Ситуация

Данные полицейской отчетности оптимизма не добавляют: Йоджеф Планси числится погибшим в результате несчастного случая год назад. Лу нервно кусает губу, вчитываясь в официальное заключение. – Считаете, девочка соврала? – старательно скрывая разочарование, обращается она к дознавателю. Вроде бы ничего особенного, дети часто придумывают истории, чтобы казаться интереснее, значимее, особенно учитывая обстоятельства их с Лисой знакомства. Но неприятное ощущение колет где-то в солнечном сплетении. Рыжая малышка показалась Лу такой искренней и такой беззащитной. – Считаю, что стоит допросить мадам Планси, – Марк пересылает какие-то данные на свой телефон, – Иногда устами младенца глаголет истина. Заодно пообщаемся с медперсоналом генетической лаборатории. Больница, как и большая часть построек в городе, выглядит удручающе. Серые, обшарпанные стены, разбитые ступеньки у входа, потолок с какими-то желтыми разводами и пыльные плафоны. Даже старая, давно не используемая смотровая больницы Термитника, где они с Йонасом порой коротали ночи за душевной беседой, выглядела лучше. Йонас. К горлу подступает ком, сердце мгновенно ускоряет ритм, а грудь сковывает тихим ужасом. Лу морщится, гоня от себя тяжелые мысли – некогда. Необходимо сосредоточиться на работе. Расспросить санитарку о погибшем сыне, проверить журналы ген-тестов, задать парочку неудобных вопросов заведующему и главврачу. Есть вещи куда важнее воспоминаний. Женщину отыскивают в одной из палат, собирающей грязное постельное белье. Она не обращает внимания на вошедших и в целом кажется совершенно равнодушной к происходящему вокруг – точно конвейерная машина перебирает ткань, отработанными за годы движениями. Лишь когда Жонсьер окликает ее, та поднимает голову и замирает вперившись взглядом в нежданных гостей. – Вельна Планси? – холодно осведомляется дознаватель, – Хотелось бы поговорить о Вашем сыне. Наедине. Секунд десять та молчит, будто обдумывает смысл услышанного. – На этаже есть комната отдыха, – спокойно, даже безразлично отвечает женщина, аккуратно поправляет подушку, забрасывает наволочку в тюк с бельем и склонив голову проходит мимо Лу и Марка, – Идите за мной. Они держатся на расстоянии пары шагов позади санитарки, продвигаясь по длинному коридору к закутку возле эвакуационной лестницы. Вельна двигается медленно, опустив голову, словно не в комнату отдыха направляется, а прямиком на эшафот. Лу даже представить боится, что творится в голове мадам в этот момент. Помещение два на два метра скорее напоминает кладовку, в которую зачем-то запихнули стол, стулья и полку с чайными принадлежностями. В одном углу лежат чистящие химикаты, в другом ворох тряпок, крайне неприятного вида и запаха. Вельна приглашающие указывает дознавателю на пластиковый стул, а сама садится напротив, каким-то привычным что ли жестом, положив вытянутые руки на стол. – Спрашивайте. Жонсьер остается стоять, с минуту молчит, буравя женщину взглядом, как будто все ответы может рассмотреть на ее лице. Играет на нервах, заставляет мадам Планси бояться, надумывать, паниковать. Сразу после переворота, во время бесконечной череды допросов, Инквизитор сказал Лу, что с женщинами физические пытки малоэффективны и в целом не этичны. Куда лучше ломает подозреваемых психологическое воздействие, которое нужно подбирать к каждой индивидуально. Но если с мятежниками и прихвостнями Викария, такой подход был оправдан, то сейчас казался псионичке настоящим сволочизмом. Хрупкая, сутулящаяся женщина, с бесцветным голосом и затравленным взглядом вряд ли нуждалась в дополнительных издевательствах. – Как именно погиб Йоджеф? Прямо, с какой-то извращенной безжалостностью спрашивает Марк. Лу стискивает зубы, чтобы не сказать чего лишнего, но про себя одаривает мужчину парочкой бранных выражений. Нельзя же так бесцеремонно с женщиной, похоронившей сына, будь бы она даже подозреваемой, коей на данный момент Вельну Планси назвать сложно. Хотя чего ожидать от человека, который собственноручно привел в исполнение приговор любимой жене? – В пожаре, – отрешенно произносит Вельна, – Он был в гараже, когда взорвался один из старых аккумуляторов. Полиция сказала, ударился головой и потерял сознание, не мог выбраться. Я была на работе, приехала, когда позвонили соседи. – Ваш сын был псиоником? Пирокинетиком, не так ли? Женщина едва заметно вздрагивает – мимолетно, практически неуловимо для взгляда обывателя, но Лу, как и Жонсьер, замечает этот маленький жест. – Нет, – ее спокойствие теперь выглядит напускным, фальшивым, – Йоджеф был нормальным ребенком, мы сдавали генетические тесты по графику каждые три месяца. Нормальным. Лу кривится от такого определения. – А вот у меня другая информация, – Жонсьер наклоняется к Планси, уперевшись ладонями в стол, – Я задам вопрос еще раз и настоятельно советую Вам не врать Инквизиции. Поверьте, это чревато. Вельна подается вперед, глядя на дознавателя исподлобья, и взгляд ее вдруг становится обжигающим, полным неприкрытой злости, а в голосе звучат стальные ноты: – Я видела, как мой единственный ребенок горел заживо и ничем не могла ему помочь, – вкрадчиво произносит женщина, – Думаете, я боюсь Инквизиции или гнева Единого? Лу передергивает от мурашек, роем бегущих по коже. Она так ясно представляет себе эту картину, что хочется зажмуриться, дабы прогнать непрошеные образы. Сознание услужливо подбрасывает ей собственные воспоминания: едкий дым и жар пылающего коридора. Жонсьера же, кажется, слова Вельны совсем не трогают. – Все мы чего-то боимся, мадам Планси, – ухмылка на лице мужчины выглядит, как издевка, – Вы были знакомы с семьей Эрге? Резкая смена темы вгоняет женщину в ступор, а Рид еле сдерживает нервный смешок, рвущийся из груди: проклятая психология допроса, в которой Марк, чтоб его, чертовски хорош. – Что? – растерянно переспрашивает Планси. – Убитые Амира и Джафар Эрге, – поясняет дознаватель, – Вы были с ними знакомы? – Не близко. Пересекались несколько раз здесь после аварии. – Вы общались? Санитарка дергает плечом, будто стряхивая назойливую мошку: – Не более, чем того требовали мои обязанности, – сухо отвечает она, добавляет чуть тише, – Амира хорошо держалась. Заботилась о муже, даже когда стало совсем тяжело. Не каждая способна на такую преданность. На мгновение в подсобке воцаряется звенящая, неестественная тишина. Лу невольно поджимает губы, кидает быстрый взгляд на Жонсьера. Один-один. Вряд ли женщина из глухой провинции в курсе интриг элиты Нью-Пари – Иво приложил определенные усилия, чтобы телевидение и интернет-ресурсы не акцентировании внимание на казни Летиции – но пальцем в небо попадает в яблочко. Должно быть это больно. Потому что самой Лу до одури больно вспоминать про Ирму и Тома. Она то имена их старается даже мысленно не произносить. Вся юность – без малого половина жизни – теперь лишь зола с гнилым запахом предательства. Марк никак не показывает клокочущих внутри эмоций. Все тот же хладнокровный и жестокий служитель веры. Но Лу замечает. Мимолетно, в самой глубине его глаз: отблеском пылающих картин на осколках разбитых зеркал. – Как думаете, кто мог желать им смерти? Или Рене Питсману? – Инквизитор выпрямляется, расправляет полы пиджака, а голос его вдруг звучит