ваше Величество». Не помнил, как удовлетворённый Император отключил связь. Фирмус не помнил ничего, кроме запрета стрелять, — и с этой мыслью очнулся, обнаружив себя по-рабски скорчившимся на коленях на платформе голографической передачи. И, невзирая на охватывавший его озноб, не чувствуя, как на лице и шее застывает липкая кровь, он встал бы, вышел — и немедленно озвучил нелепое распоряжение Императора всей эскадре…       …если бы долг — куда более глубокий, чем верность присяге, — не противоречил в сознании Пиетта высочайшей воле. Если бы, как растеньице, проклёвывающееся сквозь пермакрит, не пробивала себе дорогу мысль: «Это неправильно. Глупо. Я не должен этого делать».       "Подчинись! Подчинись!" — шипел собственный разум, отравленный остаточным холодным ядом речей и Силы Императора.       "Я не буду. Я рискую людьми и кораблями", — отвечал Пиетт.       "Подчинись!"       Фирмус не знал, что будет, если он не покорится, но вполне можно было ожидать окончательной потери рассудка. Или сразу смерти — в лучшем случае. Он боялся сойти с ума, с отвращением представляя, что найдут его в этой каюте пускающим слюни, а то и вовсе — мерзость! — сходившим под себя… Он боялся позора пуще казни.       И почти всё его существо упрашивало встать, пойти и передать приказ капитанам, разом скинув ответственность с плеч. Плохо разве? Выполнил распоряжение и спи спокойно… Главное — выполни, каким бы неправильным оно ни было!       И Пиетт поднялся на дрожащие ноги. Но, вместо того чтобы развернуться к выходу и "осчастливить" высочайшим запретом других марионеток старого садиста, он уткнулся взглядом в пол — и зашептал медленно, точно заклинание-оберег:       — Командир… моего… командира… не мой… командир…       Злая воля, сковывавшая его разум, стиснула змеиные объятья крепче. Голову сдавило, как тисками.       — Командир… моего… командира… не мой командир, — продолжал шептать Фирмус, чувствуя, как постепенно в груди пробуждается гнев на такую тиранию. Челюсти сводило, словно их пытались обездвижить чьи-то невидимые руки, но Пиетт не сдавался — и, раздельно произнося тяжёлые, как камни, слова, чувствовал: говорить становится постепенно легче. Шёпот переходил просто в тихий, ещё сиплый голос, и каждая последующая фраза-мантра звучала громче предыдущей:       — Командир… моего… командира… не мой командир. — Вот уже стало получаться собирать и удерживать более длинные отрезки: — Командир моего командира… не мой командир! Не мой командир! Не мой командир!       Маленький адмирал произнёс это напрягши мускулы шеи, глядя в пол, словно заупрямившийся конь. И наконец удалось произнести всё утверждение — пусть негромким, пока ломким, воробьиным голосом, но без запинок и упорно-вызывающе, с гордо поднятой головой, с устремлённым вперёд непокорным взглядом:       — Командир моего командира не мой командир! А-а!       Финальный возглас, похожий скорее на вздох, был вызван тем, что новый — короткий и последний — приступ боли пронзил голову Пиетта, и он без сознания свалился на бок, уже не почувствовав удара.       А пришёл в себя, перевёрнутый навзничь, от пары крепких пощёчин в две руки, обтянутые кожаными перчатками.       — Вытрите лицо, шею и уши, Пиетт, — пророкотал лорд Вейдер привычным приказным тоном, поднимаясь с колена. Фирмус даже не успел испугаться от неожиданности (кому понравится, когда чёрный шлем окажется столь близко!), как прямо в руки ему прилетела пачка самых обычных влажных салфеток. — Вашей кровавой маской впору повстанцев пугать, а не собственных подчинённых.       Несколько ошеломлённый, Пиетт выудил салфетку и принялся тщательно наводить чистоту, используя в качестве зеркала ("Действительно, как из пыточной камеры вышел!") экран собственного датапада. Вейдер, возвышавшийся чуть поодаль массивной и мрачной статуей, безмолвствовал, то ли ожидая, то ли, по обыкновению, думая о своём. А может, не хотел выходить, чтобы кто-нибудь не заглянул в приоткрытую дверь и не застал адмирала с исчерченным кровавыми струйками лицом.       — По пути загляните в освежитель и вымойте глаза: кровь всё равно осталась, — отрывисто произнёс главком, когда Пиетт счёл состояние своей физиономии более-менее удовлетворительным. — Знаю, какой приказ вам дал Император: просто стоять на позициях, не давая мятежникам сбежать, но и не стреляя. Проверьте генераторы щитов: даже "Исполнитель" может быть уязвим. Вы уже поняли, что Император не терпит неповиновения.       И замолчал, ожидая реакции. Пиетт невесело подумал, что милорд и сам понимает: не отстреливаясь, долго даже в обороне не просидишь. Мнение самого Фирмуса по вопросу ближайших боевых действий уже сложилось (пусть и предстояло при этом выдержать тяжелейшую битву с собственными тюремщиками — верностью присяге и страхом перед Императором). Но, не зная наверняка, как относится лорд Вейдер к вероятной гибели эскадры по воле Его Величества, адмирал нашёл обтекаемый ответ:       — Служу Империи, милорд!       Как ни странно, главком этим удовлетворился. Только, уже сделав было движение, чтобы покинуть переговорную комнату, он остановился, обернулся и несколько мгновений смотрел на Пиетта в упор. Тот, в свою очередь, не отводил взора от линз воронёной маски, чувствуя, что на сей раз глядит командиру прямо в глаза. Какие они были у генерала Скайуокера? Голубые, кажется?       — Помните об этом до конца, адмирал Пиетт.       