Глава 7

Тот проклятый браслет. Он лежал у меня в ящике рабочего стола, как улика преступления. Каждый раз, открывая ящик за зарядкой телефона или ручкой, я натыкался на него взглядом. Черный, холодный, немой. Он напоминал мне о моей подлости. О том вечере, когда я, как вор, стащил его с тумбочки, пока Ира мылась в ванной. Потом врал, что не видел, предположил, что он закатился под диван, делал вид, что ищу. Она покопалась сама и пообещала купить новый. Но не купила. И в этом я слышал укор. И видел тень в ее глазах – не просто разочарование от потери вещицы, а что-то глубже. Недоверие. Я старался компенсировать. Усилил поддержку. Вернее, усиленную версию моего саботажа. Каждое ее упоминание о прогулке или легком ужине встречалось моим гипертрофированным энтузиазмом и немедленным предложением альтернативы, где не надо двигаться и можно есть вкусное. – Ирочка, смотри, какая слякоть на улице! Давай лучше закажем пиццу? С двойным сыром, как ты любишь! – и я уже доставал телефон, не дожидаясь ответа. Она смотрела на меня. Молча. Глаза – большие, темные, становились все более непроницаемыми. Она меньше улыбалась. Реже инициировала близость. Когда я прикасался к ее телу – а я прикасался постоянно, навязчиво, как маньяк, боясь упустить малейшую возможность ощутить ее мягкость – она не отстранялась, но и не отвечала с прежней страстью. Ее тело под моими ладонями было как красивая, но холодная статуя. Я чувствовал барьер. Стеклянную стену, которую возвела между нами. И с каждым днем эта стена становилась толще, выше, холоднее. Страх во мне рос, как раковая опухоль. Он пожирал все: радость от ее присутствия, удовольствие от ее форм, даже сексуальное влечение. Теперь, когда я смотрел на ее пышные бедра, на величественный изгиб живота, на мягкие складки на боку – я видел не только красоту. Я видел мишень. Мишень, в которую целилось невидимое оружие в виде похудения. И я был одержим только одним: защитить эту мишень. Сохранить ее неизменной. Любой ценой. И вот она пришла. С решимостью в глазах, которую я не видел давно. Она села напротив меня на диване, прямая, почти как в школьные годы, когда была ледяной королевой. Только сейчас в этой прямоте не было превосходства. Была уязвимость и… сила. Хрупкая, но настоящая. – Коля, мне нужно поговорить. Серьезно. Мое сердце упало. Голос. Тон. Это не было похоже на предыдущие робкие попытки. Это было… объявление войны. Моей войне. –Конечно, солнце, – я попытался улыбнуться, но губы не слушались. Моя рука автоматически потянулась к ней, чтобы прикоснуться, удержать, но она слегка отодвинулась. Предупреждение. Я убрал руку. – Что случилось? Она глубоко вдохнула. Сжала кулаки на коленях. – Я записалась. К специалисту. Нутрициологу. Удар. Прямо в солнечное сплетение. Воздух перехватило. Мир сузился до ее лица, до ее губ, произнесших приговор. Не просто прогулки. Не просто браслет. Профессионал. Который будет говорить цифры. Планы. Изменения. Который поможет ей… уничтожить ту Иру, которую я любил. – О… – я выдавил из себя. Мозг лихорадочно искал выход. Паника сжимала горло. – Это… это здорово! Правда! Отличная идея! – слова полились сами, фальшивые, как пластмассовый фрукт. – Когда прием? Я тебя отвезу! Она смотрела на меня. Не моргая. Ее взгляд был как сканер, считывающий каждую фальшивую нотку в моем голосе, каждую микро-судорогу на моем лице. – Завтра. В одиннадцать. – Она назвала адрес. Четко. – Но вести меня не надо. Я сама. – Нет, что ты! – я вскочил, как ужаленный. – Я отвезу! Подожду! Это же важно! Я хочу поддержать! – Мне нужно было быть там. Контролировать. Услышать, что скажет этот нутрициолог. Может даже вмешаться? Она и так прекрасна! Не надо ее мучить диетами! – Коля, – ее голос был тихим, но стальным. – Я сказала – сама. Мне нужно… разобраться одной. Отказ. Отстранение. Это было хуже всего. Она