мягко, доверительно. – Я не думаю об этом, – грустно усмехается Вельна, – Своих забот хватает. – И Вас совсем не беспокоит столь кровожадное убийство двух псиоников? – Псионики держатся обособленно… Резкий удар распахнувшейся двери о стену не дает женщине закончить фразу. Возникший на пороге Мюрей Гайс, главврач больницы, переводит раздраженный взгляд с нее на Марка и обратно, не скрывая своего недовольства. – Что здесь происходит? На каком основании Вы допрашиваете моих сотрудников без моего ведома? Дознаватель поворачивается к вошедшему, загораживая собой в миг поникшую санитарку. Женщина, только что без тени страха смотревшая в упор на одного из самых опасных людей Нью-Пари, вдруг опускает голову и неестественно сутулится, будто пытается слиться с хламом, которым набита комнатушка. – Месье Гайс, – на губах Марка появляется хищная полуулыбка, – К Вам у меня тоже есть несколько вопросов. – Для начала объяснитесь, – напирает Гайс, будто перед ним студент-практикант, а не дознаватель Инквизиции Церкви Единства, – Вы в чем-то подозреваете мадам Планси? – Подозреваю, – дознаватель меняется в лице, не скрывая искренней неприязни к наглому медику, – Как и Вас. И любого другого жителя Тувераля, пока не доказано обратное. Мюрей раздраженно поджимает губы, качает головой, будто принимает какое-то решение. Запускает руки в карманы идеально выглаженного медицинского халата. В голове калейдоскопом проносятся варианты развития событий: острый скальпель в ладони мужчины, что рассекает горло Инквизитора, пистолет, с глухим звуком выплевывающий смертоносные металлические цилиндры в грудь Жонсьера и Вельны, острая игла шприц-ручки, которая впрыскивает блокатор в шею Лу, сдавливающие запястья оковы и скрежет цепей о старый бетон какого-нибудь подвала. Энергия сама струится по рукам, покалывает ладони, готовая сорваться с пальцев. Лу сконцентрирована до предела. Она сильная и быстрая. Рядом с Гайсом стеллаж, в полуметре справа старая тумба для инструментов. Успеет, должна успеть. Главврач тем временем шумно выдыхает через нос, отчего ноздри его раздуваются, как у мультипликационного персонажа, цедит сквозь зубы: – Прошу в мой кабинет, месье, – тяжелый взгляд мужчины упирается в побледневшую от страха санитарку, – Там будет удобнее. – Благоразумно, – констатирует Жонсьер и коротко кивает напарнице, указывая на Планси, – Закончите, Рид. Когда дверь за мужчинами закрывается, Лу на мгновение прикрывает глаза, сжимает и разжимает кулаки, успокаивая пси, прежде чем обратиться к женщине. – Простите моему коллеге его прямолинейность, – с искренним сочувствием произносит псионичка. Не играет в психологические игры и не притворяется. Ей действительно жаль несчастную женщину, на долю которой выпало столь страшное испытание. Хочется поблагодарить Единого, что Лу не эмпатик, ибо даже представлять боится, какие эмоции должна переживать сейчас мадам Планси, – Мы лишь хотим наказать чудовище, что замучало семью Эрге. – Чудовища, – в ее глазах вновь вспыхивает ненависть, – Чудовища правят этим миром. – Больше нет, – Лу садится напротив, повторяет скорее для себя чем для Вельны, – Больше нет. Вы сказали, что псионики держатся обособленно. В Туверале не очень жалуют обладателей измененного генома? – В нашем городе ко всем относятся одинаково, – пожимает плечами та, вновь надевая маску безразличия. – И все же, – начинает было Лу, но женщина перебивает, наклоняется ближе. – Вам повезло, мадемуазель, иметь хорошую работу. Не каждому находится место, даже самое простенькое, – голос женщины звучит ровно, но во взгляде читается почти мольба, – Позвольте вернуться к выполнению обязанностей, пока я не потеряла свое. Рид всматривается в не по годам старое лицо санитарки, коротко кивает. Отчетливо понимает – мадам Планси не скажет большего. Кабинет главврача резко контрастирует с другими помещениями больницы. Просторный, светлый, разделенный длинным деревянным столом для совещаний, во главе которого восседает начальник больницы. Над его креслом на стене – знак Церкви. С противоположной стороны располагаются многочисленные стеллажи с медицинскими справочниками и прочими печатными книгами, чье наличие подчеркивает особый статус хозяина кабинета. В углу возле окна на узкой высокой тумбе стоит бюст, как полагает Жонсьер, какого-то ученого. Не дожидаясь приглашения Инквизитор садится за стол, спрашивает прямо: – За последние пять лет в вашем городе не выявлено ни одного ребенка с пси способностями, как считаете, почему? Гайс поправляет прямоугольные очки в тонкой оправе: – Генетика не моя специализация. Может экология плохая, может еще что, – он лениво разводит руками, – На все воля Единого. От последней фразы Марк усмехается, поднимает на собеседника лукавый взгляд: – И то верно. Но все же, Вам не кажется это странным? – Вы в Туверале пару недель, – главврач качает головой, – Проживите здесь год и перестанете удивляться чему бы то ни было. Инквизитор откладывает в сторону планшет, соединяет пяльцы в излюбленном жесте и вкрадчиво уточняет: – Хотите сказать, даже смерть семьи Эрге Вас не взволновала? Мужчина отзеркаливает жест, упирается подбородком в сцепленные замком ладони. – Как психиатора – безусловно. Две жертвы, ритуалистика, кровавые символы: полагаю в голове преступника, должно быть, материала на неплохую исследовательскую работу, – Гайс смотрит на дознавателя в упор, не стесняясь и не опасаясь, – Но как главврачу, мне, признаться, практически безразлично. Здесь, – он обводит глазами помещение, – каждый день кто-нибудь умирает. Знаете сколько у меня в больнице хилеров? Жонсьер молчит, позволяя тому продолжать свой монолог. – Двое, и те довольно посредственные, четвертая и пятая ступень. Старое оборудование, перебои с лекарствами. Так что смерть пары псиоников, пусть и такая мучительная, не самое ужасное, что я видел. – Цинично, – с напускным осуждением резюмирует Марк, – Что же Вы скажете о самоубийстве Питсмана? Полагаю он винил себя в случившемся на заводе. – Скажу, что идиота даже могила не исправит, – презрительно бросает Гайс. Инквизитор выгибает бровь, демонстрируя крайнюю заинтересованность. – Рене не был болен депрессией, его карьера пошла в гору, жизнь наконец-то стала налаживаться. Но он настолько привык к роли «жертвы обстоятельств», что придумал себе чувство вины, чтобы и дальше поддерживать образ непонятого героя доштормовых книжек. – Мюрей, – дознаватель целенаправленно обращается к мужчине по имени, – кажется вы не до конца честны со мной. – Послушайте, месье Жонсьер, – устало произносит медик, сняв очки растирает переносицу, – Я, как и Вы, служу Единому. Живу в соответствии с постулатами, работаю ради блага и будущего человечества. Если в этом есть вина, то обвиняйте – я не боюсь предстать на Его суд и ответить по деяниям своим. Но не тратьте мое время на пустые разговоры. – Похвально, месье Гайс, – Марк одобрительно улыбается, – Тогда, полагаю, Вы позволите нам ознакомиться с некоторыми учетными документами. Врач лишь пожимает плечами: – Обратитесь к руководителю интересующего Вас отделения. Я распоряжусь. На изучение интересующих Инквизицию документов уходит добрая половина дня. Спустя без малого четыре часа, Лу наконец-то забирается в машину, с силой захлопнув