Чудовища

До самого вечера Лу прокручивает в голове услышанное в допросной. Пытается, как по методичке, выстроить события в линейной последовательности, сопоставить факты с показаниями подозреваемого. Что-то не сходится. Она знает это на уровне ощущений, интуиции, пресловутой чуйки. Чего он не сказал? Или важнее, что именно произнес? В штабе Инквизиторы отсматривают запись дознания, ищут подтверждение каждому слову инженера, соотнося с данными из архивов завода и журналов видеонаблюдения. Лу старается не лезть в обсуждение, лишь наблюдает, делая собственные пометки к их гипотезам. Лив собирает все в логические цепочки, придирчиво изучает каждую деталь, цифру и букву. Жонсьер же наоборот, опирается не на сухие факты, а обращает внимание на личность. Мимика, тембр голоса, движение руки, построение фраз. Значение имеет не то, что сказано, а как. В номер Рид добирается в одиннадцатом часу ночи. Открыв дверь, обнаруживает развалившуюся поперек кровати Габи, с зажатой в зубах сигаретой. Криминалистка что-то напевает себе под нос, забавно покачивая ногой в такт музыке. – Я уже начала забывать, как ты выглядишь, - вместо приветствия произносит Лу. – Я и сама чуть не забыла, - женщина приподнимается на локтях, - В городском морге из зеркального только разделочный стол да скальпели. Псионичка наспех расшнуровывает берцы, кидает на кровать поясную сумку и извлекает из тумбочки крекеры с шоколадом. Мозг требует чего-нибудь сладенького, а уставшее тело горячего травяного чая. Душа же жаждет напиться до беспамятства. – Вы закончили? – Угу, - Габи садится на кровати, – Там уже такое состояние – хрен разберешь. Что смогла накопала, отправила в Центр. – Много хоть накопала? Один черт, у Рид допуск секретности выше, чем у криминалистки, а информация из первых рук точно не помешает. – Не много. Из интересного – состояние мозга женщины. Ей либо вкачали сумасшедшую дозу блокатора, либо она выжала пси на максимум незадолго до смерти. Правда, не представляю, что должен сделать эмпатик, чтобы получить такие изменения в голове, – женщина морщится, – Одним словом, жесть. – То есть все же блокатор? – заварив чай, Лу забирается на кровать напротив. – Сложно сказать. Они провисели там около недели, может чуть больше. Даже в трупах блокатор распадается намного быстрее. Не говоря уже о следах от инъекций. Псионичка нервно покусывает губу, осознавая услышанное, складывая в голове новые данные на полочку с информацией. – А Джафар? У него тоже? – Что, мозг? – Габи качает головой, – Обычный для надорвавшегося псионика. Насколько можно судить по тому, что осталось. От спокойствия, с которым Габриэль это произносит, Лу откровенно не по себе. Вероятно, годы учат относиться к таким вещам цинично, а ты обрастаешь панцирем, что помогает не сойти с ума. Или дело в псиониках? Вдруг она принимает произошедшее так близко к сердцу, потому что сама в любой момент может оказаться на месте убитых? Мысли медленно ворочаются в голове, точно лопасти, погруженные в смолу. Черную, вязкую, с отвратительным запахом. Что пыталась сделать Амира, выжигая пси на максимуме? Подчинить убийцу своей воле, запугать, заставить потерять сознание? С четвертой ступенью, даже надорвавшись, справиться она бы не смогла. Как и не могла не знать предел своих способностей, разве что скрывала истинную силу эмпатии. Нужно думать. Что-то подсказывает, что именно этот ответ приведет к убийце. Вариант с блокатором кажется Рид наименее вероятным. Каждая ампула строго подотчетна, с собственным серийным номером и маркировочным кодом, который сканируется, прежде чем капсула будет установлена в инъектор. Незаметно раздобыть где-то сразу несколько доз, задача из