Глава 3. Муниципальная помойка

Ривен встал. Колени затрещали, будто суставы были набиты песком. Он отшвырнул монтажный пистолет ногой в тень и, не глядя на Набу, пошёл вглубь ангара, прочь от круга света. Его шаги гулко отдавались по бетону, нарушая мёртвую тишину заброшенного сектора. Там, в полумраке, стоял диван. Не предмет мебели, а реликт: когда-то серый, ныне цвета грязной золы, с протёртой до дыр обивкой и торчащими наружу пружинами на одном из сидений. Рядом валялась разбитая консоль какого-то старьевщика и пустая канистра из-под синтетического масла. Ривен плюхнулся на него, и пыль облаком поднялась в слабый свет, шедший от лампы на «Ястребе». Диван пах старой пылью, потом и отчаянием всех, кто когда-либо на нём коротал бессонные смены. Набу смотрел ему вслед, потом обвёл взглядом свалку запчастей вокруг. Его взгляд упал на старый коврик для ремонта, свёрнутый в рулон. Он подошёл, поднял его. Материал был грубым, липким на ощупь, он отряхнул коврик, развернул «чистой» стороной и швырнул на пол перед диваном, подняв новое облако пыли. Затем, с тихим, сосредоточенным видом, опустился на него, приняв позу лотоса. Движение было отработанным, автоматическим — следствие обучения у монахов Андроса. Даже здесь, в этой ржавой пустоте, тело искало островки привычного порядка. Ривен, откинувшись на спинку, наблюдал за этим ритуалом с кривой усмешкой. – Йогом стал, пока помирал? – хрипло спросил он. Набу не ответил на колкость. Он устроился поудобнее, его длинная, аккуратно заплетённая коса, тёмная и тяжелая, спала с плеча и почти коснулась грязного пола. Контраст был поразительный: безупречная, живая линия, лежащая на бетоне, покрытом пятнами мазута и окалиной. – А ты сам-то почему шастаешь ночью? – вдруг спросил Ривен, вытаскивая новую сигарету. – Не только же ради моих душевных терзаний. Набу вздохнул, устремив взгляд куда-то в пространство между своим коленом и ржавой канистрой. – Ну, если у нас ночные разговоры пошли… то на самом деле, боюсь. Боюсь уснуть. Опять. Он произнёс это просто, без драмы. Как констатацию технической неполадки. – Там, в темноте… оно всё ещё ждёт. Или так кажется. – Он медленно перевёл взгляд на Ривена. – Но это неважно. Ты начал — заканчивай. Что дальше было? Рассказывай. Он опер голову на руку, и его лицо, освещённое снизу отблеском далёкой лампы, казалось вырезанным из усталого камня. Ривен закурил, затяжка была долгой и глубокой. Дым выдохнул струйкой в потолок. – Ладно, – буркнул он. – Дальше. Где-то полгода, год спустя после всей той хуйни с тыками… Пришёл я домой со школы. Обычный день. Только дома… было странно тихо. Не та тишина, когда все на местах. Другая. Пустая. Мать была на кухне. Сидела за столом, не готовила, не читала. Просто сидела. Смотрела в стену. А отца… отца не было. И его вещей тоже. Шкаф в гардеробной зиял пустотой, как вырванный зуб. Он сделал паузу, прислушиваясь к собственным словам, как будто проверял их на прочность. – Я спросил, мол, где… где он. Она повернулась. У неё глаза были… сухие. Но не от слёз. От чего-то другого. Как будто всё внутри выжгли. Сказала: «Ушёл. Бросил нас. Сказал… есть дела поважнее». – Ривен фыркнул, но звук вышел плоским, мёртвым. – «Дела поважнее». Вот и вся формулировка. Ни ссоры, ни скандала. Просто… пустота. Без объяснений. Набу не шевелился, слушая. Его поза лотоса казалась теперь не ритуалом, а способом сдержать что-то внутри. – И что ты? – тихо спросил он. – Что я? – Ривен горько усмехнулся. – Я развязался. Окончательно. Стал косячить уже не тайком, а в открытую. Начал драться. Не по-детски, в школе – по-взрослому, на улице, с теми, кто посмотрел не так. Обижать всех, кто слабее или просто попадался под горячую руку. Выплёскивать свою… обиду, что ли. Ярость. Всю эту хуйню, что копилась годами под глянцем. Понял суть? Не геройский бунт. Гниль, полезшая наружу. Спустя ещё год, мне уже было одиннадцать-двенадцать, наверное… я уже начал курить. Дешёвку, ворованную у лохов на рынке. А потом… мать вызвали в