дверь. Откидывает голову и несколько раз бьется затылком о подголовник пассажирского сиденья. Глубоко вдыхает, надеясь перебить засевший в носу больничных запах. Проверка генетической лаборатории ожидаемо не дает результатов. Идеально заполненные бумажные журналы до последней запятой совпадают с электронной отчетностью. Двадцать два процента чистых, полтора процента псиоников – все приехавшие по распределению для работы на предприятии – семьдесят шесть процентов нестабильных, смертность среди которых не превышает восьмидесяти человек в год. – Хренотень. – Следите за языком, – раздраженно бросает Марк, – Вы не в Термитнике. – Да лучше б там. Жонсьер никак не комментирует ее утверждение, хмурится, постукивая указательным пальцем по рулю, а у Лу срывает предохранитель. Она вкладывает в слова всю злость и отвращение, что испытывает к этому городу и его властителям. – Лицемерные ублюдки. С их липовой заботой о людях и фальшивыми улыбками. Хуже Совета, хуже всех светских толстосумов! Даже в Термитнике люди не ходят, как безмолвные тени, не жмутся по углам от одного взгляда какого-нибудь чиновника. И не пытаются казаться набожными праведниками каждую секунду, – девушка проводит ладонью по лицу, прикусывает костяшки сжатых в кулак пальцев, в попытке успокоится, – Да они имя Единого в разговоре упоминают чаще, чем Викарий на праздничной проповеди! – Все сказали? – Не все! – огрызается псионичка и отворачивается к окну, пыхтя от злости. – Больше всех болтают о Едином или безбожники или фанатики, – сухо констатирует дознаватель, добавляет после небольшой паузы, – Но первые не склонны проводить обряды с жертвоприношениями. Лу медленно поворачивается к Жонсьеру, ожидая увидеть кривую ухмылку, очередную насмешку, но тяжелый взгляд мужчины четко дает понять – она не ослышалась. – Думаете здесь процветает какой-то культ? Когда нашли тела семьи Эрге, девушка думала об этом. Но отмела подобный вариант, как фантастический, скорее параноидальный, чем логичный. Психопат ненавидящий псиоников в целом или лично Амиру с мужем выглядел куда более реалистичным портретом подозреваемого. Да и официально самоустранившийся Питсман, хранящий в квартире религиозное писание доштормовых времен, пусть и не походил внешне на маньяка, но мог в теории оказаться убийцей. Лу вкратце ознакомилась с основными постулатами Христианства, заключив, что идею расположить тела в форме знака Церкви Единства, тот вполне мог почерпнуть из истории о распятии. – Такое иногда случается, – поясняет Инквизитор, – Люди возводят в абсолют постулаты Единого, наделяют их смыслом сверх истинного, надумывают и дополняют по собственному видению. Вопрос как далеко, а главное высоко это зашло в Туверале. – Достаточно далеко, если убийство Джафара и Амиры не последствия бытового конфликта, – Лу нервно кусает губу, – Что если кто-то из них узнал о, допустим, убийстве детей-псиоников? Если Йоджеф Планси все же был пирокинетиком. – Если здесь действительно убивают детей с появившимися пси способностями, обставляя это в виде несчастных случаев, было бы логично устранить Эрге подобным образом, – Марк на секунду замолкает, анализируя, – Хотя… – Авария на заводе, – вторит Лу его мысли. – Единственный серьезно пострадавший при пожаре – Джафар Эрге, – кивает дознаватель. – Но он не погиб, а Амира не остановилась. Как там говорил Венс? Распространяла ересь, винила всех в заговоре. Получается, – псионичка почти боится произнести это вслух, – Их убили в назидание другим? Не от того ли псионики даже смотреть в нашу сторону боятся? Жонсьер молчит какое-то время, складывая картину воедино, после чего резко нажимает кнопку старта на панели автомобиля. – Гипотеза жизнеспособная, но пока это лишь домыслы, – он кидает короткий взгляд в сторону Лу, – Нужны доказательства. Тяжелая металлическая дверь поддается на удивление легко. Мужчина тихо ступает по мраморным плитам, рассматривая высокие сине-серые своды здания. Церковь Единства, даже в таком месте, как Тувераль, кажется монументальной, величественной. Как и положено обители веры: без лишней помпезности, но с присущей статью. Как бы далеко от дома ни забрасывала Инквизитора служба, как бы ни терзали душу и разум жизненные перипетии, он приходил в Церковь. Еще в детстве понял, что лишь здесь, в полумраке и тишине, один на один с истиной и Единым, он всегда найдет покой. Силы, чтобы двигаться дальше. Но сегодня уединения недостаточно. Ему нужен проводник, тот, чья вера сильна настолько, что может разжечь угасшую искру в других. Настоятель прихода появляется почти сразу, стоит мужчине опуститься на одну из скамеек возле трибуны. – Рад Вас видеть, – Тиро мягко улыбается, – Чем я могу помочь Инквизиции? Мужчина глубоко вздыхает, поднимает на священника красные от усталости глаза. – Я пришел не как уполномоченное лицо, – криво усмехается, – Но как сын Единого. Священнослужитель кладет руку ему на плечо: – Чем я могу помочь тебе? Инквизитор сцепляет пальцы в замок, упирается в него лбом, будто бы голова тяжела настолько, что не удержать на плечах без поддержки. – Я потерялся, заблудился среди политических интриг и лоска светских вечеров. Я знал, кем стану с самого детства, ждал дня присяги больше чего-либо в жизни. Дал клятву и неустанно следовал ей каждый день, соизмерял с ней любой поступок. Верно и преданно служил Единому и человечеству. А теперь и не знаю даже, кому служу, – он растирает пальцами глаза, – Те, кто должен был оберегать веру, предали ее. Предали Единого ради собственных целей и власти. Перечеркнули все, за что десятилетия боролась Церковь и Инквизиция. Пустили яд по кровотоку человечества… Тиро слушает, не перебивая, позволяя неожиданному гостю выговориться. Освободить душу, выпустить накопившуюся тьму, чтобы вновь впустить в нее свет Единого. Лишь когда дознаватель замолкает, погрузившись в себя, тихо произносит: – Ты не одинок, дитя. Есть те, кто не предал веру, кто живет по постулатам Единого. И нас много. Весь оставшийся день и половину следующего Лу с Инквизиторами проводят, собирая имеющиеся данные в единую картину. И складывающийся пазл девушку откровенно пугает. В Туверале творится не просто чертовщина, а чертовщина такого масштаба, что Термитник с его беспорядками мог бы позавидовать. От нахлынувшего осознания ее буквально раздирает изнутри: хочется кричать, громить, выплеснуть всю злость и отчаяние. В солнечном сплетении клокочет злость. Информация, добытая Кассеном в разговоре с одним из механиков, оптимизма не прибавляет. В день, когда Амира звонила на линию обращений Инквизиции, к ней приходил покойный Рене Питсман. Опергруппа не сомневается, с убийством Эрге он связан напрямую, только чем именно – понять не получается. Теория о культе остается бездоказательным набором домыслов, но чем дальше копают, тем больше Лу в нее верит, а еще, как ни странно, верит в Жонсьера. У него опыт и профессиональное чутье, пусть и приправленные мерзким характером. К вечеру голова раскалывается от количества информации и еще большего количества недостающих пазлов. Поэтому, когда в импровизированный штаб возвращаются, проводившие беседу с заводским начальством Лив и Бэтт, и предлагают поужинать в гриль-баре, Лу соглашается не раздумывая. Ей как никогда нужен