раздела фантастики. – Надеюсь наши доблестные дознаватели разберутся. И быстро. Домой хочется, не могу. Псионичка одобрительно усмехается, поднимая безмолвный тост кружкой чая. Дом, милый дом. Где он? Маленький блок в Термитнике, поделенном на сферы влияния уличными бандами, по соседству с пьянчугами и продажными женщинами. Уютная комнатушка в здании Инквизиции, где сияющий огнями Центр, полный зелени и дорогих машин, пропитан запахом цветов и высокомерием Чистых. Лу упорно пытается усидеть на двух стульях, создать симбиоз между девчонкой из интерната и женщиной, входящий в ближний круг Иво Мартена. Забираясь все выше не потерять себя. Только вот ответить на вопрос «кто такая Лу Рид?» уже не может. Слишком много кровоточащих граней появилось у ее души. Точно почувствовав настроение соседки, а может пытаясь отвлечься от собственных мыслей, Габи заводит отвлеченный разговор о новых сериалах и разрывающем чарты бойз-бенде. Они болтают, пока обеих не начинает клонить в сон. – Что день грядущий нам готовит, – цитирует криминалистка кого-то из классиков доштормового мира, щелкая выключателем над кроватью. Когда, спустя час, в дверь раздается настойчивый стук, Лу думает, что у Единого с Габриэль явно какие-то счеты. Девушка нехотя поднимается с кровати, распахивает дверь и щурится от яркого света в коридоре. – Собирайтесь, – Симон топчется на пороге, прижимая к своему массивному туловищу автомат, – Там этот мужик вздернулся. – Какой мужик? – сонным голосом уточняет Габи. – Доходяга, которого утром допрашивали. – Твою мать, – выдыхает Лу, проводя рукой по собранным в пучок волосам, – Пять минут, Сим. Крэп! Единственный свидетель! Рид всерьез надеялась повторно допросить его в ближайшие дни! Даже записала несколько вопросов. Все идет к черту. Все зря. О чем бы ни умолчал Питсман, спросить еще раз они не смогут. Вокруг дома, принадлежавшего инженеру, толпятся люди: полиция, медики, взволнованные соседи. У входа их встречает Матис и сопровождает прямиком на кухню, где на толстой веревке, привязанной к самодельному турнику болтается бездыханное тело. – Мы, собственно, без вас не начинали. Пока криминалисты опергруппы и полиции занимаются трупом, а Инквизиторы производят детальную съемку места происшествия, Лу осматривается по сторонам. Маленькая кухня со старой мебелью, резиновые сапоги в углу, пара табуреток, кружка с недопитым чаем и трехступенчатая стремянка, что валяется под ногами покойного. На обеденном столе завал из всевозможных железок и инструментов, стеклянная бутылка с какой-то химозой и потрепанный блокнот с пустыми листами. В гостиной ситуация похожая. Протертый диван, разбросанные тут и там вещи, тарелка с засохшими остатками еды. Провинциальная серость, бедность и безнадега. Разве что блестящая тумба с широкодиагональным телевизором выбивается из общей картины. На боковых рамках ни царапины, стекло идеально глянцевое. Явно новый. Рид заходит в спальню и ванную, заглядывает в чулан, заваленный пластиковыми коробами и садовым инструментом. Ничего необычного, насколько она может судить. И все же, одна вещь привлекает ее внимание. На тумбе возле телевизора лежит перетянутый холщевой веревочкой томик. Псионичка рассматривает самодельную книгу: серые, дешевые листы с неровным срезом, точно их отрезали вручную, обложка из синтетического каучука, блеклый текст – не лингва, древний французский. – Что это? – она протягивает находку Жонсьеру. Тот пролистывает пару страниц, вчитываясь в содержимое и удивленно вскидывает бровь. – Библия. Религиозное писание доштормового мира, – Марк обращается к стоящей рядом Бэтт, слегка склонив голову, как зверь, разглядывающий добычу, – Мисье Питсман