И вплоть до того момента, как лорд Вейдер перед самым сражением отбыл на лесистый спутник Эндора, они больше не обменялись ни словом.       Фирмус пристально и хмуро следил за исчезающим вдали белым лямбда-шаттлом. На сердце почему-то лежала тяжесть — и, как ни странно, она была не связана с запретом Императора.       Пиетт многих провожал в бой, и не раз ему случалось видеть, как свободно, будто смеясь над повстанцами, вьётся меж струй вражеского огня истребитель Вейдера. Тогда Фирмус совсем не боялся за главкома… И уж тем более ни разу ещё не испытывал чувства, будто они больше не увидятся!       "Наверное, это я погибну в сражении", — предположил адмирал, гоня прочь непрошеную мысль, что смертны все. Ну не может такого быть: в последней битве всей войны… сам главнокомандующий… бред! Лорд Вейдер может быть ранен, даже тяжело, — но не убит! На кого тогда останутся эскадра и сам Пиетт?       Впрочем, мрачные предчувствия осаждали Фирмуса недолго. Вскоре они исчезли, как по волшебству: адмирал вздрогнул, подобрался и привычно сосредоточился на грядущем бое, когда датчики засекли приближение многочисленной группы объектов.       — Вот и они… — с весёлой кровожадностью прошептал кто-то за спиной.       Пиетт солгал бы сам себе, если бы сказал, что в этот миг у него в груди осталось хоть какое-то милосердие к мятежникам. Бывали в битвах такие моменты, такие обжигающие вспышки, когда хотелось лишь одного: убивать врага! И последние секунды перед боем — когда в каждом солдате собирается мускулистым клубком тигр — определённо входили в число подобных моментов.       Выждав положенное время, чтобы повстанцы убедились, что щит "Звезды" работает, вновь вспомнивший об императорском приказе Пиетт сурово скомандовал:       — Вперёд!       На мгновение он решил смалодушничать и покориться высшей власти… Ответственность тяготит. И так искушает порой возможность оказаться не самым главным даже в своём подразделении! Чтобы иметь, как выражаются пираты и контрабандисты, "путь отхода" — возможность отговориться: "Я человек подневольный, я просто выполнял приказы"…       Но Фирмус не мог не представить себе, что флотилия звёздных разрушителей, молчаливо торчащих огородными пугалами, будет выглядеть на редкость глупо.       Смех, ощущение нелепости делают опасность менее страшной. Удалось это и теперь — но до победы даже в собственной душе было ещё далеко. Верность присяге (кстати, присягали-то не Империи, а крайне предусмотрительному на сей счёт Палпатину!) и подлинный солдатский долг схватились в Пиетте опять.       И он не знал, какая сила победит.       Между тем, предводительствуемые красавцем "Исполнителем", звёздные разрушители величаво выплывали из-за спутника Эндора прямо пред очи повстанцев, явно не обрадовавшихся такому сюрпризу. Фирмус с неудовольствием поймал себя на мысли, что Император-то хоть и сволочь, а ловушку спланировал великолепно…       — Сэр, мы вышли на позицию для атаки, — довольно доложил Мерреджк.       Маленький адмирал обернулся. Встретился глазами с круглолицым коммандером, обвёл глазами остальных офицеров мостика, взглянул на стоявшего рядом Геранта… И во всех, даже не владея пресловутой Силой, ощутил общее желание — глубинное, подспудное, ещё пока не каждому понятное. Исподволь пьянящее, как вызвавший его древний инстинкт. Жарко ударяя в голову, оно околдовывало и самого Пиетта.       Сейчас наступил чудный, стройный, как по нотам сыгранный момент, о котором Фирмус и вообще большинство солдат Империи подсознательно мечтали с самого начала войны. Момент из разряда сказки, но тем не менее сбывшийся. Главное — не быть таким дураком, чтобы упустить его!       …перед ними, уступая в огневой мощи одной-единственной их эскадре, — практически весь военный флот Альянса…       …перед ними — попивший им крови враг, за которым они гонялись так долго…       …перед ними — жертва!       И, если они сегодня растерзают эту жертву, мятеж наконец будет ликвидирован. Главари, конечно, здесь не присутствуют — пускай! В эту ловушку попались (ещё бы нет! почти весь флот привели, его численность разведка давно выяснила), соблазнились аппетитным куском. Но для личного присутствия всё-таки достаточно умные твари. Ну да ничего… Имена известны, денег у Империи хватит даже с учётом постройки новой станции. А уж квалифицированные охотники подзаработать всегда найдутся! Особенно радует, что лучший из них — грозный Боба Фетт — на Татуине всё-таки выжил: видно, мандалорцы и конкретно Фетты даже для сарлакка несъедобны. Это разузнал Мерреджк — а ему-то верить можно…       Зажатые между "Эскадрой Смерти" и "Звездой Смерти" (хм, симметрично получается, почти красиво, хоть и с недостроенной станцией), повстанцы обречены! Как тут удержаться и не отдать приказ?..       …даже если отдавать его запретил сам Император. Поманил лакомым кусочком, а как потянешься мордой — получай кнута.       При воспоминании о жутком старике, который как будто вовсе не умел повышать голос, у Фирмуса снова началась боль в только-только залеченных ушах, в мозгу и в глазах. Он даже коснулся носа, не уверенный, что оттуда прямо сейчас не закапает кровь. Словно в записи, опять слышал он эту мягкую, шипящую речь:       "…Вы должны не дать им уйти. Больше от вас не нужно ничего. Никакого атакующего огня — и никакого заградительного. Вы должны просто стоять у них на пути. Защищаться разрешаю только с помощью истребителей…"       Это безумие и самоубийство, знал Пиетт. Имперские пилоты прекрасно выучены, превосходно оснащены — но, например, их для обороны первой "Звезды" от москитных сил противника оказалось недостаточно! И если экран новой станции ещё выдержит любую атаку, подобной защитой не может похвастаться даже "Исполнитель". Габариты не те, хоть и выглядит девятнадцатикилометровый флагман среди других кораблей гигантом.       