Глава 6

      Прядь волос мавки пришлась как нельзя кстати. Сначала на Совете было решено подарить каждому жителю деревни по волоску. Потом Ингигерда предложила попробовать кинуть волосок в колодец, и — о чудо! — вода волшебным образом очистилась от яда. Жалея о том, что не запрятал оберег куда подальше, Волот еще какое-то время чувствовал себя подавленно, но потом увидел Ладу, радостно размахивающую ведрами на пути к колодцу, и огорчение как рукой сняло. С трудом он поборол желание выкрикнуть: «Это я сделал! Это все благодаря мне!», чтобы увидеть ее одобрительный кивок и услышать слова похвалы. Но бахвальство вряд ли сделало бы его краше в ее глазах.              Он наотрез отказался от соблюдения любых предсвадебных традиций, которые как-то могли коснуться ее, и в наказание жрецы запретили им устраивать пышное празднество, мол, не хотите соблюдать вековой порядок — не будет вам веселья и пиров.              В конце концов Лада с Волотом сыграли свадьбу в узком кругу жрецов, и ее слегка расстроило то, что на торжестве не было ни ее подруг, ни мамы, ни сестер. Казалось, чем дольше времени она живет с Волотом, тем больше людей забывают, кто она такая и где ее настоящие корни.              Впрочем, со свадьбы Лада практически ничего не запомнила, только какие-то мутные обрывки, точно это был бесцветный сон. Вот она идет с цветами в руках по скрипучим половицам, кровь шумит в голове как после погружения в воду на немалую глубину, вот печально улыбается Волоту, а он касается ее руки, пытаясь приободрить, вот она дает неуверенное согласие, глядя на него отсутствующим взглядом… А она вообще дала согласие? Сказала «да»? Они поцеловались? Слов не слышно, уши заложило, в глазах белая пелена. Почему все так быстро кончилось? А где танцы? Пир? Одни лишь надутые лица и отрешенный голос Драгана. Нет, все неправильно, все не так, как Лада мечтала с детства. Свадьба не должна протекать так вяло, гости не должны быть такими безучастными, а платье… Черт подери, да она уже спустя час забыла, в чем была одета! Словно кто-то пробрался к ней в голову и намеренно стер неприятные воспоминания, чтобы не расстраивать…              По окончании церемонии (хотя какой там церемонии, если все выглядели так, будто очередную корову хоронят?) Волот ушел со жрецами на капище, а Лада отправилась домой, недовольная тем, что мужа у нее снова отобрали. Ее угрюмое настроение разбавляла лишь светлая мечта о скорой беременности. Она хорошенько помылась с щелоком, разделась до сорочки и, стянув ткань на спине, закрепила ее прищепкой, чтобы было в обтяжку. Почему-то ей думалось, что, увидев сквозь полупрозрачную ночнушку ее прелести, Волот не сможет устоять. Приятное волнение жгло грудь, щеки пылали. Долго она крутилась у зеркала, не в силах решить, лучше будет распустить волосы или заплести косу. В итоге совсем бросила это дело и занялась телом — щедро натерла его цветочным настоем для приятного аромата.              «А вдруг я натворю что-то глупое? Нет, Волот никогда не поставит меня в неловкое положение. Он все сделает сам, а мне останется только быть красивой и послушной. Это я могу, если нужно».              Суета в мыслях привносила суету и в ее действия — в какой-то момент она просто бегала по дому, лихорадочно соображая, что еще надо не забыть сделать. Затем зажгла лучину, но тут же передумала и решила, что свечи куда романтичнее. Увидев в зеркале свое растерянное лицо, Лада собиралась накрасить его, чтобы скрыть нездоровый румянец, но не успела — входная дверь скрипнула, извещая о приходе… мужа.              «Мужа! — радостно воскликнула она про себя. — Уж если свадьбу мне испортили, то брачную ночь точно никто не отнимет!»              По приказу Драгана Волот вместе с Новаком целый день ходил по деревне, заглядывал в каждую избу, спрашивал, все ли в порядке у домочадцев, не нужна ли какая-то помощь, не скрывают ли они какие странные явления, дабы избежать изгнания. К концу дня он уже с трудом волочил ноги, а домой явился только за полночь. Он думал, Лада уже давно спит, и необычайно тусклое освещение напрягло его. От волнения в горле застрял ком, сердце забилось быстро-быстро.              — Лада? С тобой все хорошо?              Он прошел в ее спальню, где она ожидала его с пятнами на лице и горящими глазами, в платье в облипку. Заметив сзади прищепку, он чуть не расхохотался и кашлянул в кулак, чтобы сдержать смех.              — Объяснишь, что происходит?              — Я подумала, раз мы теперь муж и жена…              Точно… Брачная ночь. Он-то и думать забыл о ней.              