отрицал Единого? Лейтенанта его вопрос ничуть не смущает, она усмехается, пригладив полы пиджака: – Скорее увлекался историей. Любил под рюмашку рассказывать молодежи древние легенды. Наверное думал, что так повышает авторитет в глазах других работников. – Интересное увлечение для заводского инженера, – с издевкой протягивает Марк, – Читать старые тексты в оригинале. Не каждый семинарист может похвастаться подобным. Женщина лишь пожимает плечами: – Говорят, Питс в молодости подавал большие надежды. Даже по гранту учился в какой-то Академии, но вылетел то ли за пьянку, то ли за драку. Вернулся в город, пошел работягой на завод, с самых низов пробирался. Амбиции никуда не делись, но реализовать их не смог. Вот и пытался выделиться, все что-то учил, читал, – Бэтт бросает грустный взгляд на турник с обрезанной веревкой, с которого санитары уже сняли покойного, – Но про веру вы зря, он Единого почитал, молился искренне, в Церковь ходил исправно. Так не притворишься. – Узнаем, – отвечает Жонсьер, мгновенно потеряв к следовательнице всякий интерес. В доме Рене Питсмана опергруппа проводит еще пару часов, собирая все возможные улики. В гостиницу добираются почти с рассветом, из-за чего хоть немного выспаться попросту не получается. Следующие несколько дней работа в штабе кипит с утра до вечера. Дознаватели десятки раз просматривают камеры у дома Питсмана, снимают данные с мобильных вышек, часами прослушивают запись допроса. И как бы ни пытались найти нестыковки, картина складывается вполне однозначная – суицид. Лу почти на автомате, вновь и вновь прощелкивает фото из квартиры инженера: турник с закрепленной на нем петлей, трехступенчатая стремянка, пустой блокнот на кухонном столе. Был ли Питс настолько сломлен, чтобы сам вынести себе приговор? Вероятно. Установившаяся в начале недели жара проще работу не делает. И пусть отсутствие окон спасает от палящего солнца, духота сводит с ума. Лу расстегивает блузку на три пуговицы, на грани приличия, и решает во что бы то ни стало найти себе подходящую одежду. К счастью, если верить карте, торговый центр располагается в паре километров от штаба. Большое одноэтажное здание с кучей однотипных павильонов откровенно нагоняет тоску. На их фоне даже магазины Термитника выглядят настоящими бутиками, не говоря уж о роскошных шоу-румах Центра. Ассортимент в павильонах соответствующий: на вешалках безликие тряпки соседствуют с аляпистым, до безобразия пестрыми вещами. Отыскав мало-мальски приличный магазинчик, Лу покупает джинсовые шорты, пару топиков, юбку-карандаш из легкой ткани и босоножки на толстой подошве. Переодевается прямо в примерочной. Духота, с которой с трудом справляется напольный вентилятор, никуда не девается, но в открытой одежде переносить ее становится легче. Лу сгребает вещи в охапку. – Найдется большой пакет? - уточняет Лу у полненькой жизнерадостной женщины, свалив вещи на прилавок. Та скользит взглядом по оголенным рукам девушки и вдруг брезгливо кривится, завидев клеймо на запястье. – Ты не местная, – от приветливости и добродушия продавщицы не остается и следа. Рид зависает на несколько мгновений, шокированная резкой переменой в настроении женщины. Так однозначно свое отношение в псионикам даже в Центре стараются не демонстрировать. – Что-то не так? - не скрывая издевки, уточняет Лу. – В следующий раз иди на Ярмарку, к Камиле, – говорит женщина тоном директора, отчитывающего школьную шпану, – Ваши закупаются там. – Наши, – медленно произносит Рид, извлекая из сумки, вместе с картхолдером, жетон Корпуса, – предпочитают казенное. Но я передам, чтобы на досуге заглянули в ваш павильончик. Глаза женщины округляются, но стоит отдать