школу. В ту самую «Академию Авроры». Ривен замолчал, внимательно глядя на Набу, выжидая. Его взгляд говорил: «Ну? Что скажешь на это? Где тут место для твоей логики?» Набу медленно выдохнул. Он пошевелил пальцами ног, всё ещё сложенными в лотосе. – «Дела поважнее», – повторил он. – Красиво. Универсально. Подходит и для спасения галактики, и для того, чтобы смотаться к молодой любовнице. И твоя реакция… – Он покачал головой, и его коса чуть качнулась по полу. – Классика. Разрушение как единственный доступный язык, когда все остальные отняли. – О, какой умный, – съязвил Ривен, но беззлобно. – Прямо учебник для ебланов по психологии открыл. – Не учебник, – Набу парировал с лёгкой улыбкой. – Просто наблюдаю образцовый экземпляр. Итак, мать вызвали в школу. И что, она пришла? – Пришла, – кивнул Ривен, и в его голосе прокралась странная нота – что-то среднее между стыдом и злорадством. – Пришла в том же платье, что и три дня назад. Без эмоций. Выслушала директора – про драки, про воровство, про то, что я, цитата, «позорю светлую память отца». А потом… посмотрела на меня. Не на директора. На меня. И спросила у него: «А что вы хотите, чтобы я сделала? Он же мужчина уже. Почти». Набу поднял бровь. – Жестко. – Реалистично, – поправил Ривен. – Она просто устала. От лжи, от порядка, от всего этого глянцевого дерьма, которое рассыпалось в пыль. И я… я её в тот момент впервые понял. Не простил. Понял. Мы стали в какой-то степени… союзниками по несчастью. Два островка в пустом доме, где пахло уже не ванилью, а плесенью, пылью и моим дешёвым табаком. – И что было после этого визита? – спросил Набу, его аналитический ум уже выстраивал цепочку. – Школу, наверное, пришлось покинуть. – Сам догадался, – Ривен хмыкнул. – «Академия Авроры» с благодарностью приняла моё добровольное увольнение. Так я оказался на муниципальной помойке, где стены были в граффити, а в туалетах пахло по-настоящему. Где и началась моя, так сказать, профессиональная подготовка. Но это… – он откинулся, затушил окурок, – это уже совсем другая история. Для неё мне нужно больше кофе. И, возможно, что-то покрепче. Он замолчал, дав тяжёлому, пропитанному горечью и табачным дымом воздуху повиснуть между ними. История мальчика из идеальной семьи окончательно рассыпалась, и на её месте оставалась лишь сырая, неудобная правда: иногда крах выглядит не как взрыв, а как тихое, методичное опустошение. Ривен встал. Пружины дивана злорадно скрипнули, освобождаясь от его веса. Он потянулся, и в суставах позвоночника что-то хрустнуло, как будто ломались мелкие льдинки. – Может, бутылочку пива хоть? – буркнул он, глядя поверх Набу в темноту. – А то меня щас вывернет от всей этой… душевной возни. Набу, не меняя позы лотоса, лишь покачал головой. Его коса лежала неподвижно, как тёмная змея на грязном полу. – Не стоит. Тебе – тем более. Кофе, сигареты, алкоголь… Ты собираешь полный набор депрессантов в одном флаконе. – Ой, бля, доктор завёлся, – Ривен провёл рукой по лицу и направился в глубь ангара, к запылённому, старому холодильнику, гудящему в углу, как умирающий зверь. Холодильник был реликтом, таким же, как диван. Ривен рывком открыл дверцу – резинка-уплотнитель отсохла и отвалилась куском. Внутри горела тусклая жёлтая лампочка, освещая несколько банок с дешёвым энергетиком, пару запотевших бутылок с водой и одну-единственную бутылку пива – тёмного, в толстом стекле, без этикетки. Самопал какого-то ангарного умельца. Ривен взял её. Бутылка была ледяной, почти прилипала к ладони. Он захлопнул дверцу ногой. Вернувшись к дивану, он присел на край, зажал бутылку между колен, достал зажигалку. Металлический щелчок, короткое пламя. Он поднёс огонь к краю толстой крышки, провёл им по кругу, потом резко стукнул ладонью по донышку. Раздался глухой хлопок, и крышка, поддавшись давлению, отскочила и зазвенела, покатившись по бетону. Ривен поднял бутылку, отпил долгий, жадный глоток. Пиво было горьким, крепким, с явным привкусом дешёвого хмеля и чего-то химического. Он