вкусный ужин и смена обстановки. К всеобщему удивлению даже Марк не отвергает приглашение, сочтя небольшую передышку скорее необходимостью, нежели прихотью молодых сотрудников. Возможно и сам хочет немного выдохнуть, дать мозгу разгрузиться. Надо же, хоть что-то человеческое тебе не чуждо, мысленно усмехается Рид, когда они вчетвером покидают кабинет. Гриль-бар представляет из себя небольшой одноэтажный ресторанчик, выдержанный в духе доштормовых фильмов Североамериканского континента. Распашные стеклянные двери, мерцающая вывеска на крыше, теплый свет, льющийся из панорамных окон. Посреди темных городских улиц, бар напоминает лампочку, на которую словно мотыльки, слетаются местные жители. Внутри полтора десятка столиков на две и на четыре персоны, а в дальнем углу парочка мягких велюровых диванов для больших компаний. Барная стойка по всей длине усеяна разноцветным крышками из под различных напитков, надежно защищенными толщей прозрачного полимера. Все это создает ощущение какого-то уюта, напоминая одно крафтовое заведение на границе Центра и Термитника, где Лу пару раз отдыхала с друзьями из Корпуса. Приветливо кивнув мальчику-хостес, Элизабет проходит к одному из столиков возле окна в середине зала. Располагаются парами, друг напротив друга, отчего Лу оказывается по левую руку от Жонсьера. В антураже небольшого ресторана сидеть рядом ощущается довольно странно. Хотя какая в целом разница? Пожалуй, в данной компании Марк напрягает ее меньше всего. Кассен для Лу всё еще нечитаем, а его открытость и добродушность настораживают, пусть за три недели девушка успела к нему привыкнуть и даже немного проникнуться. Бэтт же, хоть и кажется на первый взгляд приятной женщиной, теплых чувств не вызывает. Псионичка на каком-то подсознательном уровне полицейских недолюбливает потому что хорошие люди туда работать не идут. А ведь раньше она также думала об Инквизиции. Рид усмехается собственной мысли, чем привлекает внимание сидящих за столом. – Цены, – быстро находится она, указывая на какое-то блюдо в меню, – Почти как в Нью-Пари. Дороговато для простых работяг. – Работяги сюда не ходят, – спокойно отвечает Матис, – Они предпочитают довольно экстравагантный досуг: с алкогольным угаром, драками, бранными словечками и прочими атрибутами. – Никакой дискриминации, просто ценовая политика? – Патрик, владелец, с самого начала позиционировал «Гриль», как семейное заведение, где можно отдохнуть с друзьями, поужинать с женой или отпраздновать День Рождения ребенка. Кому захочется, чтобы за ужином ему случайно разбил об голову стул перебравший слесарь? Женщина говорит это так буднично, словно в пьяных дебошах нет ничего предосудительного или плохого. Возможно, для маленького города, живущего за счет производства, так и есть. В родной деревне Лу было не намного лучше: шахтеры пили, играли в карты и собачились по любому поводу. Да и Термитник, при прочих равных, высокой культурой досуга не отличался: одни, подобно ее социальной группе тихо напивались в клубе, другие же загибались в подворотне от очередной синтетической дряни, наваренной в каком-нибудь подвале. Так что, положа руку на сердце, Лу просто придирается. Вымещает свою неприязнь к Тувералю на Бэтт, баре, и проклятых социальных нормах. Псионичка не особо вслушивается в разговор, выхватывает отдельные фразы из фонового шума, переодически кивает и улыбается собеседникам. Она больше сосредоточена на собственных мыслях и, стоит признать, удивительно вкусной еде. После трех недель сухпайка и обедов в столовой, натуральное мясо с поджаристой корочкой под мудреным соусом кажется настоящим блаженством. Даже приторно-сладкое вино сегодня ощущается необычайно вкусным. – Клянусь, они устроили настоящую битву за этот пирог, – смеется следовательница, рассказывая какую-то историю, – Два здоровенных бугая до бессознанки били друг другу морды ради десерта. – И кто же в итоге его забрал? – Лив задорно улыбается, и впервые за все дни здесь, это выглядит уместно. – Виктор из литейного цеха, – с толикой уважения к победителю произносит Бэтт, – Правда доедал он свой пирог уже в обезьяннике. Веселый смех мужчины звучит так заразительно, что Лу и сама слегка улыбается. Если бы не черная униформа Инквизитора, Лив идеально подходил под типаж «золотистого ретривера». Веселый, добрый, с мягким приятным тембром голоса и участливым взглядом. Он много шутит, легко находит общий язык с людьми и крайне галантен с представительницами противоположного пола. Притом как-то органично, ненавязчиво, но безукоризненно. Кассен подает руку суровой Габи, когда та выходит из машины, придерживает дверь перед горожанкой в продуктовом магазине, предлагает Лу зажигалку. А главное, выглядит его поведение вполне искренним. Не мудрено, что Матис с него глаз не сводит – в такого влюбиться много времени не нужно, особенно учитывая, что чаще всего они работают в паре. – Рид, вы уснули? Голос Жонсьера вырывает ее из раздумий. Только сейчас девушка осознает, что сидит подперев рукой голову, с глупой полуулыбкой рассматривая молодого дознавателя. Взгляды коллег теперь сосредоточены на ней: удивленный, недовольный и подозрительный. Крэп! Мысленно Лу усмехается, замечая в глазах следачки неприкрытую ревность: сдался мне твой Кассен. – Извините, задумалась, – псионичка ежится, и словно пытаясь оправдаться, добавляет, – Вспомнила, как мама в выходные готовила сахарные булочки к завтраку, воздушные такие. Мы уплетали все за час, а запах выпечки ощущался в доме до самого вечера. От картинок из далекого прошлого неприятно колет под ребрами. Совсем маленькая Лу держит двумя руками мягкую, теплую булочку, покрытую сахарной глазурью, а напротив за столом сидит еще молодая мама – такая красивая, счастливая. И папа. – О, сахарные булочки, – Элизабет довольно цокает языком, – Бабушка выпекала их в форме косичек, а мы с братом вечно утаскивали одну прямо с противеня, чтобы тайком съесть еще до обеда. Решено! – она ударяет ладонью по столу, – Мы обязаны заказать пирог! Никто не против? Лу натянуто улыбается, кивая женщине в знак согласия: – Я пока покурю. Ей хочется на воздух. Домой. В беззаботное детство, где еще жив отец, а до проявления пси – годы. Туда, где самые близкие люди не целятся в тебя из ворованного пистолета и их тела не раскачиваются на эшафоте. Табачный дым наполняет легкие, заставляя голову немного кружиться, а привычный горький вкус табака возвращает в реальность, заземляет. Некогда рефлексировать. Может быть дома, с бутылочкой коньяка, она позволит себе подумать о случившемся настоящем и неслучившемся будущем. Не сейчас. Не по статусу телохранителю самого Приора раскисать на глазах у Инквизиторов и полицейской ищейки. Не найдя мусорку, Лу втаптывает бычок в пыльный асфальт. Думает прикурить еще одну, но стоять в полутьме пустой улицы ей совершенно не хочется. В своем желании спрятаться от назойливых глаз местных она отошла от бара на добрых пятьдесят метров, и похоже, лучше вернуться. Потому что ощущение чьего-то пристального взгляда никак не покидает девушку. Возможно это просто ее паранойя или совокупное внимание: разве что ленивый за этот вечер не посмотрел раз другой в сторону столика, где расположилась их необычная компания. Но тихий шепот внутреннего