А потерять, упаси Сила, "Исполнитель"… Потерять этого родного красавца… Да легче застрелиться!       О том, что вместе с флагманом погибнет и он сам, адмирал как-то не задумывался. Чем выше у тебя воинское звание — если только ты настоящий, полевой офицер, — тем больше ты боишься за своих. И тем меньше — за себя: времени как-то на это не находится.       Стройный гигантский корабль успокаивающе-привычно рокотал двигателями — дышал, словно сказочный дракон. И этот дракон охотно и радостно подчинялся ему, Пиетту! По его воле готов был дыхнуть огнём, обрушиться на врагов, искромсать их изумрудными когтями-лазерами, сломать и задушить ураганом гигантских крыльев… Мерный, почти неслышный, вибрирующий гул в моторном отсеке напоминал перекаты необоримых мышц под чешуёй.       В порыве нежности к флагману Фирмус коснулся прозрачного транспаристила тонкими, ещё больше исхудавшими за последний год пальцами. Там, по другую сторону обзорного экрана, повстанцы оправлялись от шока, вызванного появлением "Эскадры Смерти". И — подозревал Пиетт — уже понемногу подумывали, не атаковать ли медлящего противника самим. Для того ли, чтобы прорваться назад, для того ли, чтобы освободить тылы перед нападением на "Звезду", — но они сделают это.       А ему запрещено вступать в бой!       Если звёздные разрушители будут просто стоять на месте, не вправе помочь друг другу огнём, рано или поздно Альянс додумается до идеи: сосредоточить удары на флагмане! На колоссальном, величественном, но таком ещё юном "Исполнителе", всего чуть больше года как сошедшем со стапелей…       Непотопляемых кораблей, увы, не бывает. И если мятежникам удастся разрушить хоть один из генераторов защитного поля мостика… а то и оба… И если кто-то — пусть даже на самом дрянном, несуразном, крохотном крестокрылишке! — в эту минуту пойдёт на таран… Нет, не то страшно, что погибнет весь персонал мостика вместе с самим Пиеттом. Страшно, что в такой близости от боевой станции запасной командный пункт не успеет заработать — а значит, и навигация тоже. И, захваченный гравитационный полем, притянутый к смерти, как на аркане, "Исполнитель" в пять секунд перестанет существовать… Так нелепо!       Кулаки Фирмуса сжались, карие глаза сверкнули упрямством и гневом. Это его корабль! Его флот! Стиснув зубы, он уже изготовился приказать — но чудовищную силу Палпатина (тем более страшную, что по сравнению с могучей прямотой Вейдера она ощущалась как удар исподтишка) превозмочь оказалось невыразимо трудно.       Нет, Император в данный момент совершенно не думал о каком-то там Фирмусе Пиетте и не пытался, как милорд, общаться с ним мысленно… Но память — безупречная память флотоводца — предавала как раз таки своей верностью. В ушах у маленького офицера, незримо давя на голову и шею, принуждая смириться и покориться, продолжал звучать холодный тихий голос, похожий на шипенье змеи:       "Ни одна пушка эскадры без моего позволения и выпалить не смеет. Стреляет только "Звезда". Вы меня поняли, адмирал Пиетт?"       Как непохож был этот голос на тот чуть насмешливый баритон — реальный, видимо, тембр Скайуокера-Вейдера — или глубокий, вибрирующий рокот его же вокодера, привычный и почти родной для всех офицеров "Исполнителя"! Сколько жизненной силы звучало даже в механическом басе главкома, в каждом мерном вдохе-выдохе его широкой груди — и сколько разлагающейся мертвечины в голосе Императора…       Пиетт боялся этой мертвечины инстинктивно, как зверь. И, как зверь, подсознательно её ненавидел.       — Сэр? — глухо, словно сквозь воду, донёсся вопросительный голос Венки.       — Приказ, сэр! — недоуменно поторопил командира Герант. Эта зарождающаяся тревога, словно укол булавкой, резко и болезненно пробудила Фирмуса от жутких воспоминаний, но освободить не могла. И он, даже стоя боком, чувствовал, с каким беспокойством посматривает на него молодой офицер.       "Боится за меня… — подумал Пиетт, одновременно растроганный и раздражённый, как всякий человек, который стыдится показать окружающим свою слабость. — А я? Я стою и жду, пока их всех — нас всех — не убьют!"       Он чуть не сжал пылающую голову руками на глазах у подчинённых. Не стоило пугать их ещё больше. Но внутренне он готов был рычать от безысходности: "Приказ?! Какой, ко всем хаттам, приказ?! Запрещено мне его давать, слышите? Нельзя идти в бой: Император не велел!"       Конечно, Императору-то что… Верно всё говорят: "Палпатин людей в бой посылает…"       "…а Вейдер — ведёт". И это верно: милорд потому и разгневался на самоуверенного Оззеля, что тот обнаружил себя перед повстанцами раньше времени. Пришлось навязать мятежникам наземный бой, суровый Вирс рисковал жизнью и своими танкистами в атаке; некоторые из них погибли: двинулось пять машин, а дошла всего одна… Милорд казнит единственного, чтобы поставить более компетентного, чтобы уберечь тысячи, — а Император…       Да что Император! Флот клином, что ли, на нём сошёлся? У него, Фирмуса, разве нет своей головы на плечах? Компетентный он командир или нет?       "Я хочу быть компетентным! — в отчаянии защищался от собственной совести Пиетт. — Я хочу пойти в атаку, хочу уничтожить тех, за которыми мы гонялись четыре года! Хочу этой атакой спасти подчинённых! Но Император запретил… Я не могу нарушить присягу!"       И от того, что высший случай соблюдения присяги — повиновение главе государства — противоречил воинскому долгу и офицерской совести, Пиетту было плохо до тошноты. Он ненавидел чувствовать себя слабым — но именно это сейчас и происходило. Он, "первый после Вейдера", остался на эскадре за старшего, когда милорд улетел сначала на планету, а потом — на станцию… Он, Фирмус Пиетт, и никто другой, держал перед Вейдером ответ за сохранность флота. Ему главком вверил корабли, как в наследство оставил… И адмирал не мог сделать всё возможное, чтобы сберечь их! Не мог, ибо не был уверен: а пошёл бы сам Вейдер против воли Императора?       Все известные Пиетту примеры, увы, наводили на обратное…       Мятежники, как и следовало ожидать, воспользовались шансом. В ожидании, когда диверсионная группа отключит щит станции (Фирмус с самого начала догадывался, что именно эти "идущие на смерть" и притаились на подозрительном шаттле "Тайдириум"), некоторые крестокрылы уже нагло разряжали боезапас по огромным имперским кораблям. Пока это не несло опасности — с учётом щитов наскоки вражьих истребителей были ИЗРам как ранкору дробина… Но любой щит — временный! Нельзя вечно сидеть в обороне: когда-нибудь она всё равно рухнет.       Впрочем, до вступления в бой повстанческих крейсеров и фрегатов можно было не бояться крушения ещё очень долго. Не то чтобы Альянс замедлил бы с этим: действовать по обстоятельствам умели и там… Однако, решили офицеры "Эскадры Смерти", пока и впрямь нет особой необходимости открывать даже заградительный огонь. Конечно, лучше бы перестраховаться: истребители истребителями, а прикрыть собственные генераторы защитного поля можно вдобавок и самостоятельно. Но адмирал не даёт приказа!       Их адмирал…       Как в любом обществе, среди имперских военных большинство отнюдь не было лишено души и сердца. Не изгладилось из их памяти и воспоминание о том, как суховатый в общении, не лишённый карьеризма Пиетт (добросовестно исполнявший свою работу, но ранее не замеченный в излишнем альтруизме) спас капитана Ниду, рискнув жизнью — бросив вызов самому милорду!       С того дня маленький адмирал, не предпринимая никаких усилий и вовсе о том не думая, начал завоёвывать особую любовь "Эскадры Смерти" и флота вообще. Фирмусом Пиеттом восхищались, за него восторженно боялись: вдруг доиграется с огнём! Его уже привыкли наблюдать стоящим на мостике плечом к плечу с грозным, но справедливым Вейдером… И знали: главком по-прежнему не замедлит занести тяжёлую руку, карая за провинность, — но Пиетт, если оплошность подчинённого исправима, эту руку удержит.       С тем, что адмирал, очевидно, любимец Вейдера (тактические ухищрения Фирмуса всё-таки пошли прахом), свыклись легко. И, как ни странно, именно из-за реакции милорда на тот выстрел. Все поняли: Вейдер признал справедливость претензий Пиетта. И — пускай, быть может, перебарывая свои принципы, — пощадил не только его, но и послужившего причиной ссоры Ниду… Провёл ли Вейдер при этом параллель между сходным мужеством капитана, взявшего на себя вину подчинённых, и адмирала, вступившегося за капитана? Никто не знал — спросить же, понятно, не смели.       …но раньше в "Эскадре Смерти" держали такое пари: как скоро вынесут вперёд ногами очередного командира "Исполнителя"? После выстрела же (а особенно когда прозвучало приснопамятное "мы") экипажи подумали и стали спорить уже на другое. Это было опять пари насчёт сроков. Даже начало, на первый взгляд, осталось прежним: "Как долго Пиетт пробудет адмиралом?" Однако на этот раз альтернатива была несколько более приятная — о которой в силу своего пессимистического реализма и жуткой загруженности сам Фирмус не только не догадывался, но даже и не мечтал.       Сейчас офицеры подсознательно чувствовали: творится что-то неладное. Даже мысль, что пока эскадре не грозит опасность, не могла заглушить непонимание и лёгкий страх: их адмирал, никогда ранее не медливший с приказами, теперь пребывал в нерешительности! Со своего места Эрвин Герант видел, как его командир нервно покусывает губы и едва ли не с отчаянием, нахмурясь, невидяще смотрит куда-то в пространство. Молодой коммандер с немым вопросом оглядывался на других. А те, замечая, как судорожно Пиетт сжимает за спиной пальцы правой руки, стиснув её запястье левой, сами не знали, что и предполагать.       Один из крейсеров мон-каламари, не осмеливаясь пока ввязываться в ближний бой, исподтишка пальнул по "Исполнителю" из носовых пушек. Алые вспышки прозрачными кляксами размазались по щитам. Начали постреливать и другие повстанческие корабли — издали, но всё чаще и чаще, наглее и наглее… Со стороны могло показаться, будто они отрабатывают по мишеням: "Эскадра Смерти", принимая удары, терпела — и молчала.       "Пользуйтесь, твари, пользуйтесь… — думал Фирмус, с глухой ненавистью смотря на атакующих. — Пользуйтесь, что нам запрещено отвечать… герои! Разнести бы вас всех, чтоб и спасательные капсулы спустить не успели! Чтоб даже и пыли от вас не осталось… Эх, если бы здесь был милорд, он бы как рыкнул: "Огонь из всех орудий!" Он-то вам не дал бы торжествовать… Или?.."       Вот в том-то и дело: "или"! Позволил бы лорд Вейдер уничтожить свои корабли, потому что так велел Император? Да — или нет?       