отрезала меня от процесса. От возможности влиять, саботировать, защищать свое. Я чувствовал, как почва уходит из-под ног. Как будто меня выталкивают из крепости, которую я отчаянно защищал. – Но… но почему? – голос мой дрогнул. Я ненавидел эту слабину. – Я же хочу помочь! Я твой парень! – Именно поэтому, – она отрезала. И в ее глазах мелькнуло что-то тяжелое. Боль? Разочарование? – Я хочу понять… что я хочу. Без… давления. Давления. Слово повисло в воздухе, как обвинение. Я почувствовал, как краснею. Давление? Я? Я же только любил ее! Обожал ее тело! Хотел для нее лучшего – чтобы она оставалась собой! Совершенной! – Я не давлю! – вырвалось у меня, слишком громко, слишком резко. – Я просто… забочусь! Чтобы ты не навредила себе! Эти диеты, эти нагрузки… – Я не собираюсь садиться на диету! – она повысила голос впервые за этот разговор. В нем прозвучали ноты отчаяния. – Я хочу научиться жить так, чтобы не болела спина! Чтобы не задыхаться, поднимаясь по лестнице! Чтобы… чтобы чувствовать себя человеком, а не мешком с костями и жиром! Ее слова, мешок с костями и жиром, прозвучали как пощечина. Она так думает о себе? О своем божественном теле? Но вместо сострадания во мне вскипела ярость. Ярость на нее – за то, что не ценит себя, за то, что хочет разрушить наше счастье! За то, что не видит, как я страдаю! – Ты не мешок! – закричал я, теряя контроль. – Ты прекрасна! Такая, какая есть! Зачем тебе это?! Зачем этот… нутрициолог?! Он тебя убедит, что ты толстая и некрасивая! Он загонит тебя в рамки! Ты потеряешь себя! Я видел, как ее лицо исказилось от боли. Как слезы брызнули из глаз. Но я не мог остановиться. Паника и ярость несли меня, как щепку в бурном потоке. – А браслет?! – она вдруг вскрикнула, вскочив с дивана. Голос сорвался на истерический визг. – Где браслет, Коля?! Где он?! Ледяной ужас обдал меня с головы до ног. Все внутри сжалось. Она знает. Откуда? Увидела? Догадалась? – Я… я не знаю! – лгал я, чувствуя, как голос предательски дрожит. – Я же говорил, наверное, закатился… – Врешь! – она бросилась к рабочему столу. К моему столу. Я замер, парализованный. Она дернула ящик. Он был не заперт. Она открыла его. И… увидела. Черный браслет. Лежащий поверх бумаг. Как обличитель. Она выхватила его. Держала в дрожащей руке. Смотрела то на него, то на меня. Слезы текли по ее лицу ручьями, но глаза… глаза горели адским огнем обиды, предательства и… торжествующей, страшной ясности. – Ты… ты украл его? – ее шепот был страшнее крика. – Ты… специально? Чтобы я… не ходила? Чтобы не двигалась? Я стоял. Как идиот. Как преступник, пойманный с поличным. Слова застряли в горле комом. Я мог только смотреть. Смотреть на ее боль. На ее унижение. На браслет в ее руке – символ моей трусости и одержимости. – Ответь! – она швырнула браслет мне в лицо. Он ударил не больно, но унизительно. Отскочил на пол. – Ты врешь! Ты все время врешь! Ты саботируешь все мои попытки! Ты кормишь меня тортами, когда я прошу салат! Ты уговариваешь меня остаться дома, когда я хочу гулять! Ты… ты гладишь мой живот, как маньяк, каждый раз, когда я говорю о здоровье! Ты… – она задыхалась от рыданий и ярости. – Ты не хочешь, чтобы я изменилась! Ни на грамм! Ни на сантиметр! – Ира… – я попытался шагнуть к ней, но она отпрыгнула, как от прокаженного. – Не подходи! – она выкрикнула. Ее тело тряслось. – Ты… ты не заботишься! Ты не поддерживаешь! Ты… ты боишься! Боишься, что я стану другой! Что твоя жирная кукла похудеет и перестанет тебе нравиться! – Нет! – крикнул я в ответ, и в моем крике была вся моя собственная боль, мой страх, моя одержимость. – Я люблю тебя! Я боюсь потерять тебя! Ты сейчас – совершенство! Зачем что-то менять?! Я не хочу, чтобы ты худела! Я не кормлю тебя нарочно! Я просто… – я сглотнул ком в горле, глядя в ее искаженное болью лицо. Признание вырвалось, как