голоса настойчиво повторяет: здесь ты в опасности. Лу пару раз нервно оглядывается, быстрым шагом преодолевая расстояние до входа в гриль-бар, но когда оказывается внутри, странное чувство никуда не девается. К счастью, за прошедшие два года, она научилась держать лицо почти в любых обстоятельствах. Кстати, это самое лицо, неплохо бы привести в порядок. Отыскав проход в туалетную комнату, она кидает поясную сумку на боковину раковины и скрывается в кабинке. После тщательно моет руки жидким мылом с ужасной отдушкой, обдает прохладной водой лицо и промакивает бумажным полотенцем. Румянец на щеках – то ли от нервов, то ли от вина – становится чуть менее заметным. Расчесав волосы пальцами, ободряюще подмигивает своему отражению и возвращается за стол. Остаток вечера проходит на удивление приятно. Может дело в количестве сахара, что кладут повара в разрекламированный Бэтт пирог, а может в двух бокалах вина – не важно. Впервые за несколько дней Лу искренне смеется и наслаждается. Даже Марк сегодня кажется каким-то человечным. Он рассказывает пару забавных историй, увлеченно обсуждает с Кассеном преимущества классического оружия перед новыми аккумуляторными моделям, и – Лу не верит своим глазам – открыто, но элегантно флиртует с мадемуазель Матис. Псионичка мысленно усмехается: неужто решил показать молодняку, как очаровывать провинциальных девушек? Может ей тоже вписаться в это инквизиторское соревнование? Вот смеху будет, если, по итогу, лейтенант из бара уйдет с ней. Правда ситуация разрешается сама собой, когда на импровизированной сцене напротив барной стойки появляется музыкальная группа. – Сегодня же пятница, – словно сей факт объясняет вообще все, восклицает следачка, но заметив недоумение на лицах коллег, поясняет, – Сейчас будет живая музыка. Пойдемте на танцпол? – Только, если пообещаете мне медленный танец, – улыбается Лив, наклонив голову в шуточном поклоне, и улыбка его настолько обезоруживающая, что Лу бы и сама не устояла. Крэп, а молодой Инквизитор и правда хорош, жаль не в ее вкусе. – Не смею отказать, месье Кассен, – девушка переводит вопросительный взгляд на Жонсьера. Он весело усмехается и качает головой: – Пожалуй, откажусь. – Ну да, в Вашем-то возрасте, – тихо говорит псионичка, так, чтобы услышал только он. За что дознаватель награждает ее мимолетным, но многозначительным, обжигающий взглядом. Все их общение об этом – острое, как лезвие бритвы, опасное, испепеляющее. Притягательная ненависть, игра в русскую рулетку с пятью патронами. – Лу? – Матис кивает девушке в сторону танцпола. Лу хочет танцевать. Оторваться, забыться! Возможно выпить еще пару бокалов и раствориться в потоке музыки. Расслабиться. Но возвращаться одной в ночи по темным улицам города, где каждый второй кривит лицо при виде клейма на ее запястье – не хочет. – Боюсь, на танцы меня сегодня не хватит, – качает она головой, – Думала пораньше лечь. – В вашем то возрасте, Рид, – шепот над самым ухом заставляет Лу невольно вздрогнуть. Матис едва заметно ухмыляется одними уголками губ, и псионичка готова поклясться, что видит в ее глазах одобрение. Не обращая внимание на возражения Кассена, Марк закрывает счет за ужин, и попрощавшись с коллегами, выходит на улицу. Рид лишь пожимает плечами – иного она не ожидала – и следует за ним по пятам, словно отстань Лу на пару шагов и Инквизитор бросит ее здесь одну. Ночной воздух приятно холодит кожу, легкий ветерок треплет распущенные волосы, а в темном безоблачном небе светится яркий диск полной луны. По сравнению с никогда не спящим Нью-Пари, вечерами здесь удивительно тихо. Хотелось бы сказать «спокойно, умиротворенно», но Тувераль вызывает у Лу лишь тревогу и какое-то беспросветное отчаяние. Они отходят от бара метров триста, когда девушка замечает парочку крепких парней в серых заводских комбинезонах, бредущих чуть поодаль. Рид искренне старается не думать об этом: мало ли работяг слоняются по улицам в пятницу вечером. Но чем дольше эти двое следуют за ней с Марком, тем подозрительнее выглядят. Признаться, Лу уже не уверена, где заканчивается осторожность и внимательность, а где начинается откровенная паранойя. За последний год она настолько привыкла опасаться, постоянно отслеживать обстановку, выискивать малейшие признаки угрозы, что кажется это стало неотъемлемой частью бытия. Тувераль лишь поставил финальную точку в профессиональной трансформации телохранителя Приора. Нормально ли видеть в каждом встречном потенциальную угрозу? Оценивать обстановку, постоянно ожидая нападения? Пожалуй, в этом городе – да. – Месье Жонсьер, – тихо произносит Лу, обвивая руками плечо мужчины, точно влюбленная девица, – У Вас с собой есть оружие? Марк своего удивления никак не выказывает, лишь окидывает девушку оценивающим взглядом с головы до ног и едва заметно ухмыляется. – Если Вас, Рид, можно считать оружием. – Я серьезно, – раздраженно шипит Лу. – Я тоже. Не иначе как в насмешку над молодой псионичкой с одного из дворов доносится протяжный собачий вой. Девушка вздрагивает от неожиданности, отступается, чуть не потеряв равновесие, сильнее цепляется за руку дознавателя. – Боитесь нападения оборотней? – Марк, кажется, откровенно веселится, – Или беспокоитесь о наших милых спутниках? Она едва заметно кивает, не сводя серьезного взгляда с Жоньсьера. – После вчерашнего, не удивлюсь если они попытаются от нас избавиться. Пьяные рабочие решили ограбить гостей из Центра, перестарались, немного убили – бывает, обычная бытовуха. – Местным правителям нужно замять происходящее, а не привлекать еще большее внимание. Убийство Инквизитора и доверенного лица Приора, – последние слова мужчина произносит с нескрываемой издевкой, – худший способ сделать это. Лу стискивает зубы, игнорируя очередной выпад в свою сторону. Пусть потешается сколько хочет, мудак высокомерный. – Расслабьтесь и получайте удовольствие от прогулки, – как-то даже легкомысленно произносит Марк, – Убежден, у молодых людей позади прямо противоположная задача: проследить, чтобы мы добрались до дома в целости и сохранности. – Так себе удовольствие, – едва слышно усмехается псионичка. Прогулка мечты: молча брести по темным пыльным улицам под руку с Жонсьером. Осознание, что все еще держится за мужчину, отдается мурашками на коже. Лу медленно отпускает его руку, стараясь не выдать своего замешательства и лезет в карман за сигаретами. Не то чтобы она хотела курить, но если просто отстраниться, ситуация будет выглядеть совсем абсурдно. Как только добираются до входа в гостиницу, парни в рабочих комбинезонах сворачивают в ближайший переулок, будто и не было им никакого дела до столичных ревизоров. Инквизитор оказывается прав, как и всегда. И Рид это бесит. Уже в номере, Лу вдруг осознает, как сильно вымоталась. Ранний подъем и многие часы аналитической работы выпили остатки сил, а стоило остаться с тишиной один на один, внутри словно переключили тумблер, придавив ее усталостью к кровати. Бесцельно листая новостную ленту, Лу честно пытается заставить себя подняться и пойти в душ, а минут через тридцать решает, что сначала нужно покурить. Пытается нащупать в сумочке зажигалку, но терпение быстро заканчивается, потому она просто высыпает все содержимое на покрывало. Отыскав