Ах, если бы Пиетт твёрдо знал, что нет! Он бы не колебался ни секунды. "Первый после Вейдера", он и поступил бы, как Вейдер. Милорд страшен — зато с ним бок о бок не устрашишься никого. С милордом — хоть в ад, и черти дрогнут перед ними!       Пиетт чувствовал себя невыносимо одиноким.       "Как поступил бы милорд?.."       И вдруг — надоели самому эти беспомощные, детские метания! — брови его сдвинулись. Прямо из глубин сердца вырвалось упрямое, воробьиное, адмиральское:       — Я не знаю, как поступил бы милорд. Но я знаю, как поступлю я!       Только стоявший рядом Герант разобрал этот шёпот…       А Фирмус — голодный, весёлый и злой — не сомневался больше ни мгновения. Годы ложно понимаемой дисциплины рухнули, отступила привычка во всём надеяться на командира. Он — старший в эскадре! Он — её отец. Он — первый после Вейдера и первый сейчас безо всяких "после": главком сам доверил ему флот.       Не на кого оглядываться? Значит… пора наконец глянуть вперёд!       А впереди — враг. Враг, как раз сосредоточивший огонь на гордом "Исполнителе" (Фирмус трепетал от гнева, словно под ударами плети). Бьют и бьют скопом: берут на измор! Стаей-то в нужном количестве и вомп-крысы крайт-дракона загрызут… И ведь такая тактика рано или поздно принесла бы плоды — уничтожила бы генераторы защитных экранов, разбив прочнейшие щиты, как отбойный молоток раскалывает горную породу… Кто там в Альянсе такой умный, что догадался лишить противника командного центра? Адмирал Акбар, что ли?       Неважно. Хватит. Горе побеждённым!       — Флот! Слушай мою команду! — резко развернувшись, громовым голосом рявкнул Пиетт, и от этих протяжно-стальных нот офицеров пробрала дрожь. — Истребители — прочь с линии огня! По мятежной сволочи!.. всем батар-реям!..       На несколько секунд он замер. Счастье душило, взбухая в груди громадными каминоанскими волнами. Он понял в этот миг всю полноту власти — и понял (пускай по-прежнему не во всём одобряя) человека, которого боялся и любил со всем пылом верного солдата.       Вражьи корабли всех мастей, осмелев от мнимой безнаказанности, поливали эскадру Фирмуса плазмой: "москиты" били в упор, крейсера и фрегаты — всё ещё издали. Разноцветные лучи растекались по начинавшим вздрагивать щитам — даже гиганту "Исполнителю" было неприятно, — и крестокрылы носились под самым прицелом безмолвствовавших батарей… Маленькому адмиралу не нужно было оборачиваться, чтобы знать это. Стоя спиной к приговорённому противнику, он обводил сияющим взором подчинённых. И все чувствовали: то дикое, волшебно-пьянящее общее желание сейчас сбудется — станет реальностью от одного-единственного слова!       И это слово прозвучало.       Почти нежно, почти сладострастно Фирмус шепнул:       — Пли!       И не успел растаять в воздухе приказ, как сотни и тысячи изумрудных лучей пронзили космическое пространство. Стало светло, точно при салюте в День Империи. Многие крестокрылы разлетелись в пыль, не сообразив вовремя, почему их противники СИДы вдруг метнулись под защиту звёздных разрушителей. А Фирмус — бледный, со слабо порозовевшими щеками, словно принимающий аплодисменты дирижёр, — улыбнулся и тихо сказал:       — Настроиться на волну повстанцев.       Кто упрекнёт его, что в час торжества ему было мало простого зрелища? Как жаждущий перед оазисом, он хотел слышать музыкальное сопровождение — полный отчаяния и ужаса крик врагов — и сполна упиться им. Он был командиром, к тому же ответственным, да ещё и служил непосредственно под началом у Вейдера — и обладал сердцем пусть и живым, но и нервами не из дюрастали… А война тянулась четвёртый год! И психологическая разрядка была возможна лишь двумя способами: или как сейчас, или пить без просыпу. В походе на флоте действовал сухой закон…       В глазах и на устах офицеров блуждали шалые улыбки, когда коммандер Альбрехт Вигер, главный ответственный за связь, смачно вдавил пару кнопок передатчика.       Вопли повстанцев оглушили мгновенно, как врубленный на полную мощность парадный марш. На каких-то кораблях командиры яростно орали: "Держать щиты! Усилить огонь!!", на каких-то экипажи просто паниковали и ничего разобрать было невозможно, с каких-то слышалась такая брань, что уши в трубочку свернулись бы даже у викуэйского пирата… Кто-то — очевидно, умнее прочих, но равно невезучий — до хрипоты взывал к подельникам о необходимости прорваться.       Куда? Вряд ли к "Звезде Смерти", как намеревались, с мрачной радостью подумал Фирмус. Вряд ли — хотя бы потому, что её щит по-прежнему действует! Оно и понятно: спецназ Империи и так называемый спецназ Альянса — слишком разные по качеству, чтобы первый позволил второму попрыгать на имперском гробу.       "Я дам этим героям только то, что они несли нам, — мысленно пообещал Пиетт. — Ни меньше, ни больше. А Император (хоть ему и спасибо за ловушку) пусть добивает, кого успеет! Вздорный старик… Или он собирался отдать Джерджерроду приказ, когда ребелы расстреляют по нам весь боезапас? Когда их "золотая рыбка" Акбар велит сблизиться с нами, чтобы сбить станции прицел, и разряжать турболазеры в упор или на таран идти — целыми крейсерами да фрегатами? Такой таран ведь даже для нас смертелен…"       Однако не оставлять Его Величеству совсем уж ничего — а эскадра могла это устроить меньше чем в четверть часа — было как минимум невежливо. Поэтому Фирмус, как никогда чувствуя себя на своём адмиральском месте, велел с мнимой суровостью, будто осаживая любимого скакуна:       — Артиллеристы, полегче! Полегче! Оставьте и "Звезде" парочку. С неё хватит: семеро одного не ждут.       