ей должное, самообладания продавщица не теряет. Вполне спокойно принимает оплату и даже выдавливает из себя притворную улыбку: – Хорошего дня, мадемуазель. Хочется плюнуть торгашке в лицо, но Лу лишь кривит губы и демонстративно медленно выходит из павильона. На улице привычным движением выдергивает сигарету из пачки, закуривает и бросает ее на второй затяжке. Голод, духота и курево – плохая комбинация. Не хватало еще в обморок грохнуться на потеху местным. С угла здания обнаруживается небольшое кафе с выпечкой. Лу решает, что опоздать с обеда не так страшно, как до вечера сидеть без еды. Предусмотрительно распустив волосы, чтобы прикрыть широкой бархатной резинкой клеймо на запястье – ввязываться в очередной конфликт нет никакого желания – покупает несколько пирожков и кофе. Местом для импровизированного пикника девушка выбирает детскую площадку возле здания местной школы. В конце июля занятий нет, но дети для игр все равно выбирают привычныую локацию. Беззаботные и счастливые, еще не вкусившие всю жестокость этого мира. Его законы, интриги, весь спектр человеческой подлости. Их умы занимают куда более приятные мысли: дружба кажется нерушимой, первая влюбленность – истинной любовью, а будущее видится полным приключений кинофильмом, где добро всегда побеждает зло. Лу тоже верила в это в детстве. Но после смерти отца жизнь превратилась в череду испытаний, точно кто-то свыше проверял ее на прочность. И проверяет до сих пор. Каково местным детям? Знают ли они, что творится в этом городишке, осознают ли, какое на самом деле будущее ждет их? Будто в ответ на ее мысли с противоположной стороны площадки раздается крик. – Пусти! - всхлипывает худая рыжеволосая девчушка лет десяти, пытаясь вырваться из рук какого-то паренька, схватившего ее за волосы. Тот, злорадно усмехнувшись, толкает девочку на землю под одобрительный гомон своих дружков. Носком кроссовка подняв песок, швыряет ей в лицо. – Я не разрешал тебе здесь играть, – голос у парня под стать поведению, скрипучий и надменный, – Запомни уже: ты просто пыль. Грязь под ногами. Как и вся твоя семейка. Девчушка прикрывает лицо рукой, защищаясь от пыли и пряча текущие по щекам слезы. – Поняла? Лу чувствует, как внутри вспыхивает ярость: искрящаяся, обжигающая, почти неконтролируемая. То ли от обиды за девочку, то ли от собственных воспоминаний о первых неделях в интернате. Смех главного задиры лишь сильнее распаляет это чувство. Откуда в детях столько ненависти? Что толкает эти, по умолчанию, невинные создания на путь жестокости? Может быть некоторые люди просто рождаются сволочами. Она, вероятно, не должна вмешиваться в детские разборки. Не положено. По возрасту, статусу и званию. Но Лу точно знает, что говнюков нужно ставить на место как можно раньше. Иначе потом даже виселица не исправит. Так и будут до конца жизни самоутверждаться за счет других, калеча психику и судьбы тех, кто оказался слабее. Преодолев разделяющее их расстояние несколькими быстрыми шагами, Рид хватает пацаненка за ухо, оттаскивая от вжавшейся в землю малышки. – Девочек обижать нехорошо, – медленно произносит Лу, с силой выкручивая его раскрасневшееся ухо. Пронзительный визг мальчишки словно сирена разносится над площадкой. – Отпусти! - тот брыкается, пытаясь вырваться, и девушка откровенно опасается удерживать его и дальше. Приходится разжать пальцы, чтобы ненароком не превратить мальца в подобие одного из доштормовых художников. – Извинись перед девочкой, засранец. – И не подумаю! Она генетический уродец! – отскочив на добрые пару метров, светловолосый мальчуган вперивает взгляд в Лу, рассматривая неожиданную обидчицу. Стоит ему увидеть на руке девушки клеймо, глаза