маленький серебристый прямоугольник, чиркает кремнем, несколько мгновений смотрит на горящее пламя и лишь после прикуривает, вслушиваясь в хруст сгорающего табака. Насладившись первой порцией никотина, девушка аккуратно складывает разбросанные мелочи обратно в сумку: пара шоколадных батончиков, ключ-карта от жилого блока, наушники, жетон Корпуса, полупрозрачная помада, маленький мультитул, резинка для волос. Взгляд цепляется за серую - явно вторичной переработки - сложенную квадратиком салфетку. Которой здесь быть не должно. Лу на сотню процентов уверена, что не забирала бумажных изделий из столовой или гриль-бара. Вероятно, ей должно было бы удивиться, ощутить волнение или любопытство, но сегодня эмоции кажутся слишком энергозатратными. Рид равнодушно разворачивает кусочек бумаги и скорее по привычке, нежели от удивления, выгибает бровь, обнаружив внутри написанные синей ручкой слова. Буквы выглядят знакомо и странно одновременно: с дополнительными черточками и непонятными значками. Вроде латиница, но другая – не лингва, не старый французский или английский. A falakon fülek lógnak, A grimoáron fej pihen. Fuss, fuss, ne nézz hátra! Az istenek eledele csontból sarjad, A barlangokban nincsenek szörnyek – homlokukon koronák ragyognak. – Что за хрень? – бормочет она, разглядывая неровные строки. Просто глупая шутка или чье-то послание? Шифр, один из мертвых языков? Скорее второе, но кто, ради Единого, может использовать письменность на доштормовом языке в Туверале? Не похоже, что город кишит титулованными лингвистами и историками. Да уж, сама она вряд ли разберется, а идти в половине двенадцатого ночи с этим странным куском бумаги к Жонсьеру, мягко говоря, неохота. Либо на смех поднимет либо, красочно опишет молодой сотруднице почему не следует бросать свои вещи без присмотра. К тому же, псионичка уверена, что его познания в мертвых языках ограничиваются лишь теми, на которых основана лингва, в соответствии с модой высшего общества. Сама же девушка до изучения языков так и не добралась – может рассказать пару стихотворений на английском и козырнуть несколькими красивыми французскими выражениями, но не более. Однако, Лу знает к кому можно обратиться. Она нехотя щелкает выключателем, поморщившись от света яркой потолочной лапмы и делает несколько фото записки. Так, чтобы можно было различить каждое слово, если, конечно это слова. Отправляет файлы Кею, и еще до того, как успевает написать сообщение, получает от него ответ: «Любовное послание от тайного поклонника?» «Черт его знает, подбросили в сумку. Можешь показать Ребекке? Вдруг что-то важное.» «Без проблем. Как выясню, позвоню.» Лу улыбается экрану телефона: все же Кей невероятный. Не только как друг, но и как коллега. Лучшего напарника она и желать не могла. Никаких лишних вопросов и всегда искреннее желание помочь. «Спасибо, ты лучший.» «Знаю» Спрятав записку в потайной карман дорожной сумки, псионичка выключает свет и заворачивается в одеяло. Несмотря на усталость, сон не идет: беспокойные мысли крутятся в голове, бьются точно птицы в коробке. Звоном в ушах слышится истошный крик матери, лицезреющей, как сгорает заживо единственный сын. Ее прямой, отчаянный взгляд. Тихий плач Амиры, в последней надежде умоляющей о помощи Инквизицию. Безоговорочная убежденность маленькой девочки, что псионики принадлежат хозяевам. Безумие власть имущих возведенное в абсолют. Жан-Франсуа хотя бы был психопатом, но здесь люди творят ужасное вполне осознанно и с удовольствием. Сеют свои гнилые идеи в умы детей, взращивают целое поколение фанатиков. А недовольных пытают до смерти, чтобы другие головы не поднимали, чтобы не смели усомниться в непоколебимости установившегося порядка. К середине ночи сон окутывает девушку вязкой трясиной, затягивающей все глубже во тьму. Оттого утром Лу чувствует себя еще более уставшей, чем вчера. Долго стоит под душем, пытается смыть липкую вязь терзающих кошмаров, собирается медленно, прерываясь на несколько перекуров. В отместку обстоятельствам натягивает форменные черные штаны и берцы, а поверх белого топа накидывает куртку. Больше для вида. Погода хоть и перестала терзать людей удушающей жарой, все еще по-летнему теплая и солнечная, и куртка тут явно лишняя. Волосы псионичка сцепляет в высоких хвост, а глаза подводит черным. Весь ее образ – заявление. Моральный бронежилет, позволяющий отгородиться, защитить себя от творящегося вокруг. Когда Лу выходит из номера, уже опаздывает почти на пятнадцать минут, но все равно по пути заходит в столовую за кофе и бутербродом, который, впрочем, решает съесть на ходу. Хмурится, замечая выстроившихся возле штаба бойцов Корпуса. – Уроды! – яростно рычит Жонсьер, буравя взглядом сотрудников с явными следами побоев на лице, – Одним своим существованием вы порочите Корпус Содействия и всю Инквизицию! – Доброе, я смотрю, утро, – Лу подходит к Фаруку, стоящему возле стены напротив всей этой процессии. – Добрее не придумаешь, – бубнит он, одарив девушку вымученной улыбкой. Макс, парень с самым большим фингалом, делает шаг вперед: – При всем уважении, месье. – Рот закрой! – договорить Инквизитор ему не позволяет, поворачивается к бойцу так резко, точно собирается ударить, – Еще слово и до конца жизни будешь жрать белковый паек на рудниках. Лу чувствует, как к горлу подступает горький ком. Сослуживцы выглядят, мягко говоря, помятыми. У Арго свежий шов на подбородке, ссадина чуть выше скулы и непривычно затравленный взгляд. По правую руку от него Симон с разбитым носом, повинно склонивший голову. Макс – самый молодой из них – вновь пытается что-то сказать, но Арго толкает его плечом, предостерегая. Жонсьер, кажется, готов убить троицу прямо сейчас. – За что он их? – уточняет псионичка, кивая в сторону лютующего Марка. Даже с расстояния нескольких метров, она кожей ощущает бушующую в нем злость. В который раз за пребывание в Туверале благодарит Единого, что ей достался телекинез. – За дело. – Ты удивительно многословен сегодня, – фырчит девушка, прикуривая, – Что натворили, спрашиваю. Фарук нехотя поворачивается к телохранительнице, будто бы боится даже на мгновение выпустить своих бойцов из поля зрения. – Нажрались вчера в баре, то ли сами к девицам полезли, то ли девицы к ним, но местным это ой как не понравилось. – Во время дежурства? – Лу изумленно вскидывает брови. – Нажрись они во время дежурства, сам бы за Периметр вышвырнул, без суда и следствия, – парень проводит ладонью по коротко стриженым волосам, – Выходной им дал, а по итогу: драка, полиция, ночь в обезьяннике и очередной геморрой на мою голову. – Убили кого? – Единый с тобой, Лу! Так, воспитали немного, – с легким оттенком гордости говорит командир за что получает от девушки одобрительный смешок. Порой грубая сила – лучший способ. Особенно в этом городишке. Лу не сомневается, что мордобои излюбленное развлечение местных жителей. Пьянки, драки, сплетни. Вон сколько зевак наблюдают за происходящим у штаба: стоят на другой стороне улицы, прислушиваясь, выглядывают в грязные окна своих маленьких квартирок. Лишь бы не упустить возможность стать очевидцем, чтобы потом обсуждать, обсуждать и обсуждать, пока не появится новость интереснее. Разве с такими можно нормально? С теми для кого