Офицеры мостика хмыкнули, переглянулись, снисходительно посмотрели на молчавшую по-прежнему станцию. И в самом деле, заснули там все, что ли? Да хоть бы и так! Флот надёжно блокировал все выходы из системы, держа пойманного врага мёртвой хваткой. За щиты при шквальном атакующем огне — а "Эскадра Смерти" даже вполсилы, в четверть силы била люто — можно было не волноваться.       Да и до завтрака всё равно ещё не меньше часа.       Исчез, разлетевшись красивым облаком искр, один повстанческий крейсер, другой… Офицеры посмеивались, втихомолку держали пари, сколько продержатся щиты очередного врага. Жалости не было. Если в начале войны некоторые почти не осуждали Альянс даже после гибели первой "Звезды" (то ещё удовольствие: ощущать некоторую причастность к преступлению покойника Таркина!), то за четыре года мятежники всем надоели хуже пресной овсянки.       Равных альдераанской трагедии преступлений Империя уже не совершала: даже если сенатор очередной "мирной" планеты, как и было с Альдерааном, спонсирует повстанцев, взрывать всё гнездо — удар по своей же репутации. Она и так, спасибо самодуру Таркину (и тому, кто дал ему карт-бланш!), замарана — не отмоешься. Мятежники же чем дальше, тем больше показывали: никакая у них уже не борьба за свободу, а самый что ни на есть обычный терроризм. Прятаться по Галактике, периодически совершая диверсии, — долго этак прозащищаешь демократию…       А меж тем лояльные режиму планеты спокойно просят Империю о помощи в каком-либо вопросе — и помощь оперативно приходит, особенно когда за дело берётся лорд Вейдер. И почему-то ни тайно, ни явно эти планеты не отвечают на добро злом! Значит, их-то вполне всё устраивает! И искренне лояльных планет, между прочим, большинство. Но при всём при том Альянс так настойчиво агитирует за себя, словно знает наверняка, как жить и этим разумным тоже! "За восстановление Республики"… А лучше в ней было, что ли, даже до Войны клонов?       Насчёт абстрактных политических истин Фирмус не скажет: не его компетенция. Но вот родную Акзилу от пиратов защищать, вспоминали соотечественники постарше, стало куда легче при Империи. И уже тогда молодой Пиетт (понимая, что корень проблемы чаще всего кроется в халатности и слабохарактерности) выгодно выделялся тем, что взяток не брал.       От воспоминаний его отвлекла реакция экипажа на взрыв очередного повстанческого корабля. Кто-то шёпотом воскликнул "Йес!", кто-то шёпотом же помянул хаттовы отходы жизнедеятельности: проспорил. И даже, кажется, сунул выигрыш в руку везунчику. Само собой, азартные игры, равно как алкоголь и брань, были в походе строго запрещены… Но милорд-то пока отсутствует! Как известно, "кот из дома — мыши в пляс".       "Мне ли говорить о дисциплине!" — с отчаянным весельем подумал человек, посмевший не выполнить приказ самого Императора. К слову, об Императоре: помяни чёрта, он и явится. Не в буквальном, конечно, смысле. Просто "Звезда Смерти" наконец изволила выстрелить.       — Не прошло и года, — в унисон прокомментировали Герант, Венка и ещё пара-тройка офицеров, глядя, как станция мгновенно превращает крупный повстанческий корабль в ослепительный фейерверк. Получилось, конечно, быстрее, чем даже у "Исполнителя", и Венка ревниво добавил:       — Долго ей пришлось бы провожжаться, если б мы их порядком не проредили…       — Не волнуйтесь, капитан, — улыбнулся Фирмус, ловя себя на мысли, что тоже слегка обиделся за свой флагман перед предпочитающим "Звезду" Императором. — Лорд Вейдер-то любит не станцию, а флот.       — Но тем не менее он сейчас на "Звезде", — невесело заметил Венка. — Конечно, и с её борта видно, как мы разносим мятежников… Но отсюда — лучше! Почему он нас оставил?       — У милорда приказ, — оправдывая того, кто не нуждался в оправданиях, произнёс Герант хмуро. И задержал на станции пристальный, недовольный, едва ли не осуждающий взгляд, который не очень-то вязался с верноподданничеством конкретному Императору. Молодой коммандер к тому же был весьма начитанным — и, хорошо знакомый с понятиями "тоталитаризм" и "тирания", уже не раз подумывал, что на простой авторитарный режим происходящее уже не тянет. Помолчав, он пробурчал себе под нос:       — Император как будто забавляется этой войной. С него сталось бы и велеть, чтобы мы молчали, пока он не откроет банкет выстрелом из суперлазера "Звезды"… Не он ли приказал ждать так долго? Такое чувство, словно он считает нас своими игрушками — всех, всю Галактику!       "Ох, Эрвин, знали бы вы, насколько правы", — подумал внутренне заледеневший Пиетт. В эти мгновения ему казалось, что своим крайне подозрительным молчанием он, словно магнит, притягивает к себе все взгляды, — хотя, разумеется, никто на это не обратил внимания, поскольку реплика Геранта была адресована не лично адмиралу.       — Молчали — и сидели как пни с глазами, пока повстанцы по нам отстреливаются? — конечно же, не поверил Венка. — Ха-ха, ну и шутки у вас, Эрвин!       — Даже если бы Император приказал такое, пришлось бы исполнять, — серьёзно сказал Мерреджк. — И наше мнение в расчёт не принимается. Да, мы сидели бы безответно, и да, повстанцы бы по нам отрабатывали, потому что Император — высшая власть. Высшая, что бы он ни велел!       