мальчугана расширяются, губы кривятся в яростном возмущени. – Ты тоже! – выплевывает он, – Как ты посмела ко мне прикоснуться, мерзкая псионичка! Забыла свое место? Лу словно током прошибает: дыхание перехватывает, а в горле ощущается горький привкус желчи. Маленький ублюдок смотрит на нее с таким высокомерием, с каким не смотрела ни одна светская дрянь в Центре. Будто он истинный властитель мира, а Рид, в лучшем случае, облезлая крыса у мусорного бака. – Генетический уродец, – повторяет кажется любимое ругательство, – кто вообще разрешил тебе говорить?! Я… Звонкая пощечина прерывает поток оскорблений. Лишь сейчас Рид замечает подошедшую к ним девушку лет семнадцати, с выкрашенными в серебряный цвет волосами. – Закрой рот, гаденыш, - шипит она на пацана. Он ошарашено хлопает глазами, схватившись за саднящую щеку, и отступает на пару шагов назад. – Немедленно извинись перед мадемуазель! - девушка раздраженно выдыхает, – Я сказала немедленно. Да в этом городишке матриархат, не иначе. Потому что с лица мальчишки тут же спадает вся спесь, он хоть и испепеляет Лу ненавидящим взглядом, понуро опускает голову, выдавливает тихое: – Извините. – Громче, Мэтт, не мямли! Мэтт со злостью сжимает маленькие кулачки, но повторяет в полный голос: – Извините, мадемуазель. Лу сердито поджимает губы, кивает на рыжеволосую девчушку. Самой Рид до малолетнего задиры дела нет, но если он и должен вынести какой-то урок, то пусть для малой будет от того польза. – У нее прощения проси. Пацаненок скрещивает руки на груди, вскидывает подбородок, оборачивается на дружков, в поиске поддержки. Два мальчика, что так громко хохотали над его насмешками, стоят притихнув, кажется даже пошевелиться боятся. Трусливое стадо. Лу протягивает руку девочке, побуждая подняться на ноги. Та несколько мгновений смотрит на открытую ладонь псионички, а потом неуверенно берется за нее, вставая с колен. Мэтт озадаченно переводит взгляд с серебряноволосой девушки на объект своих издевательств и обратно, безмолвно вопрошая «серьезно?» – Ты слышал Мадемуазель. Извиняйся, – непоколебимо повторяет девушка. Мальчишка закатывает глаза и с сарказмом выплевывает: – Прошу прощения. И тут же срывается с места, быстро засеменив подальше от озлобленных взрослых. Дружки его следуют за мальцом по пятам, точно по команде. Девушка нервно поправляет распущенные волосы, неловко улыбается Лу: – Ради Единого, простите. Я Лора, Лора Вэнс, – она протягивает псионичке руку, – А этот невоспитанный идиот, мой брат. Лу на рукопожатие отвечает, хоть и видит этот жест каким-то несуразным. – Джеймс Вэнс, полагаю, ваш отец? – она вдруг осознает, почему лицо девушки показалось таким знакомым: тот же прищур в глазах, прямой нос, командный голос. – Так и есть, – кивает Лора, – Вы ведь из Центра? Девушка, что приехала с Инквизиторами. – Лу Рид, – она слегка улыбается, не слишком искренне, но как того требуют социальные нормы, – У вашего младшего брата интересный взгляд на вещи. Лора нервно усмехается. – Да уж. Это все школа. На каникулах задали ознакомиться с классическими сказками доштормовой культуры. Вот и понабрался, возомнил себя книжным персонажем, аристократ хренов. Даже волосы выбелил, идиот. Сил уже нет краснеть за него, – из груди девушки вырывается тяжелый вздох, – Отец всю жизнь Закон защищает, людей. А этот говнюк… Простите, еще раз. Обещаю, ему влетит по полной. Паршивая, однако, история. Как и весь городок. Что может быть глупее, чем вкладывать доштормовые идеи в неокрепшие умы? – Не бойтесь, я не обвиню ребенка в ереси, – говорит Лу, и добавляет чуть строже, – Но мои коллеги, поверьте, не так благосклонны к возрасту. Поэтому постарайтесь вразумить