белое перо

Дым вился причудливыми кольцами в слабом свете настольной лампы, когда в комнате внезапно стало жарче. Кислов даже не успел удивиться, Асмодей уже сидела напротив, подперев подбородок ладонью. Ее пальцы потянулись к самокрутке в его руке, но тут же отдернулись, будто обожженные невидимым пламенем.   — Это наркотки? — спросила она, прищурившись.   — Ну да, — кивнул Кислов, наблюдая, как ее нос сморщился от резкого запаха.   — Дай мне.   Ее просьба прозвучала так неожиданно, что он на секунду застыл. Потом осторожно протянул самокрутку, следя, чтобы их пальцы не соприкоснулись. Оба помнили о том ожоге.   Асмодей сделала неуверенную затяжку, и тут же закашлялась, хватаясь за горло. Кислов невольно рассмеялся:   — Ты же не умеешь. Смотри...   Он взял обратно самокрутку и показал, как нужно вдыхать дым. Демоница внимательно наблюдала, потом попробовала снова, на этот раз аккуратнее. Все равно закашлялась, но уже не так сильно.   — В первый раз все кашляют, — успокоил он, наблюдая, как она устроилась на подоконнике, поджав ноги.   Сейчас, без крыльев, с растрепанными от ветра волосами, она выглядела самой обычной девчонкой. Только глаза выдавали, слишком глубокие, слишком старые для этого юного лица.   — А почему ты не можешь нам рассказать? — спросил Кислов, прислоняясь к стене.   Асмодей провела пальцем по запотевшему стеклу, рисуя непонятный узор.   — Потому что я не могу влиять на ваши решения. И на вашу судьбу. — Губы ее дрогнули. — Хотя я бы хотела.   Он молча кивнул, вспоминая слова Михаила.   — Он нам сказал... что ты изначально человек.   — Да, — она внезапно улыбнулась, и в этой улыбке было что-то горькое. — Поэтому магия мне дается труднее.   В воздухе материализовалось румяное яблоко. Асмодей ловко поймала его и бросила Кислову.   — Ешь. Оно сладкое.   Повернулась к окну, оставив его с фруктом в руках и миллионом невысказанных вопросов.   Лунный свет струился через открытое окно, окутывая комнату серебристым сиянием. Кислов лежал на кровати, закинув руки за голову, в то время как Асмодей сидела на подоконнике, обхватив колени. Ее силуэт казался почти прозрачным в этом призрачном освещении.   — А ты когда-нибудь любила? — спросил он, глядя в потолок.   — Нет. — Ее голос прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты. — Нам нельзя чувствовать. Хотя я... к этому более предрасположена. Михаил вам рассказывал, я знаю.   Она откусила кусочек яблока, которое только что материализовалось у нее в руке. Хруст раздался неестественно громко.   — Я бы хотела. Так хотела... — прошептала она, глядя в ночь.   Кислов перевел взгляд на нее.   — А насчет возвышения... Ты тогда сказала «может быть». Демоны могут стать ангелами?   — Не все. Но могут. — Она поморщилась, будто от внезапной боли. — Со мной... другая ситуация. Не задавай таких вопросов, пожалуйста. Я не могу лгать.   Тишина снова окутала их, на этот раз более тягостная.  В последующие дни Асмодей часто приходила к Кислову домой. Чаще всего она просто сидела у окна, уставившись в темноту, а он наблюдал за ней, отмечая, как лунный свет играет в ее волосах. Иногда он задавал вопросы, осторожно, не настаивая. Она отвечала, честно, но скупо.   Тем временем их жизнь шла своим чередом. Парни провели еще несколько дуэлей. Боря убил бармена, тогда на кону появилась вторая судьба. Вскоре Гена застрелил двух наркоторговцев, и третья судьба.Лишь Кислову удалось избежать рокового выстрела. Когда выяснилось, что доктор Антон, его отец, друзья удержали его от ошибки. Асмодей наблюдала за всем этим молча, с каким-то странным, почти человеческим страданием в глазах.   *** Тихий вечер. Берег реки. Вода лениво лизала камни, отражая последние лучи заката. Асмодей сидела на валуне, распустив крылья, сегодня летать не хотелось. Она рассеянно шевелила пальцами босых ног, касаясь ими холодной воды. Судьба парней уже была решена, оставалось лишь немного подождать.   За спиной раздался едва уловимый звук, легкий шелест перьев. Михаил стоял сзади, не решаясь подойти ближе.   — Ну, ты сядешь рядом со мной уже или нет? — не оборачиваясь, спросила Асмодей.   Когда она наконец посмотрела на него, ее дыхание перехватило. Лицо Михаила выражало глубочайший ужас.   — Что случилось? — нахмурилась она.   Михаил молча указал на ее крыло. Губы его дрожали.   — У тебя перо… белое.   Тишина.   — Как изначально, — прошептал он. — У ангелов крылья чисто белые, с голубым отливом. У демонов — черные, с красным. Если у кого-то из нас появляется перо противоположного цвета…   Он не договорил. Не нужно было.   Асмодей резко подвернула крыло, разглядывая то место, куда указывал Михаил. И увидела его, маленькое, но отчетливое белое перо, выделяющееся на фоне чернильной тьмы.   — Выдерни его! — ее голос сорвался на визг. — Выдерни, сейчас же!   Михаил подошел ближе, ухватился за перо и дернул. Оно не поддавалось.   — Выдерни! — она почти рыдала, царапая собственные крылья.   Но ничего не вышло.   ***   На следующий день Асмодей появилась у Кислова неожиданно, как всегда.   — Купи мне краску для волос. Черную.   — Зачем тебе? — удивился он.   — Как купишь, расскажу.   Когда Кислов вернулся домой с баночкой краски, он застал Асмодей перед зеркалом. Она разглядывала свое крыло, и когда повернулась, он сразу увидел, то самое белое перо, теперь уже больше, заметнее.   — Я думал, у тебя все перья черные.   — Они и есть черные, — сквозь зубы прошипела она. — Для этого мне и нужна краска.   Они покрасили перо. Ждали сорок минут. Но когда смыли краску, оно все равно оставалось белоснежным, будто издеваясь над их попытками.   Тогда Асмодей взяла ножницы и срезала его под корень.   А через несколько минут на том же месте выросло новое. Она лишь всхлипнула, сжав кулаки так, что пальцы побелели. Потому что теперь знала — это неизбежно. И ничто не сможет это остановить. На несколько дней она исчезла. Когда появилась вновь, через правый глаз тянулся свежий шрам, будто кто-то провел по коже раскаленным лезвием. Мел аж подпрыгнул:   — За что тебя так?..   Асмодей лишь фыркнула, откинув чёлку:   — За белое перо.   Она снова стала такой, какой была при их первой встрече, язвительной, холодной, демонической до кончиков когтей. Щёлкала зубами при каждом удобном случае, подкалывала, намеренно давила на больное во время разговоров. Но если присмотреться, в глубине её алых глаз пульсировала та же грусть, что и прежде.   Только ночью, в комнате Кислова, когда лунный свет серебрил подоконник, она ненадолго сбросила маску.   — Твоя душа была моей ещё до твоего сотворения, — прошептала, глядя куда-то сквозь стены.   Кислов резко вдохнул, слишком много открылось в этих словах. Но прежде чем он успел что-то спросить, Асмодей сверкнула глазами и растворилась в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий запах серы да дрожащие занавески.