Покраснев до ушей, Волот скинул с себя плащ и медленно сложил на стуле. Тянул время как мог, пока подбирал слова. Он и не заметил, как Лада выросла. Пропустил момент, когда у тощей девчушки появились изгибы бедер, осиная талия и аккуратная грудь. Из всех слов на свете сильнее всего он ненавидел мерзкое слово «созрела», однако сейчас на ум почему-то пришло именно оно. Созрела… До чего отвратительно звучит! Что это вообще значит? Она же не яблоко, в самом деле.              В памяти всплыл день их первой встречи — деревня тогда стояла на ушах из-за предстоящей свадьбы старосты, а все эти нелепые обряды ждали с особым нетерпением как веселое представление для народа, которому больше нечем развлечься. Заметив, как Лада крадется к конюшне, он сразу понял — задумала недоброе. Когда она еще и обернулась через плечо, бросив на него уничижительный взгляд, как на гадкую кучу навоза, он только еще больше в этом убедился. А потом… Что было потом? Потом Лада ворвалась в его жизнь, как ураган, смерч, вбирающий в свой вихрь все тревоги и печали. И теперь она его жена. Жена, до которой он не позволяет себе дотронуться, но при этом любого, кто покусился бы на нее, убил бы на месте.              Теплые воспоминания вызвали у него улыбку, и Лада, решив, что он смеется над ней, тут же ощетинилась.              — Мы не будем этого делать, — отрезал он. Она почти что выросла у него на глазах, разве это правильно? Кроме того, вид у нее был как у затравленного зверька, и, казалось, она сама не понимает, о чем просит, просто знает, что так нужно, что так издавна заведено. Маленький злобный чертик в груди злорадствовал. Лада не знала мужчин, судя по круглым, охваченным ужасом глазам и робко сложенным на груди рукам. Даже если чертик заблуждается, она взрослый человек и в любом случае это не его дело, но почему же так хочется прыгать на одной ножке и порхать как бабочка? В свое время ему удалось обуздать желание, а ей — нет. Она ведь растет… Боги, она растет, и это никак не остановить!              Пытаясь унять задетое самолюбие, перестающее в обиду, она приосанилась и украдкой отшвырнула в сторону прищепку. Как унизительно…              — Я не это имела в виду. — Хотя именно это она и имела в виду. — Вдруг кто-то зайдет и случайно увидит, что муж и жена не спят в одной постели? Как-то подозрительно. К тому же твоя самодельная кровать тебе явно тесновата. Кажется, за последний год ты подрос еще на вершок.              Волот усмехнулся нелепой попытке перевернуть все с ног на голову, но принял правила игры. Им обоим будет легче сделать вид, что они друг друга не поняли.              — Не думаю, что кто-то посмеет зайти сюда без спроса. А моя кровать пусть и мала, но весьма удобна.              Лада неловко поправила волосы, отряхнула сорочку от чего-то невидимого и нервно улыбнулась. Весь ее план полетел коту под хвост, она ведь раздумывала, что будет делать, если вдруг Волот не захочет ее, но, как только увидела его, тут же все позабыла.              — Что ж, ладно… Тогда спокойной ночи.              В целом это поражение не пошатнуло ее уверенности в собственной неотразимости, поэтому она не унывала. Как бы то ни было, сегодня он умаялся и мужская сила могла ослабнуть от усталости.              Уже давно она набиралась смелости начать исследовать свое тело, а когда наконец решилась, то жалела, что не занялась этим еще раньше. Вскоре Лада уже знала, что ей нравится и как сделать себе приятно. Каждое прикосновение руки таило в себе прикосновение образа некоего мужчины, и бывало так, что она уходила в свою комнату прямо при Волоте, не выдержав того, как его указательный и средний пальцы обмазывают курицу маринадом. Как оказалось, для удовольствия нужно совсем немного — рука, постель и сладострастные мечты о несуществующем идеале.              Смеркалось, однако в прогретой солнцем избе было невыносимо жарко, и Волот крутился вокруг печи без рубахи, чем очень обрадовал Ладу. Она подбежала к нему и обняла сзади, уткнувшись щекой между лопаток. Снова этот чудный запах мыла, кожи и дыма.              — Вкусно пахнет.              Он осторожно разъединил ее руки, сцепленные у него на животе, и отодвинул ее от себя. Любое ее прикосновение раздавалось огнем в сердце, а когда она трогала его обнаженную кожу, то в груди вообще полыхал пожар.              — Тушеная свинина, — пояснил Волот, и Лада рассмеялась в ответ.              — Глупый. Это от тебя.              