брата, пока не случилось что-нибудь непоправимое. – Обязательно, – кивает девушка, – Еще раз извините. И ты, Лиса. Маме от меня передавай привет. Только теперь Лу замечает, что девочка все еще держит ее руку, крепко вцепившись маленькими пальчиками в ладонь псионички. Когда Лора удаляется, Рид поворачивается к малышке: – Меня зовут Лу, а ты, Лиса, правильно? – на этот раз искренне улыбается она. – Да. – Надеюсь желание задираться у него пропадет надолго, – подмигивает девушка. Лиса поджимает губы, отрицательно качая головой. – Мэтт всегда обзывается. Потому что я нестабильная. Лу аккуратно тянет девочку за руку, шагая в сторону лавочки, где оставила вещи. – И что? А я псионик. Никто не имеет права обижать человека из-за его генома. Хотела бы она, чтобы эти слова были правдой. Может, если закладывать правильные идеи в новое поколение, мир действительно станет лучше? – Мой троюродный брат тоже псионик, – Лиса садится на скамейку рядом с девушкой, – Пирокинетик. Он всегда меня защищал. Только потом уехал в интернат и забыл про нас. – Почему забыл? – Обещал, что будет звонить, но уже год прошел, а он даже тете Вель не звонит. – Не обижайся на брата, – приободряюще произносит Лу, – В интернатах довольно строгие правила и очень много уроков. Уверена, он думает о вас и скучает. – Угу. Неуютное молчание повисает в воздухе. Сама Лу почти не звонила домой, лишь по праздникам и незадолго до выпуска. Боялась, что трубку возьмет Тайлер, боялась даже услышать его голос. Неожиданная реплика девочки отвлекает от тяжелых воспоминаний: – Чудовища, – себе под нос бубнит Лиса, глядя в другой конец площадки, где дочь Вэнса отчитывает брата с его прихвостнями. Лу подобные эмоции понимает хорошо. Парни, что задирали ее в интернате тоже казались монстрами, безжалостными и кровожадными. Хочется как-то отвлечь рыжеволосую девчушку, чтобы не запечаталась эта боль в ее сознании, чтобы хоть на один острый осколок в юной душе было меньше. Да только как? Рассказами о Центре и сильных женщинах, которым никто не указ? В поясной сумке настойчиво вибрирует телефон, но Рид не обращает на него внимания. И без таймера знает, что обед закончился, но не может просто уйти. Обед. Озарение приходит само и девушка быстро извлекает из бокового кармана шоколадный батончик, которыми комплектуют стандартные сухпайки Корпуса. – Шоколадки любишь? – Лу протягивает его малышке, – Очень вкусная! В моем городе такие есть только у избранных. Уверена, одноклассники твои о ней даже не слышали. Маленький психологический прием, как раз для детей. Обозначить исключительность в обладании чем-то уникальным, тем самым повысив самооценку. Лиса неуверенно смотрит на батончик: – И ты отдашь его мне? – Ну да. – А твой хозяин не будет против? – оглядываясь по сторонам уточняет малышка. – Хозяин? – Лу выгибает бровь в искреннем удивлении. – У всех псиоников есть хозяин, – совершенно серьезно произносит Лиса, нахмурив брови, – Ну, тот, кому ты служишь. На несколько мгновений Рид откровенно подвисает, переваривая услышанное, а после чуть не хохочет в голос, представив сурового Иво Мартена, который строгим тоном запрещает ей передавать имущество Инквизиции в виде шоколадных батончиков гражданским. – Нет, – широко улыбается девушка, – Он разрешил угощать шоколадками моих друзей. Мы ведь теперь друзья? – Друзья, – на лице девочки появляется ответная улыбка, детская, искренняя, такая светлая, что наполняет душу теплом. Лиса аккуратно берет батончик и развернув упаковку с наслаждением уплетает почти половину. – А можно я оставшееся заберу домой? Для мамы. Фраза эта неприятно колет псионичку в сердце, и Лу ужасно жалеет, что не носит с собой целую