нормой стало делить людей на высших и низших. Травить, отбирая право на человеческое существование, на уважение. Убивать детей. Только у Жонсьера, похоже, мнение совершенно иное. – Совсем охренел, боец? – он дергает Макса за манжету форменной куртки, срывая нашивку со званием, кривится с явным отвращением, – Сдать жетоны! Все трое! Ненадолго вокруг воцаряется мертвенная тишина. Даже кошка, гонявшая до этого какой-то фантик по тротуару, замирает, настороженно ведет ушами. Жетон не просто удостоверение личности. Он символ твоей клятвы, служения человечеству и Церкви. Лишиться жетона – пятно на репутации любого сотрудника Корпуса, если он хоть немного верит в то, что делает. А Симон с Арго парни идейные, службой в КС искренне гордятся. Подобное для них точно плевок в душу. Лу делает было шаг, собираясь вмешаться, но Фарук хватает ее за запястье. – Не лезь, хуже будет, – говорит он тихо, – И тебе и им. Лу стискивает кулаки от злости, но к совету прислушивается. – Не вынуждайте меня повторять приказ, – каждое слово Инквизитора сочится гневом, – Вы отстранены от службы. Решение о вашей дальнейшей судьбе будет принимать дисциплинарная комиссия, по возвращению в Нью-Пари, – он забирает у бойцов золотистые кругляшки, добавляет с усмешкой, – Или трибунал. Не произнося больше ни слова, Жонсьер разворачивается и молча уходит внутрь здания. Опергруппа провожает Инквизитора растерянными взглядами и абсолютной тишиной. Мудак. Гребаный мудак. Псионичка с силой втаптывает окурок в пыль. Думает было подойти к парням, но ноги сами несут ее в штаб. Лу не хочет ввязываться. И по сути, это даже не ее дело. Но обостренное чувство справедливости толкает вперед, клокочет в солнечном сплетении. Нельзя так с бойцами, тем более на глазах у местных. Правило, которое она заучила еще в детстве: сначала защищай своих, а потом разбирайся кто виноват. Точно ураган она врывается в душную каморку оперативного штаба. – Обязательно было устраивать публичную экзекуцию? – Лу с силой дергает металлическую ручку, закрывая дверь в кабинет, – Обошлось же. – В адвокаты заделались? – раздраженно бросает Инквизитор через плечо, не удостоив псионичку взглядом. Последние дни он кажется куда более вспыльчивым, чем обычно. Не мудрено, конечно. Единый знает, как все они до сих пор кукушкой не поехали. Вокруг, без преувеличения, творится настоящая чертовщина, закручивая нервы в стальной узел. – Заделалась, – огрызается девушка, – Наказание должно быть соразмерно деянию. – Думал вы умнее, – Жонсьер разворачивается, опираясь бедром о стол, смиряет ее пренебрежительным взглядом, таким же, как в первые месяцы работы, – У нас два трупа псиоников, погибшие дети, черт знает чему лояльный священник и кучка работяг, не шибко почитающих власть. А до ближайшего поста Корпуса два часа езды. И трое идиотов, которые решили напиться в местном баре, в максимально враждебной и небезопасной обстановке. Отличная идея. – Такая же отличная, как публично унижать верных Вам людей. Они были не на дежурстве! Свободное время, отдых. Знаете, что это такое? – В подобных условиях не бывает свободного времени. Странно, что Вам все еще необходимо объяснять такие вещи. Лу тяжело вздыхает. Непробиваемая упертость дознавателя, порой сводит ее с ума. Стоит украдкой подумать, что Марк Жонсьер, в общем-то нормальный человек, с незаурядным чувством юмора и в целом, терпимым характером, которому не чужды банальные людские эмоции, как он развенчивает это наваждение. А сейчас и вовсе устроил настоящее представление. Не сказать что Симон с парнями невиновны, но отобрать жетоны, сорвать с рукавов звания, отчитывать, как шкодливых подростков при сослуживцах – перебор. – У Вас может и нет, а нормальным людям нужно иногда отдыхать. Расслабляться, – Лу скрещивает руки на груди. Марк раздраженно выдыхает: – Если иного способа расслабиться, кроме как зажимать провинциальных девиц в дешевом баре, – он брезгливо кривит губы, – они не знают, то и звание бойца Корпуса Содействия носить не достойны. – Не много ли Вы на себя берете? – псионичка делает шаг вперед, наступает, ведомая уверенностью в собственной правоте, – Решать, кто и чего достоин?! Жонсьер остается неподвижен, но она видит, как напрягается все его тело. – Вам лучше замолчать, Рид, – голос дознавателя обжигает льдом, – Иначе лишитесь жетона следом за своими дружками. Дружками. Какое мерзкое слово! Уничижительное. Точно Марк убежден, что все, кто ниже по званию – этакие люди второго сорта. Так и ты, сука, не вершина пищевой цепочки. – Полномочий не хватит, – выплевывает Лу ему в лицо с ехидной улыбкой, – Я подчиняюсь непосредственно Приору Инквизиции. Не Вам. Она не успевает осознать стремительное движение в свою сторону, лишь чувствует резкий удар спиной о старый бетон. – Вы слишком много о себе возомнили, мадемуазель Рид, – мужчина с силой припечатывает ее к стене, вжимает собственным телом, не давая возможности сбежать. Правой рукой держит псионичку за горло, давит до боли, так, что дышать получается с трудом. В глубине темных глаз Жонсьера – адское пламя, едва сдерживаемое желание…убить? Наверное, будь его воля, придушил бы прямо здесь. Но Лу не вырывается, не сопротивляется, словно и не боится вовсе. Как не боялась два года назад, на темном балконе здания Инквизиции. Она теперь вообще мало чего боится. Чуть задирает голову, смотрит в упор. Время будто замирает: они недопустимо, опасно близко. Молчат, сверлят друг друга полными ярости взглядами. И кажется, что воздух вокруг наэлектризован. Безумное, проклятое дежавю. – Сильнее, – тихо произносит Лу. В глазах напротив мелькает мимолетное замешательство, но хватка на горле становится крепче. Марк ничего не говорит, рассматривает ее, как диковинную вещицу, словно видит впервые. Лу рефлекторно облизывает пересохшие губы. Возможно, ее маленькая насмешка, именно то, что нужно в данный момент. Потому все два года между ними искры летят и каждая фраза, как удар оголенным проводом. Каждый разговор – перепалка. Потому что тут уже либо убить друг друга, либо трахаться до потери сознания. И в проклятом городишке, с его мрачными домами, фанатичными работягами и расчлененными трупами – лучше второе. Чтобы не думать о выжженных на мертвой коже символах, не видеть, под закрытыми веками, сплетенные колючей проволокой тела. Забыться хоть ненадолго. Лу лишь успевает коротко вдохнуть, когда сухие губы мужчины сминают ее собственные. Властно, по-хозяйски, будто бы он действительно имеет на это право. Горячий язык вторгается в рот, а рука скользит под расстегнутую куртку, грубо стискивает девичью талию. Она кусается в ответ, пальцами зарывается в его волосы, тянет у корней до боли, до яростного рыка. Реальность смешивается с фантазиями жгучими укусами на тонкой шее, горячими ладонями на теле. Марк скользит руками по ее спине, груди, сжимает бедра, заставляя обхватить себя ногами. Безумие. Наваждение. Лу теряется в ощущениях, ногтями царапает ему шею, тянет за ворот рубашки, не то желая раздеть, ни то удушить. Стонет, когда в ответ мужчина с силой сдавливает ее грудь. Страсть за гранью разумного. И Лу жаждет растворится в ней, сгореть дотла. Марк разворачивает ее, вновь схватив за горло заламывает руки за спину, опрокидывает на стол. Рывком тянет