Ей тоже захотелось проявить недюжинные кулинарные навыки, и половину ночи она потратила на выпечку пирога с капустой и яйцами. Сто потов с нее сошло, пока она раскатывала дрожжевое тесто, выкладывала начинку, скрепляла нижний слой с верхним, украшала пирог переплетением из теста. Стремление во что бы то ни стало впечатлить мужа сыграло с ней злую шутку, и она забыла смазать противень жиром, а сам пирог — яйцами. В итоге тесто почернело прямо у основания топки, а половина начинки вытекла из щелей переплетений. Заметив, как трясется ее нижняя губа, а глаза наполняются слезами, он кинулся к ней и забрал противень из ее рук.              — Как же так? У меня всегда хорошо получались пироги… Может, я просто давно их не готовила и разучилась делать тесто? Ничего не понимаю!              Она жалобно шмыгнула носом, ужасно расстроенная тем, что ему досталась криворукая жена. Поставив пирог на стол, он поцеловал ее в макушку и легонько ущипнул за кончик носа. Волот не мог выносить ее слез, и она частенько пользовалась его слабостью. Но это был не тот случай.              — Ничего страшного, просто малость подгорел, но я уверен, он все равно очень вкусный. Мы сейчас срежем горелую часть, и нечего из-за этого кручиниться, да?              Она неуверенно кивнула, однако досада от неудачи прочно укоренилась в ее груди. По ее решительному взгляду он понял, что будет теперь есть этот пирог каждый день до тех пор, пока Лада не доведет его до совершенства.       В эту ночь ее впервые посетил кошмар, который потом преследовал ее еще многие месяцы. Будто бы Волот уложил ее к себе на колени, задрал юбку и отшлепал прутом, как ребенка. Она хотела закричать, но не смогла — с губ сорвался звук, похожий на стон. Ей было одновременно и страшно, и радостно, и больно, и волнующе — целый водоворот чувств утаскивал ее в бездну постыдного наслаждения. Когда прут сменился рукой, она крупно вздрогнула всем телом и открыла глаза. Впечатление ото сна еще было слишком явственно, даже осязаемо чуть горевшей кожей на мягком месте. Под покровом ночи Лада пробралась к Волоту под бочок и укрылась его одеялом, прижавшись вплотную.              — Чего не спишь? — Его голос спросонья был таким низким и хриплым, что у нее внутри все затрепетало.              — Кошмар приснился. Можно я тут у тебя полежу?              Она и раньше проделывала такое, будучи на пару лет младше, ниже и меньше. Но сейчас это ощущалось как-то иначе. Сквозь тонкую ткань сорочки его коснулись острые соски, и он сжал зубы до скрипа. Она вцепилась в него, как в подушку, и вся задрожала, точно только что пришла с мороза.              — Это просто сон.              — Я не смогу уснуть.              С тяжелым вздохом Волот все-таки ответил на объятия. Сердце в груди колотилось как бешеное, по спине тонкой струйкой потек пот, но покой Лады он ставил превыше собственного.              — Спой мне песенку.              Он скривился, выражая протест всем своим видом. В конце концов хоть где-то надо проявить твердость. В противном случае он станет ковром, о который Лада сможет вытирать ноги. Он отполз на край кровати, приготовившись в любой момент уйти спать на пол.              — Ты же знаешь, мне медведь на ухо наступил.              — Точно! Давай про синего медведя.              — Нет.              — Ну пожалуйста!              — Я же сказал нет. Хватит канючить.              Она задрала голову, широко распахнув глаза на мокром месте, и надула чуть дрожащие губы. В этот момент Волот подумал — к черту все. Пусть он станет ее ковром, тумбочкой, полотенцем, тем, что ей нужно, только бы не видеть ее слез.       — Тогда я расплачусь насчет три. Раз…              — Мертвого достанешь!              Устроившись поудобнее, Лада лучезарно улыбнулась и приготовилась слушать. Волот выждал момент, надеясь, что она передумает, затем прокашлялся, чтобы не звучать слишком уж фальшиво, и тихо запел:              — Жил-был на свете синий медведь,       Такой синевы, что завидует небо.       И зверям, и птицам противно смотреть, —       Никто таким синим, как он, больше не был.              Синие лапы, синие уши,       Нос и глаза отдают синевой.       Он лишь однажды черники покушал,       Горстку всего, и теперь вот такой.              Лада непринужденно рассмеялась. Хотя она слышала эту детскую песню уже сто раз, из уст Волота она веселила ее каждый раз как первый. Она перекинула через него ногу и улеглась сверху, плюхнувшись на его живот, как на матрас. Он стойко перенес острые локти, упирающиеся в бока, и лелеял надежду, что после его ужасного пения Лада наконец угомонится и уснет, но не тут-то было. В ее глазах так некстати плескались мысли, которые занимали разум.              — Я тебя никогда не благодарила, — тихо сказала она, — за эту жизнь. Отец, конечно, тоже любил меня по-своему, но рядом с ним я бы не смогла быть счастлива так, как с тобой. А с Драганом мы бы вообще друг друга поубивали.              