Глава 4. Лом

Набу встал. Движение было плавным, но от него пахнуло холодным потом и усталостью. Он наклонился, подобрал пустую бутылку с пола. Стекло глухо звякнуло о бетон, когда он швырнул её в сторону груды металлолома. Звук был одиноким и окончательным. Затем он повернулся к Ривену, вытянул руку, не слова не говоря. Ривен, не глядя, сунул руку в карман, достал пачку «Colossus», потряс её. Одна сигарета выпала. Набу поймал её на лету, ловким движением зажал между губами. Ривен щёлкнул зажигалкой. В оранжевом свете пламени лицо Набу казалось вырезанным из тёмного дерева — уставшим, но невероятно сосредоточенным. Он затянулся, закашлялся, но глаза не отводил. – Мне кажется, щас будет самое интересное, – выдохнул он сквозь дым, голос хриплый от непривычки. – Так что давай. Рассказывай. Ривен смотрел на него, на эту внезапную, странную солидарность — пустая бутылка, общая сигарета в ночи. Он медленно провёл рукой по лицу, будто стирая маску цинизма, и под ней оказалось просто измождённое лицо человека, который слишком много помнит. – Ладно, хрен с тобой, – проскрипел он. – Дальше. Он откинулся на диван, пружины застонали. Взгляд его ушёл в прошлое, сквозь ржавые стены ангара, сквозь годы, в ту самую квартиру, где пахло чужим потом и отчаянием. – Спустя пару месяцев этой… «идеальной» жизни, – его губы искривились в гримасе, – прихожу я домой. Ожидаю всего: крика, пьяного бормотания, хлопанья дверей. А там… тишина. И этот придурок стоит посреди гостиной. Не пьяный. Не злой. Просто стоит. Смотрит на меня. Не сквозь меня, а прямо в глаза. Я, естественно, настроился на худшее. Нарывался. Набычился. Он замолчал, затягиваясь, и дым выходил неровными кольцами. – А он… он говорит. Тихо. Грубо, но без злобы. «Садись». И я, понимаешь, сел. Даже не стал спорить. Какая-то новая нота в его голосе. Не команда. Что-то другое. Ривен говорил теперь монотонно, но каждое слово было нагружено весом того давнего шока. – И он мне говорит: «Рив… Я понимаю, что у нас сложные отношения. Да, я не идеальный, как твой отец. Может, я вообще отброс. Но ребёнка… какой бы он ни был… бросить не могу». Он это выпалил. И потом… потом главное. «Рив. Твоя мама. Она… она уехала. Просто уехала. Оставила записку. И я… я тоже мог бы уйти. Дверь-то не заперта. Но не уйду. Хотя бы пока тебя куда-нибудь не пристрою. Но одного не оставлю». В ангаре повисла тишина, которую не нарушал даже гул систем. Ривен смотрел в пространство перед собой, но видел совсем другое. – И у меня в голове… щёлкнуло. Не громко. Тихо. Как будто сломался последний замок. Я остался. Блядь. С отчимом. С этим грубым, тупым уебком, от которого воняло доком. И он… он не ушёл. Я смотрел на него и… не думал, что он может так поступить. Не «геройски». Просто… по-человечески. Взял и остался. Ривен наконец перевёл взгляд на Набу. В его глазах не было привычной колючей ярости. Была усталая, взрослая, беспощадная к себе ясность. – Сейчас я думаю… что он взял на себя хуеву тучу ответственности. Чужого, колючего, злого ребёнка. Без денег, без перспектив. Просто потому, что не мог иначе. Понимаешь? Он был последним, кто мог сбежать. И не сбежал. Он ждал. Ждал оценки, анализа, чего угодно. Этот момент был важнее всех драк и ссор. Это был момент, когда мир перестал быть чёрно-белым, и в него ворвался оттенок грязного, неудобного, но настоящего человеческого поступка. Набу медленно выдохнул дым. Он не торопился с ответом, переваривая услышанное. Потом аккуратно стряхнул пепел на пол. – Это не «просто по-человечески», – сказал он наконец, тихо и чётко. – Это по-мужски. В самом прямом, непафосном смысле. Когда все сбежали – родная мать, идеальный отец с «делами поважнее» – этот… Хирон. Он остался. Не из любви. Не из долга перед твоей матерью. А потому что… потому что иначе нельзя. Это сильнее. Он посмотрел на Ривена. – И этот щелчок в голове… Это был первый раз, когда кто-то показал тебе, что есть что-то крепче страха, злости и удобства. Даже если выглядело это как грязный мужик в засаленной квартире. Ривен кивнул, один раз, резко. Словно подтверждая диагноз. – Да. И знаешь что самое ироничное? После этого мы с ним… не стали семьёй. Не обнялись, не разревелись. Просто… перестали враждовать. Он стал как… как суровый, неразговорчивый сосед по бараку. С которым есть негласный договор: не подставлять друг друга, делить еду, если есть, и не лезть в душу. И это… это было честно. Впервые за долгое время – честно. Он потушил сигарету, раздавив её о подошву с такой силой, будто давил прошлое. – И именно эта хлипкая, неудобная честность потом и привела меня туда, где я впервые по-настоящему надрал себе задницу. Но это, как говорится, уже другая история. И для неё… – он глянул на пустое место, где была бутылка, – для неё одной сигареты точно не хватит. Может, потом продолжим? Набу не двигался. Он смотрел на Ривена, не моргая, его глаза в полумраке казались слишком тёмными, почти чёрными. Дым