коробку батончиков. – Конечно, – она мягко касается плеча девочки, – Если понравится, я тебе еще принесу! – Спасибо! – та заворачивает края упаковки, надежно пряча сие сокровище в кармане, – Ты добрая. С обеда Лу возвращается спустя еще полчаса, на всякий случай проводив девочку до дома. На телефоне светится два пропущенных от Жонсьера, и ничего хорошего это не предвещает. – Рид, где Вы шляетесь? – не отрываясь от бумаг спрашивает Инквизитор, стоит ей переступить порог. – Налаживала контакты с местным населением. Марк переводит взгляд на псионичку и даже замолкает на мгновение. – Вы что, на пляж собрались? Лу фыркает, ехидно улыбается, усаживаясь за свой стол. – Завидуйте молча. Неделя тянется долго, плавя мозги изнуряющей жарой днем и мерзкой духотой по ночам. Лу спит урывками, одолеваемая липкими кошмарами. Сны разные, но суть всегда одна: кровь, смерть и боль. Растерзанные псионики, измученные дети, прикованные к ржавым кроватям, кости вперемешку с бетонной крошкой и пронзительный женский крик. Ее крик. Расследование откровенно буксует: у оперативной группы с десяток гипотез, полсотни подозреваемых и ни одного прямого доказательства. Кассен целыми днями торчит в городе, опрашивая жителей, присматриваясь, старается найти что-то одному ему известное. Бэтт следует за ним по пятам, пытаясь оказать все содействие, на которое только способна. И если поначалу Лу думала, что лейтенант намеревается заработать себе профессиональных очков, то сейчас все больше склоняется к мысли, что причина здесь куда более личная. Слишком уж заметными стали ее восторженные взгляды и милые улыбки, обращенные в сторону молодого дознавателя. Почему-то осуждать ее не получается. Симпатичный Инквизитор, живущий в Нью-Пари, для провинциальной следачки возможно единственный реальный шанс выбраться из Тувераля. А желание выбраться отсюда Рид понимает хорошо. Жонсьер большую часть времени проводит закопавшись в документы и записи немногочисленных допросов. С каждым безрезультатным днем, взгляд его становится все более хмурым, а сам он раздражительным сильнее обычного и даже грубым. Ярость словно клубится вокруг Марка, делая атмосферу в кабинете взрывоопасной. Сама же Лу не понимает, зачем она здесь. Выполняет распоряжения дознавателя, бесполезно перепроверяя все на свете, от видеозаписей с каждого гребанного переулка, до рецептов, выданных в больнице города за последние полгода. Она ненавидит это место. Искренне ненавидит. Редкие перекуры с парнями из Корпуса и недолгие разговоры с Кеем по вечерам – все на чем держится ее психика. Девушка делает крепкую затяжку, выпускает дым вверх, откидывает голову, прислонившись к стене. Полуденное солнце нещадно печет кожу, но все лучше чем штабная каморка и синеватый экран монитора. – Что мы вообще здесь делаем? – тихо произносит Лу, – Семнадцать дней уже, а толку нихрена. Топчемся на месте, пока кровожадная мразь спокойно живет дальше. Сидящий рядом Арго пожимает плечами, с флегматичностью в голосе поизносит: – И это тоже часть службы. Патрулировать, охранять, выполнять приказы. Ждать. – Как ты умудряешься быть таким спокойным? - псионичка буравит бойца взглядом, точно пытается заглянуть в его голову, чтобы понять, – Был же в том подвале. Видел, что с ними сделали. Неужели не зудит найти этих извергов? – Я был в разных подвалах, Лу. В оцеплениях. На блокпосту у Термитника во время переворота, – он зажимает в зубах новую сигарету, – С нашей работой на такое насмотришься, что пара истерзанных трупов… Ты привыкнешь. Научишься не пропускать через себя, абстрагироваться. Иначе с катушек слетишь. – Когда привыкну – уволюсь к чертовой матери, – фыркает Лу и прикрывает глаза, – Не