гнойник. – Я просто люблю тебя ТАКОЙ! Такой, как сейчас! И боюсь, что если ты изменишься… я… я не смогу… Я не договорил. Но и не надо было. Все было сказано. Повисла мертвая тишина, разрываемая только ее прерывистыми всхлипами. Она смотрела на меня. Слезы текли, но гнев в глазах сменился чем-то другим. Шоком? Отвращением? Глубочайши разочарованием? Она покачала головой. Медленно. Как будто не веря услышанному. – Не сможешь… что? – ее голос был хриплым шепотом. – Не сможешь любить меня? Если я стану… здоровее? Если мой живот станет чуть меньше? Если я перестану задыхаться? – Она сделала шаг назад, будто отшатываясь от страшной правды. – Так это и есть правда? Ты любишь не меня... – ее рука дрожащим жестом провела по своему телу – по груди, животу, бедрам. – Ты любишь это. Этот жир. Этот вес. Этот… объем. А я… я просто приложение к нему? – Нет! – выкрикнул я отчаянно, но в моем крике уже не было силы. Только паника и бессилие. – Я люблю тебя! Всю! И твой ум, и твой характер, и… – Врешь! – она перебила меня, и в ее голосе теперь звучала ледяная, беспощадная уверенность. – Если бы ты любил меня, ты бы хотел, чтобы мне было хорошо. Чтобы не болела спина. Чтобы не было стыдно идти по улице. Чтобы я не просыпалась с мыслью, что я урод! Ты бы поддержал! А ты… ты только и делал, что дергал меня вниз! Прятал браслет! Кормил тортами! Ты… ты хотел, чтобы я оставалась жирной и несчастной! Потому что только такой я тебе нравлюсь! Только такой ты можешь меня хотеть! Каждое слово било, как молот. Точным ударом по моему самому больному месту. Она видела. Видела сквозь мои ложь, мои оправдания, мои манипуляции под маской заботы. Она видела моего внутреннего уродца – одержимого, эгоистичного, который боготворил ее тело, но не видел ее боли. Не хотел видеть. Я стоял. Безмолвный. Обездвиженный. Словно все кости у меня вдруг растворились. Я смотрел на нее – на ее заплаканное, искаженное страданием лицо, на ее тело, которое все еще было роскошным, пышным, желанным для меня до боли. Но теперь это тело казалось мне чужим. Обиженным. Преданным. Мной. Она больше не кричала. Она смотрела на меня. Долгим, тяжелым взглядом. В котором не было уже ни любви, ни надежды. Только бесконечная усталость и… жалость? К себе? Ко мне? – Я думала… – она начала тихо, голос был сломанным. – Я думала, ты другой. Что ты спасение. Что твоя любовь… вылечит меня. Но ты… ты просто другой тюремщик. Только с конфеткой в руке вместо кнута. Она повернулась и пошла к двери. Медленно. Тяжело. Ее плечи были ссутулены, как под невидимым грузом. Она не оделась. Просто взяла свою сумку. Открыла дверь. – Ира… – прошептал я, но звук застрял в горле. Я не знал, что сказать. Не было слов, чтобы исправить то, что было сломано. Она остановилась на пороге. Не оборачиваясь. – Я пойду к нутрициологу. Завтра. Сама. А потом… – она сделала паузу. – Потом я подумаю. Обо всем. О нас. О том… могу ли я жить с тем, что я для тебя – всего лишь красивая тушка. И что твоя любовь зависит от количества килограммов на мне. Она вышла. Тихо прикрыла дверь. Щелчок замка прозвучал, как выстрел. Я остался один. Посреди гостиной. Рядом валялся тот самый черный браслет. Улика. Символ моего падения. Я посмотрел на него. Потом на закрытую дверь. Потом на свои руки – те самые руки, что так страстно ласкали ее тело и так подло воровали ее надежду на перемены. Тишина в квартире была оглушительной. Но внутри меня стоял грохот. Грохот рушащегося мира. Мира, где я был поклонником прекрасной богини. Теперь я видел правду: я был тюремщиком. А она… она была моим узником. И теперь узник ушел. Оставив меня наедине с разбитыми осколками моей одержимости и ее разбитым доверием. Я медленно опустился на колени, поднял браслет. Холодный. Безжизненный. Как мое будущее без нее. Без той Иры, которую я так безумно любил и так безнадежно предал.