Разведчик говорил сурово, однако Фирмус определённо не обманулся, услышав в его голосе нотку жалобы. Приказы бывают разные. И исполнять откровенно самодурский приказ (а Император, не наказавший Таркина за Альдераан, наверняка был способен на всякое) противно истинным солдатам. Но кто их спрашивает?       Спросил бы адмирал, подумалось Мерреджку. И, наверное, спросил бы Вейдер: внял же он просьбе-требованию Пиетта пощадить капитана Ниду! Пусть даже не по милосердию, а просто предоставил шанс — но прислушался же ко гласу разума, призывавшему не казнить талантливого и честного офицера! Вот только, к сожалению, и главком напрямую, и Пиетт по присяге всё равно подчиняются Палпатину… Можно в исключительных случаях напасть на старшего по званию — но как нападёшь на главу государства?       И поэтому Мерреджк, искренне желая добра Геранту, подошёл к нему и, понизив голос, предупредил:       — Осторожнее, Эрвин! Сказанное на эскадре не выйдет за пределы эскадры: стукачей нет, а СИБ-овских "кротов" лорд Вейдер лично выдворяет. Но лучше вам всё равно попридержать свои политические убеждения и свою иронию. Даже адмирал и сам милорд не смогут защитить вас.       И оба взглянули на стоявшего рядом вполоборота и всё слышавшего Пиетта: один — в поисках подтверждения, другой — подсознательно надеясь на опровержение.       Фирмус промолчал, как на допросе. Не обернулся. С прямой, точно струна, спиной он неотрывно следил за беснующимися перекрестными потоками алой и зелёной плазмы, избегая смотреть на "Звезду". И вновь ему казалось, что его поведение выглядит очень подозрительно — хотя оно для большинства подчинённых было вполне ожидаемым. В самом деле, что тут ответишь?       — Сэр, с нами хочет связаться повстанческий фрегат "Надежда"! — окликнул адмирала молодой лейтенант Хельм Аннвиц.       — "Надежда"? Отличное имя! — тут же откликнулся Венка, не упустивший случая позубоскалить над врагом. — Только, боюсь, для них она несколько запоздала…       — Надеюсь, она не отнимет у нас много времени, — скаламбурил Пиетт, радуясь возможности отвлечься. Милорд ничего не говорил о том, чтобы брать пленных (и, если уж на то пошло, Император — тоже). Фирмус глянул в противоположную от "Надежды" сторону, нагнулся к корабельному голокомму: — Левый борт, поддайте-ка жару! — Но, имея всё ещё прочные щиты и тотальное превосходство в огневой мощи, можно было и поболтать, поэтому он снисходительно кивнул: — Ответьте на вызов, лейтенант Аннвиц.       — Фрегат "Надежда", линкор "Исполнитель" слушает, — отозвался лейтенант по всем правилам воинского этикета, но с такой гордой интонацией, чтобы сразу стало ясно, где какой-то повстанческий фрегатишка, а где — имперский линкор!       Но мятежникам было не до ранжирования боевых космолётов:       — "Исполнитель", остановитесь! Прекратите огонь! Вы стреляете по медицинскому кораблю! Позвольте нам выйти из системы или примите капитуляцию! Прекратите огонь, мы сдаёмся!       Адмирал, только-только вошедший во вкус драки, обернулся к Мерреджку, с сомнением приподнял бровь: на фрегате, который и впрямь в знак покорности прекращал отстреливаться, не было опознавательных символов. Руки чесались покончить с посудиной бортовым залпом…       — Медицинский, — устало кивнул всезнающий разведчик.       Пиетт недовольно поджал губы: он сейчас был совершенно не в настроении щадить. Но стрелять по врачам — себе дороже. Ославят вторым Таркином, и живи с этим до могилы… Да и ладно уж, на радостях можно быть добрым. Пиетт по натуре не был злым человеком и потому довольно легко пришёл к великодушному выводу: "После победы нет врагов, все — люди!"       — Прекратить огонь по "Надежде"! — Не его одного при этой ненамеренной игре слов коснулся вдруг суеверный страх, и он поспешил договорить приказ, будто судьба вела счёт на секунды: — Отбуксировать её в… Нет. Отправить абордажную команду и медицинские челноки. Мы прикроем.        — Сэр, — неуверенно сказал Герант, решив, что делать добро лучше не вполовину, — если уж мы их щадим, не безопасней ли для раненых будет?..       — Безопасней, — отрезал Фирмус, обернув к нему худое лицо. — Я даже верю, что там действительно раненые. Если мятежники шли сюда только за победой, они могли взять и небоеспособных, чтобы те тоже узнали обо всём сразу. В прямом эфире, так сказать: вдруг кто помрёт, так хоть последняя радость будет… Но также я допускаю, что это ловушка: корабль может быть начинён чем-нибудь вроде нергона-14.       Офицеры с невольной опаской глянули на призовой фрегат: брать бомбу на борт не хотел никто. Повстанцы уже давно прославились как способные на всё, и не один человек на мостике верил, что Альянс при случае и собственными ранеными пожертвует — с их согласия или нет. Паранойя? Неверие в благородство врага? Альянс практиковал диверсии. Да и вообще, признаться, на передовой не воюют в белых перчатках.       Венка ушёл руководить абордажниками. Пиетт, чувствуя лёгкую усталость, обернулся опять к прозрачному транспаристилу экрана. И вдруг нахмурился, не веря глазам: вокруг "Звезды" как раз в это мгновение что-то слабо замерцало, запереливалось всеми цветами радуги — и так же быстро погасло.       Фирмус хорошо знал, что это значит: случалось видеть в бою. И у своих кораблей, и — чаще — у вражеских. Не сулило это ровным счётом ничего хорошего. Именно такая участь могла постигнуть "Исполнитель" под натиском большей части флота Альянса, не отдай Пиетт приказ атаковать: генераторы защитных экранов, работавшие на пределе мощности, были уже достаточно уязвимы, чтобы повстанцы решили отработать прицельно по ним. Сейчас-то, когда атакующий огонь выполнял и оборонную функцию, можно было снизить обороты. Даже великану иногда требуется передышка.       — Щит! — потрясённо выдохнул Герант. — Они всё-таки взорвали генератор станции!       У всех, кроме Пиетта, первым чувством было очень дурное дежавю: без дефлекторного щита "Звезде Смерти" не жить. А сам Фирмус в первую секунду вспомнил о том, что тот самый бункер на спутнике Эндора защищал его племянник Дик Саркли. И если мятежники добились успеха — значит…       "Только бы в плену, а не погиб!" — страстно взмолился неизвестно кому Фирмус, на какой-то миг забыв обо всём, кроме участи племянника. Из этого ступора отчаяния его вывел чей-то растерянный голос:       — Но на "Звезде" же милорд…       Пиетт замер. Понял: да, спасти Дика он сейчас не может, даже не знает ничего о его судьбе — но, если промедлит, хоронить придётся двоих. Плюс ещё два с лишним миллиона! Похолодевшей рукой выхватил из кармана комлинк. Набил одним пальцем короткое сообщение. Отправил. Конечно, лучше и вернее было бы позвонить… Увы, не к месту включилась субординация и живо представила сцену, как звонок прервёт беседу милорда с Императором. Так Пиетт не только напомнил бы страшному старику о своём неповиновении, но и подставил бы Вейдера: за вольномыслие подчинённого отвечает командир. Не хотелось подводить милорда под один монастырь вместо другого — и оставалось лишь надеяться, что сигнал входящего сообщения будет услышан.       А пока ждало ещё одно срочное дело. Сила, боги и черти, только бы Джерджеррод не оказался упрямым эопи! И ведь имеет право оказаться: Пиетт, всего-то адмирал, моффу не указчик — да и то, что он собирается предложить, сильно смахивает на паническое бегство…       Но слишком уж во многих дилеммах "делать или не делать" Фирмус Пиетт выбирал "делать", чтобы теперь сдать назад. Да и предчувствия, что вторую "Звезду" постигнет участь первой, зудели всё сильнее.       — Связь со "Звездой Смерти", — приказал Фирмус, отчётливо понимая, что на сей раз действительно мешается не в своё дело. Спасти всех своих, всех, кого только можно, и даже больше — ну не всесилен же он! Он не джедай и не другой какой волшебник, чтобы решаться на подобное…       — С… с Императором? — запнувшись от неожиданности, несмело уточнил Аннвиц.       — С Джерджерродом! — в раздражении на недогадливость подчинённого (тот даже сжался) поправил Фирмус и тут же подумал, что офицер-то ни в чём не виноват: — Простите за резкость, лейтенант.       Аннвиц, не ожидавший извинений от командира, растерянно и по-детски торопливо закивал, и через пару секунд Пиетт имел возможность лицезреть маленькую голограмму Тиаана Джерджеррода:       — "Звезда", говорит "Исполнитель". Вы потеряли щит, верно?       — Верно, — со сдержанным недовольством признал Джерджеррод. — Истребительные эскадрильи уже подняты. Ситуация под контролем, если вы об этом, сэр. Нам нечего бояться: у ребелов и москитных-то сил почти не осталось — спасибо вашей эскадре.       — Благодарю, — коротко кивнул Пиетт. И, зная, что предчувствиям какого-то адмирала собеседник закономерно не поверит, соврал без зазрения совести:       — У милорда было видение Силы: станцию взорвут. Так же, как и первую. Велел немедленно сообщить вам, если потеряете щит. Объявляйте эвакуацию, Джерджеррод.       Прокатит, не прокатит? Сердце на пару секунд замерло.       — Но… видение не обязательно сбудется, — оправившись от первого шока, с неуверенной улыбкой произнёс мофф. На удивление, не засомневался в истинности слов Пиетта: видимо, и сам знал кое-что о способностях Одарённых.       Ну, с козырей!       — Таркина милорд тоже предупреждал… — как бы между прочим вспомнил Фирмус. И на сей раз сказал чистую правду.       Подействовало. Несколько секунд царило напряжённое молчание; голограмма, сжав губы в нитку, сосредоточенно хмурилась.       — Кто же понесёт ответственность, если тревога окажется ложной? — отрывисто, но, видимо, уже сдаваясь, спросил Джерджеррод.       — Вы, — спокойно ответил адмирал, чуя, что лучшее оружие сейчас — честность. — Равно как и в том случае, если весь персонал погибнет.       Джерджеррод выдохнул, закусил губу, нахмурился ещё сильнее.       — Вас понял. Конец связи, — коротко попрощался он, оставив Фирмуса надеяться, что два миллиона живых душ перевесят для моффа страх быть обвинённым в саботаже и паникёрстве.       Некоторое время на мостике все молчали. Потом Герант осмелился тихо позвать:       — Сэр, а… а у милорда действительно было видение?       — Откуда мне знать, коммандер? — пожал плечами Пиетт, спиной и плечами чувствуя ошарашенные взгляды подчинённых. — Аргумент вышел хороший. На "Звезде" наши. Пусть меня расстреляют за ложь, но спастись успеет как можно больше. У меня всё равно, слава Силе, ни жены, ни детей…       И вновь сосредоточился на происходящем за обзорным экраном, замечая, что до сих пор не сбитый "Тысячелетний сокол" заложил крутой вираж и с хвостом из имперских истребителей устремился к "Звезде". Учитывая редкостную способность этого кораблика мешать планам Империи, подумал Пиетт, чудо-оружию теперь точно не жить.       В какой-то момент у него даже мелькнуло ощущение, что, если бы на станции был сейчас только Император, — он, Фирмус, лично приплатил бы повстанцам, чтобы они взорвали эту несуразную штуку.