хочу об этом думать. Сил на подобные разговоры у нее нет. Лучше бы Арго как обычно отшучивался и травил байки, отвлекая девушку от грустных размышлений. Солнце рисует замысловатые узоры капилляров под веками, похожие на ветви бесконечного дерева или цифровой узор с голопроекторов. Несколько минут псионичка просто наслаждается этим странным зрелищем – всяко лучше картинок, обычно всплывающих в памяти, стоит закрыть глаза – и теплом, что касается ее лица. Пока чья-то тень не отнимает это блаженное чувство. Кому она принадлежит, Лу понимает раньше, чем подошедший успевает заговорить. По тяжести шагов и тому, как резко подскакивает Арго, вытянувшись по стойке смирно. – Уйди, – командует Жонсьер. – Есть, – отчеканивает боец и быстрым шагом удаляется в сторону парковки. Марк выжидающе смотрит на девушку, но та упорно делает вид, что не замечает происходящего. Пошел нахрен. – Не устали загорать, Рид? – голос Инквизитора сочится ядом, – Может быть мне заняться Вашей работой? Лу лениво открывает глаза, несколько секунд разглядывает уголек догоревшей до фильтра сигареты и медленно переводит взгляд на мужчину: – Да Вы со своей-то еле справляетесь. Лицо Жонсьера искажается от злости. На короткий миг кажется, что дознаватель сейчас ударит ее, с ноги, прямо в грудь. Или зарядит звонкую оплеуху. Но мужчина лишь крепко сжимает челюсти, подобно животному рыку произносит: – Возвращайтесь к выполнению поставленных задач. Рид фыркает, поджигая новую сигарету: – Ага. Докурю и приду. Раскомандовался. Пусть злость срывает на ком-нибудь другом, а она быть подушкой для битья не подписывалась. Расследование не развалится от того, что лично Лу сходит на лишний перекур. Марку, похоже, выяснять отношения не хочется. – Три минуты, – бросает он через плечо, заходя в здание. Лу приходит через десять. Не то чтобы специально хочет позлить Инквизитора, но все же из вредности. Когда она заходит в кабинет, Жонсьер, сидящий за столом, скрещивает руки на груди, медленно обводит Лу взглядом. Надменным, оценивающим. Таким, что сердце ударяет в горло, а кожу точно огнем обдает. – Скажите, Рид, – Марк задерживает внимание на ее ключицах, – много ли Ваших ровесников в Ле-Лож проявили пси-способности? Раздраженный вздох Лу выражает эмоции лучше слов. Выслушивать заезженные фразы, какой исключительный шанс выпал деревенщине с грязным геномом, что ноги нужно целовать Приору, вытащившему ее из нищеты, и прочие гадости о своем происхождении нет ни малейшего желания. Сколько раз слышала их шепотом за спиной и плевками в лицо от всевозможных высокопоставленных Чистых. И признаться, не думала, что Жонсьер опустится до подобного. Псионичка опирается о стол, скрещивая руки на груди в зеркальном жесте. – Пятеро вроде, – произносит нарочито беззаботно, – Но нас отправляли по разным интернатам. В моем был мальчик на три года младше, про остальных не знаю. Марк сжимает губы в тонкую линию, постукивая пальцами правой руки по плечу. – Стандартные шесть процентов на демографическую группу, как и везде, – он ненадолго замолкает, размышляя о чем-то, – Тувераль странный город, хоть и не худший из мне известных. Но даже в самых близких к Периметру деревнях проявляются псионики, а здесь ни одного. За пять лет. Помещение вокруг будто бы дымкой затягивает: у Лу сбивается дыхание, кружится голова, сердце громко стучит под ребрами, а горло сжимает когтистая лапа страха. Так не бывает. Статистика не менялась полтора столетия, а может и всю историю человечества. От четырех до шести процентов – константа для пси-гена. Только если кто-то не повлияет на нее искусственно. Дрожащим от волнения голосом, Лу почти шепчет: – Я должна Вам кое-что рассказать.