Глава 4

Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь густой туман глубокого, непривычно спокойного сна. Первым ощущением было тепло. Густое, обволакивающее, почти осязаемое тепло, исходящее от большого, мягкого источника рядом. Затем – запах. Слабый, сладковато-цветочный аромат духов, смешанный с чем-то глубоко личным, ее запахом – теплым, немного молочным, и… запахом секса, въевшимся в простыни. И наконец – тактильные ощущения. Моя правая рука была полностью погребена под чем-то тяжелым, мягким и невероятно теплым. Я открыл глаза. Свет раннего утра, пробивавшийся сквозь щели в шторах, озарял спальню призрачным сиянием. Ира лежала на боку, спиной ко мне, но повернув голову в мою сторону. Моя рука лежала… нет, не на талии. На том великолепном, округлом, мягком боку, чуть ниже ее ребер, там, где плоть плавно перетекала в мощную линию спины и ягодиц. Ладонь утопала в податливой теплой плоти, пальцы слегка сжимали ее, инстинктивно, даже во сне. Ее спина, широкая и гладкая, слегка покачивалась в такт глубокому дыханию. Огромная, пышная грудь, свободная от всего, тяжело лежала на матрасе под ее весом, ее боковая округлость была видна даже в этом ракурсе. Живот мягко выпирал вперед, образуя соблазнительную выпуклость под тонкой простыней. Зрелище было… монументальным. И бесконечно притягательным. "Вчера…" – мысль ударила, как ток. Картины хлынули обвалом: темное такси, ее жаркие прикосновения сквозь ткань, ее пьяная, дерзкая уверенность… Квартира. Как она сбрасывала одежду с такой вызывающей откровенностью… Ее тело, полностью обнаженное, предстающее во всей своей пышной, роскошной славе – груди, живот, бедра, ягодицы… Мои руки, сжимающие, мнущие эту мягкость, погружающиеся в нее… Мои губы на ее животе, на груди… Ее крики, громкие, почти истеричные от наслаждения, когда я вошел в нее… Ее тело, трепещущее подо мной, ее мягкость, принимающая мой вес… Ее шепот: "Ты чертовски хорош в постели…" перед тем, как она рухнула в сон. Теплая волна удовлетворения, гордости и… нежности разлилась по груди. Я лежал с ней. С ней. С этой женщиной, чье тело было воплощением всего, что меня заводило. И это было не просто страстное соединение – в этом была какая-то глубокая, животная правильность. Моя ладонь на ее боку сжалась чуть сильнее, ощущая под пальцами шелковистость ее кожи, упругую податливость плоти. Она моя… Пока, по крайней мере. Вдруг ее дыхание изменилось. Стало менее глубоким, более прерывистым. Она пошевелилась. Слегка. Потом еще. Я почувствовал, как мышцы под моей ладонью напряглись. Она замерла. Я видел, как ее плечо слегка приподнялось, как она осторожно, почти неощутимо повернула голову, пытаясь увидеть меня краем глаза. Потом – резкий вдох. Полное замирание. Я почувствовал, как ее тело буквально окаменело под моим прикосновением. Напряжение стало почти осязаемым. Она медленно, очень медленно перевернулась на спину. Простыня сползла, открывая верхнюю часть ее тела – величественные, пышные груди, мягко растекающиеся по ребрам, гладкий, округлый живот, поднимающийся куполом. Ее глаза, широко раскрытые, сонные и полные нарастающего ужаса, уставились на меня. В них не было ни вчерашней дерзости, ни даже уязвимости. Там был чистый, неразбавленный страх и… стыд. Глубочайший, всепоглощающий стыд. – К… Коля? – ее голос был хриплым, еле слышным, как будто ржавым от неиспользования. Она не отводила взгляда, словно боялась, что я исчезну или превращусь во что-то ужасное. – Доброе утро, Иришка, – попытался я сказать спокойно, улыбнуться. Но улыбка вышла натянутой. Атмосфера была слишком напряженной. Она не ответила на приветствие. Ее глаза метнулись вниз – на свою обнаженную грудь, на живот, на мою руку, все еще лежащую на ее боку. Она резко дернула простыню вверх, натягивая ее до подбородка, словно пытаясь спрятаться. Ее пальцы сжали ткань так сильно, что костяшки побелели. – Мы… – она сглотнула, голос сорвался. – Мы… вчера…? – Она не могла договорить. Глаза умоляли: Скажи, что нет. Скажи, что это сон. Я не мог соврать. Не хотел. Даже если правда сейчас будет для нее ударом. Я смотрел ей прямо в глаза, стараясь, чтобы мой взгляд был максимально спокойным и честным. – Да, Ира... – сказал я тихо, но отчетливо. – Был. Секс. Это было как щелчок выключателя. Ее лицо исказилось гримасой чистого стыда и отчаяния. Она зажмурилась, резко отвернулась от меня, уткнувшись лицом в подушку. Но я все равно видел – как задрожали ее плечи. Сначала еле заметно, потом сильнее. Ее тело сжалось под простыней в комок. Из-под подушки донесся сдавленный, прерывистый звук – не плач, а скорее стон отчаяния. Она вся дрожала – мелкой, частой дрожью, как в лихорадке. – О боже… О боже… – ее голос был приглушен подушкой, искажен до неузнаваемости. – Я… я не помню… Почти ничего… Только обрывки… Такси… Как я… Как я себя вела…? – Она повернула ко мне заплаканное, искаженное мукой лицо. Слезы катились по щекам, смывая вчерашнюю тушь. – Коля… скажи… Я была… ужасна? Отвратительна? Я… я