крякнул, вытер губы тыльной стороной ладони. – Так вот, – начал он, поставив бутылку на пол рядом с диваном. – Муниципальная школа. И я – уже не такой послушный отличник. Учиться… учился я, на удивление, не плохо. Голова-то работала. Но поведение… ужасное. Дрался постоянно. Только там уже учителям было плевать. Не до нас, убогих. Главное – чтоб не до смерти. Приходишь домой, весь в синяках, в грязи, а тебя даже не отчитывают. Мать смотрит сквозь тебя. Тишина. Он сделал ещё глоток, поморщился – не от вкуса, а от воспоминаний. – А потом, в один не самый хуёвый день… прихожу. В квартире пахнет чужим. Не духами, нет. Чужим потом, другим мылом, ещё каким-то… мужицким запахом. Иду на кухню, а там… там мужик стоит. Без футболки. Наливает себе воду из-под крана. Спина волосатая, тату какая-то копеечная. Я ахуел. Чуть не накинулся на него сходу. Думал, грабёж. А мать… она вовремя вышла из спальни. В халате. Остановила. Говорит спокойно так: «Ривен, это Хирон. Будет жить с нами. Познакомься». Ривен замолчал, его пальцы сжали горлышко бутылки так, что побелели костяшки. – Новый папа, блять. Отчим. Хирон. – Он выплюнул имя, как косточку. – И я его… ужасно не полюбил. Честно говоря. Постоянные ссоры. Он пытался «строить» меня. Не тыками в висок, нет. Грубее. Криком. Угрозами. А мать… она просто смотрела. Иногда пыталась вяло вступиться. Чаще – уходила в свою комнату. Ну, я думаю, ты представляешь, да, что там было примерно? Он поднял взгляд на Набу, отпивая очередной глоток. В его глазах стояла не детская обида, а холодная, взрослая ярость, отточенная годами. Набу медленно развернул ноги из лотоса, сел по-турецки, скрестив их перед собой. Он подобрал свою косу, перекинул её через плечо, механическим жестом заправляя выбившиеся волосы. – Представляю, – сказал он тихо. – Пустота, которую пытаются заполнить первым попавшимся телом. А тело, в свою очередь, пытается занять пустующее место «хозяина». Классический порочный круг домашнего ада. Он был… жестоким? – Жестоким? – Ривен усмехнулся. – Не знаю. Он был… тупым. Грубым. Работал где-то на доках, грузчиком. Приносил в дом запах пота, дешёвого алкоголя и машинного масла. После отцовского полироля и ванили это было как плевок в душу. Он не бил меня по-серьёзному. Разок дал подзатыльник, я ему в ответ кружкой в лицо запустил. Так и жили. На ножах. Мать между нами – как призрак. А я… я всё больше времени пропадал на улице. Искал неприятности. Находил. Всё логично, да? Парень с тяжёлым детством идёт по кривой дорожке. Только в кино это романтично, а в жизни… в жизни просто пахнет блевотиной и страхом. – А школа? – спросил Набу, его аналитический ум выхватывал детали. – Там ведь, наверное, нашлось… применение твоим новым навыкам? Ривен хмыкнул, и в этом звуке была капля чёрной гордости. – Применение, да. Из «странного парня с хорошей квартирой» я быстро стал тем, кого боятся. Не самым сильным, нет. Но… злым. Беспредельным. Если лез в драку, то дрался до последнего, до крови, до хруста. Не своей, так чужой кости. Остановить было почти невозможно. Это пугало. И давало какую-то ебучую власть. Я стал тем, кого не трогают. Тем, на кого учителя закрывают глаза, лишь бы не связываться. И знаешь что самое поганое? Он отпил, поставил бутылку, достал сигарету, сунул её в угол рта, но не закурил. – Самое поганое – что мне начало это нравиться. Чувство, когда тебя боятся. Когда ты можешь всё. Это была та самая «конденсированная ебнутость», о которой я говорил. Она стала моей броней. И моим проклятием. И Хирон, этот тупой уёбок, был лишь частью пейзажа. Как грязь на стене. На которую уже не обращаешь внимания. Он всё же закурил, затяжка была нервной, порывистой. – Так я и катился. Пока не случилось то, что заставило катиться уже не вниз, а вперёд. С высокой скоростью. И прямиком в ту самую мясорубку, что сделала из меня вот это. – Он широко развёл руки, показывая на себя, на ангар, на свою жизнь. – Но это, брат, уже совсем другая история. Для неё одной бутылки пива будет маловато.