от сигареты струйкой поднимался в неподвижном воздухе. – Хватит, – сказал он тихо, но так, что слово прозвучало чётче окрика. – Не пытайся закончить на середине. Договаривай. Он не отводил взгляда, выжидающе. Это был не просьба, а требование. Требование закончить исповедь, какой бы горькой та ни была. Ривен усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Ухмылка была скорее гримасой, признаком усталости от собственных воспоминаний. – Ну, а потом что? Потом он, этот Хирон... научил меня кое-чему полезному. Не по-отечески, нет. По-соседски. Как чинить проводку, читать простые схемы, не бояться инструмента. Практическим навыкам. И вот, мне лет тринадцать, что ли... я угнал машину. Первый раз. Не из-за денег. Из-за вони этой квартиры, из-за чувства, что стены сходятся. Меня поймали, конечно. Отца нет, матери – тоже. Меня... отправили в детский интернат. Исправительное учреждение, если красиво. Он замолчал, его взгляд стал остекленевшим, смотрящим внутрь. – И там был... пиздец. Хотя дом у меня был. Он и сейчас есть, кстати. Разваливается уже. Я там ничего не делал после того, как меня забрали. – Он махнул рукой, отмахиваясь от этой мысли. – Отвлекся. Так вот. Интернат. Там я научился выживать по-настоящему. Не драться – выживать. Качался, потому что слабых ломали. Дрался уже системно. Меня даже записали в секцию – не для души, а чтобы выпускать пар куда-то. Но никому не доверял. Вообще никому. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, словно перескакивая через несколько лет за раз. – Лет в пятнадцать к нам приехали специалисты. Из Красного Фонтана. Вербовщики. Я посмотрел на них – чистые, собранные, с таким... чувством цели. И подумал: вот. Хочу туда. Там, может, я найду... себя. Но я уже был мелкий уголовник. Вариантов попасть туда было... примерно хуй. Надо было доказывать, что я боец. И что не тупой. – Он фыркнул. – Вот и всё. Шестнадцать лет. Либо дальше в этой системе, либо... попытать удачу. Выбраться с этой херни. И я... скажем так, одолжил денег у местных ребят. Не спросив. И поехал. В Магикс. В Красный Фонтан. Он говорил теперь быстрее, как будто торопился выплюнуть это всё. – С документами, с этой подноготной... мне сначала сказали, что нахер я такой сюда приперся. Вечером, я... поджидал кого-нибудь. Кого-то, кто решает. И мне повезло. Это был Саладин. Он шёл один. Я вышел к нему. Он... разговаривал со мной. Не гнал сразу. Я ему всё и выложил: про учёт, про интернат, про то, что терять нечего. Он посмотрел на меня... не с жалостью. С оценкой. Пригласил на экзамены. Предупредил: «Докажи, что не тупой и не просто кусок мяса с яростью». И я доказал. Как я дрался на том экзамене... со Скаем. На лице Ривена промелькнуло что-то вроде далёкого, ожесточённого азарта. – Мне кажется, на нас тогда все смотрели. Мы почти убили друг друга. Но я выстоял. Не победил, не я, не он, но выстояли оба. И вот... меня взяли. Вот и вся история. Не эпичная. Грязная. Подлая. Как всё в этой жизни. Ну? Что скажешь? Он закончил и уставился на Набу, словно бросая вызов. Ждал осуждения, недоверия, снисходительности. Ждал, что его историю назовут историей преступника, которому просто повезло. Набу долго молчал. Он аккуратно потушил сигарету о подошву своего ботинка, следя за тем, чтобы пепел не рассыпался. Потом поднял голову. – Скажу, что Саладин оказался проницательнее многих. Он увидел не уголовника. Он увидел бойца, которого система пыталась сломать, но вместо этого – выковала. Только металл вышел... с трещинами. И слишком закалённым. Набу вздохнул. – Ты не «одолжил» деньги. Ты их взял. Потому что иначе – никак. Ты не «доказал, что не тупой». Ты доказал, что ярость можно превратить в дисциплину, если дать ей направление. И ты не «просто выстоял» в драке со Скаем. Ты показал всем, включая его самого, что есть сила, которая рождается не из привилегий и тренировок, а из дна. Из необходимости выживать любой ценой. И это... – Набу покачал головой, – это не грязная история. Это реалистичная. Самые крепкие клинки куют в самом грязном горне. Просто... с твоей закалкой, Рив, ты вышел не клинком. Ты вышел... ломом. Инструментом для разрушения, а не фехтования. И Красный Фонтан дал тебе рукоять. Чтобы не резало по рукам того, кто держит. Он посмотрел прямо на Ривена. – И да. Это многое объясняет. Почему ты не доверяешь системе. Почему ты всегда готов к тому, что всё рухнет. И почему... ты спас меня. Потому что для человека, который выжил в одиночку, бросить своего в «темноте» – это не выбор. Это провал. Возвращение туда, откуда ты с таким трудом выбрался. Ривен слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым. Потом он медленно кивнул. – Лом, а? – переспросил он хрипло. – Ну, что ж... Ломами хоть двери открывают. Или головы. Смотря что нужнее. Он потянулся за пачкой сигарет, но она была пуста. Скомкал её и швырнул в темноту. – Ладно. Историю рассказал. Исповедь окончена. Можно и помолчать теперь.