тебя заставила? Я… – Она не могла продолжать. Ее губы дрожали. – Ты… ты теперь презираешь меня? Ты… уйдешь? Как… как все? Ее слова били по сердцу. Эта паника, этот стыд, этот страх быть брошенной и осужденной… Это было эхо того, что с ней сделал ее бывший жених. Эхо двух лет одиночества и ненависти к себе. Ирония была в том, что вчерашняя ночь для меня была пиком счастья и исполнения желаний, а для нее – источником нового кошмара. Я не стал ничего говорить. Слова сейчас могли быть неправильно поняты. Я осторожно придвинулся к ней. Она напряглась, но не отодвинулась. Я обнял ее – поверх простыни, но крепко. Чувствуя, как все ее тело трясется в моих руках, как она вся – один комок нервов и стыда. Я притянул ее к себе, прижал к своей груди. Ее голова уткнулась мне в шею, горячие слезы капали на мою кожу. – Тише, Иришка, тише… – прошептал я, гладя ее по волосам, по спине через простыню, ощущая под ладонью мощные мышцы и мягкие складки ее тела. – Все в порядке. Ты была… потрясающей. Не ужасной. Не отвратительной. А… невероятной. И ты меня не заставляла. Я хотел. Очень хотел. С самого момента, как увидел тебя на той встрече. Она всхлипнула, ее тело слегка расслабилось в моих объятиях, но дрожь не прошла. – Правда? – прошептала она, и в этом слове снова была та же бездна надежды и недоверия, только теперь замешанная на стыде и похмелье. – Правда, – твердо сказал я. И, не дав ей засомневаться, наклонился и поцеловал ее. Не страстно, как вчера. А нежно. Успокаивающе. Поцеловал в заплаканные глаза, на соленые щеки, потом – в губы. Мягко, тепло, утверждая: Я здесь. Я не ухожу. Ты в безопасности. Она ответила на поцелуй – сначала неуверенно, робко, потом глубже, с отчаянием, словно пытаясь ухватиться за соломинку. Ее руки вылезли из-под простыни и вцепились в мои плечи. Мы лежали так, целуясь медленно, глубоко, пока ее дрожь не стала утихать, а дыхание – выравниваться. Слезы перестали течь. Она отстранилась, смотря на меня мокрыми, но уже более спокойными глазами. – Извини… – прошептала она. – Я… я не хотела так… Устроить истерику. Я просто… испугалась. Проснулась… и не помню… и ты тут… и я голая… – Она снова покраснела. – Не извиняйся, – я поймал прядь ее волос, завел за ухо. – Я понимаю. Но поверь мне. Вчера было… волшебно. Для меня. И я не собираюсь никуда уходить. Если… если ты тоже этого хочешь. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Искала подвох, ложь, жалость. Видимо, не нашла. Слабенькая улыбка тронула ее губы. – Хочу, – прошептала она. – Просто… давай пока без вчерашних крайностей. Я… я пойду приведу себя в порядок. А ты… не исчезнешь? – Никуда не денусь, – пообещал я. Она осторожно выбралась из-под простыни, стянув ее с себя и кутаясь в нее, как в плащ. Мелькнул беглый взгляд на ее спину – мощную, с мягкими складками по бокам, на ее пышные, колеблющиеся при ходьбе ягодицы, на сильные бедра – прежде чем она скрылась за дверью ванной. Я лежал, слушая звук льющейся воды, вдыхая смесь наших запахов и пытаясь осмыслить этот странный, эмоциональный вихрь утра. Позже мы сидели на ее маленькой кухне. Она была в мягком, мешковатом домашнем халате, скрывающем очертания, но не объем ее тела. Волосы влажные, лицо без макияжа, свежее, но с тенью усталости и легкого смущения под глазами. Мы пили крепкий кофе. Молчание было уже не напряженным, а скорее задумчивым, умиротворяющим. Говорили о пустяках – о дождике за окном, о вкусе кофе. Избегали вчерашнего и утреннего панического эпизода. Но напряжение постепенно таяло. Иногда наши взгляды встречались, и она быстро отводила глаза, но уже без страха, а со смущенной улыбкой. Когда чашки опустели, я понял, что пора дать ей пространство. Ей нужно было переварить все – и вчерашнюю страсть, и утренний стыд, и мои слова. – Мне, наверное, пора, – сказал я, вставая. – Дать тебе прийти в себя. Она подняла на меня глаза. В них мелькнуло что-то – тревога? Сожаление? Но она кивнула. – Да… Спасибо, Коля. За… за все. И за кофе. Я подошел к ней, осторожно обнял за плечи, чувствуя под мягким халатом знакомую теплоту и объем. Она не отстранилась. Наоборот, слегка прижалась. – Ты… позвонишь? – спросила она тихо, глядя куда-то мне в грудь. – Конечно, позвоню, – я поцеловал ее в макушку, вдыхая запах шампуня. – Или напишу. Очень скоро. Обещаю. Она кивнула, и в ее глазах появилось что-то похожее на доверие. – Хорошо. Я буду ждать. Я вышел из ее квартиры на прохладную, пасмурную улицу. Воздух был свеж и чист после дождя. Я шел к метро, и в голове крутились вчерашние картины – ее крики, ее тело подо мной, ее запах. Но ярче всего стояло перед глазами ее утреннее лицо – испуганное, заплаканное, полное стыда. И ее вопрос: Ты уйдешь? Нет, Иришка, – подумал я, глядя на серое небо. Я не уйду. Ты слишком прекрасна. Вся. И твоя полнота, и твоя уязвимость, и твоя страсть. Это начало. Начало всего. Одиночество осталось позади, за порогом ее квартиры. Впереди была она. И я знал, что вернусь. Очень скоро.