вниз форменные брюки девушки, и холодный металлический край неприятно врезается Лу в тазовые косточки. Щелкает пряжка ремня, со звоном падает на пол. Девушка жмурится от первого грубого толчка и сдавленно вскрикивает, когда Марк наматывает ее волосы на кулак, тянет на себя. Порочно, властно, будоражаще. Все ее тело искрится от возбуждения. Ничто сейчас не имеет значения. Лишь жесткий, неистовый секс, заставляющая забыть и забыться. Коктейлем из ненависти, боли и наслаждения. Ощущениями, что струятся чистым огнем по коже, прерывистым дыханием и резкими движениями. Эмоциями на грани реальности. Лу теряется в них, а достигая оргазма, шепчет что-то ужасно матерное, но хриплый стон мужчины заглушает ее слова. Игнорируя влагу на коже, девушка натягивает штаны, расправляет топик, закручивает в пучок растрепавшиеся волосы. Разворачивается, оперевшись на край стола, смотрит на дознавателя прямо, выжидающе. В глазах Жонсьера нет ни нежности, ни удовлетворенности. У самой Рид – ни грамма смущения. Вот только стянутые в узлы нервы немного расслабляются. Поза становится чуть мягче, дыхание ровнее. – Возвращайтесь к работе, – командует Марк. Лу выразительно изгибает бровь, словно ожидает чего-то. – Вы же не рассчитываете на преференции? – Все на что рассчитывала, – она самодовольно улыбается, чуть наклоняется, подавшись вперед, – я получила. Разворачивается на каблуках и нарочито медленно выходит из помещения. Взяв в автомате на первом этаже кофе, к довольно омерзительному вкусу которого, кажется, уже привыкла, Лу садится на скамейку возле входа. Делает пару глотков. Закуривает. – Блять, – чуть истерично смеется она, – Ситуация. Находиться наедине с Марком после случившегося оказывается на удивление просто. Даже как-то спокойнее, что ли. Ни придирок, ни колких взглядов, просто работа. Рутина, если вычитывание полицейских отчетов о всех несчастных случаях с участием детей за последние пять лет можно таковой назвать. Четыре пожара, включая тот, что отнял жизнь Йоджефа Планси. Семь смертей по неосторожности: падения с высоты, бытовые травмы, автокатастрофа. И любое из происшествий – потенциальное убийство. Идеальные отчеты криминалистов, подшитые листочек к листочку дела. Псионичка выписывает имена родственников погибших, рассчитывая аккуратно поговорить с ними, без официального допроса. Завтра. Вернувшись в гостиницу, Лу застает в номере Габриэль с двумя парнями из третьего звена, играющих в преферанс. Несмотря на уговоры товарищей, присоединяться к компании нет никакого желания. Спать в десятом часу ночи – тоже. Девушка просто забирается на кровать, прихватив пачку чипсов и наблюдает за сослуживцами. Отрешенно, думая обо всем и ни о чем одновременно. Точно фильм, играющий на фоне. Последнее время ее жизнь напоминает хреновый ужастик, из тех, что снимают режиссеры-самоучки на дешевую камеру. Поэтому посмотреть что-то веселое, уютно-домашнее, пусть даже это одетые по форме бойцы с отложенным в сторону оружием и циничная женщина криминалист, хохочущие над очередным плоским анекдотом, приятно. Вибросигнал телефона, так весь день и простоявшего на беззвучном, выдергивает обратно в реальность. – Привет, мой ужастик, – первой здоровается псионичка, прижимая смартфон к уху. – Веселишься, Лучик? Даже через трубку она слышит, как Кей улыбается. Он почти всегда ей улыбается. – Повисишь минутку? Лу наспех натягивает ботинки, не зашнуровывая, хватает наушники, пачку сигарет и подмигнув навострившей уши компании, выходит из номера на пожарную лестницу. – Я вся твоя, – воткнув один наушник, девушка активирует голографическую картинку. – Загадала ты, конечно, загадку, – после недолгой беседы ни о чем, произносит эмпатик, – Знаешь сколько человек в Нью-Пари умеют читать на венгерском? – На каком? – недоуменно переспрашивает Лу. – Вот и я о том же, – Кей забавно почесывает висок, – Давно не видел Ребекку столь озадаченной. – Судя по тому, что ты назвал язык, кто-то его все-таки знает, – Рид закуривает, стараясь не выдать волнения: по затылку бегут мурашки от нехорошего предчувствия. – И к счастью, этот кто-то очень давний друг моей бабушки, – кивает парень, – Текст записки – стихотворение. Скорее всего самописное, не из классической литературы. Посмотри, отправил тебе перевод. Свернув звонок, псионичка вчитывается в сообщение: «На стенах развешаны уши, На гримуаре лежит голова. Беги, беги не оглядываясь! Пища богов прорастает на костях В пещерах нет чудовищ – на их челах короны.» – И как это понимать? – Думаю, что буквально, – голос друга в наушнике становится предельно серьезным, обеспокоенным, – Мне кажется это послание. Тот, кто подкинул тебе его либо хочет напугать, либо предупредить. И точно боится быть пойманным. – Буквально, – начинает было Лу, но напарник перебивает. – Не произноси вслух. В древности существовало выражение «у стен есть уши». Вероятно «развешаны на стенах» интерпретация старой поговорки. Трясущимися пальцами псионичка набирает сообщение: Прослушка? Мелкая дрожь пробивает тело, а сердце стучит в ребра с такой силой, словно собирается сломать грудную клетку нерадивой хозяйке. Прослушка. Это меняет положение дел, переворачивает с ног на голову, а самое страшное – ставит опергруппу в заведомо проигрышное положение. Если кто-то подслушивает все, что происходит в штабе или жилых помещениях, то знает о каждом доказательстве, каждой зацепке, которые они так старательно выискивают. А значит, всегда будет на несколько шагов впереди. И Инквизиторы будут до упора гоняться за преступником, точно котята за солнечным зайчиком. Хуже того, оборудование для прослушки техника довольно узкоспециализированная, доступная по большей части силовикам и частично криминальным элементам. Вот только что-то подсказывает, что местным бандюганам до гостей из столицы дела нет. Твою мать! – Думаю да, – парень кивает, – Насчет второй строки, понятия не имею. Последнюю можно интерпретировать как указание на высшие эшелоны городской власти. Третья – рекомендация, предостережение. Но вот про пищу богов не уверен. Теплицы. Потом объясню. Псионичка зажимает рот рукой, подавляя подкатывающий к горлу ком, качает головой не желая верить в происходящее. Не просто несколько городских чиновников: церковь, медики, полиция. Весь Тувераль одна гребаная секта, разделенная на агрессоров и жертв, Чистых и всех остальных. – Лу, пожалуйста, будь максимально осторожна, – говорит друг, – Не геройствуй, ладно? – Ладно. Спасибо, Кей. Она действительно благодарна. За помощь, за понимание. За то, что не произносит дежурных фраз и не пытается успокоить. – Надеюсь, скоро увидимся, – он вновь улыбается, тепло и ласково. – Я тоже. Сбросив вызов Лу несколько минут стоит в тишине, всматриваясь в темноту. Со злостью бьет кулаком о дверной косяк и быстрым шагом направляется в противоположный конец коридора. Три коротких стука в дверь, как удары пульса в ушах. Марк открывает почти сразу, удивленно оглядывает псионичку с ног до головы: короткие пижамные шорты, футболка, расшнурованные берцы на босу ногу. – Я тут подумала, может покатаемся? Такой приятный вечер и спать совсем не хочется, – мурлычет Лу приторно сладким голосом, сжимая в ладони телефон. На экране крупными буквами светится два слова: НАС СЛУШАЮТ