Волот нахмурился, но не ответил.              — Ты знаешь что-нибудь о своем отце? — вдруг спросила Лада.              В голове сразу же возник образ матушки — ее нежное, но строгое лицо, которое с каждым годом вытеснялось из головы, становясь размытым, далеким, и его пугало то, что однажды оно навсегда останется неясным пятном в памяти.              — Мама всегда говорила, он был уважаемым всеми старшим жрецом, но однажды, когда я еще не родился, ушел в туман и не вернулся.              Лада приподнялась на локтях с открытым в изумлении ртом.              — Ты не рассказывал об этом.              — Ты и не спрашивала, — ответил Волот и подтянул одеяло чуть выше, укрывая ее озябшие плечи. — Кроме того, думаю, это просто сказки. В самом деле он был обычным козлом, который бросил беременную женщину. А все эти небылицы она напридумывала, чтобы я хоть немного уважал своего отца.              Лада подползла чуть выше, почти коснувшись своим носом его подбородка, и недоверчиво сощурилась.              — Лукавишь. Если бы ты не верил в эти истории, то ни за что не стал бы жрецом.              Волот усмехнулся — она слишком хорошо его знала и читала, как раскрытый свиток. Конечно, ему было легче думать, что отец погиб, совершая подвиг, но никаких подтверждений тому, что в деревне когда-то жил старший жрец, сгинувший в тумане, отыскать не удалось. Стоило начать расспрашивать старожилов, как их сразу уносило в какие-то фантастические рассказы о жрецах, шаманах, Перуне, а там поди разбери — где правда, где старческие бредни. Так или иначе если бы его отцу удалось остаться в живых, он уже отыскал бы его.              — Я боюсь, что ты тоже когда-нибудь вот так, — шепнула Лада и опустилась щекой на его грудь, — уйдешь в туман и не вернешься.              Ему понравилось, что она сказала «тоже», будто бы ей не верилось, что Волота мог породить бесчестный человек, отказавшийся от семьи. Он погладил ее по волосам и уже открыл рот, чтобы сказать, что он всегда найдет выход из тумана, потому что знает, что дома его ждет она, но тут тишину комнаты нарушило тихое сопение — Лада уже сладко спала.              Утром она застала Волота колотящим эту странную штуку, которую про себя называла «грушей» из-за округлой формы. Для нее так и осталось загадкой, зачем он подвесил во дворе мешок за веревку, набил его песком и при любом удобном случае дубасил кулаками что есть мочи. Вместо того, чтоб найти применение своей силушке в хозяйстве, занимался черт знает чем. Лучше бы починил наконец шатающуюся дверцу в сарае, а то они скоро останутся без овец.              Какое-то время Лада украдкой наблюдала, как перекатываются и бугрятся мышцы под кожей, мерцающей нежными золотистыми бликами в свете восходящего солнца. Волот был похож на бога — в каждом движении его сквозила какая-то неутомимая сила, которая неподвластна простым смертным.              — Эй, громила! Поищи себе равного соперника!              Он наконец оставил в покое несчастный мешок и обернулся с легкой улыбкой на губах.              — Это кто? Ты, что ли?              — Я сейчас тебя так отделаю, что ты будешь рыдать, как девчонка, и молить о пощаде.              Лада приняла воинственную стойку, и Волот недоверчиво ухмыльнулся одними уголками губ, однако все же развел руки в стороны, открывая себя для атаки. Разбежавшись, она с усилием замахнулась, но он поймал ее кулаки, отводя в сторону. Осознание того, что по сравнению с мужчиной она настолько слабая, ее не просто расстроило, даже напугало. Случись чего, она даже не сумеет защититься, если рядом не будет Волота. Не справившись с управлением собственного тела, она врезалась лбом в его грудь, и, как ни странно, эта странная поза оказалась на руку. Со всей силой, которая была в ее хрупком теле, она ударила его под дых, и он схватился за ушибленное место, рухнув на землю. Лицо его обезобразила гримаса боли, он согнулся пополам, и Лада, вскрикнув, опустилась перед ним на колени с круглыми от ужаса глазами.              — Боги, прости! Я не хотела! Я случайно!              Тут, к своему изумлению, она почувствовала на своей талии руки, которые потянули ее вниз. Мгновение — и Лада оказалась на земле, а Волот навис сверху, весело расхохотавшись.              — Мерзавец!              — Зато на всю жизнь запомнишь, что нельзя быть такой доверчивой.              Ей показалось, что его прищуренный взгляд скользнул по ее губам, и она в ответ тоже посмотрела на его губы, растянувшиеся в усмешке. Вот бы ощутить на своих щеках щетину, провести по верхней губе языком, а потом прикусить нижнюю и еще немного помучить его перед тем, как слиться в поцелуе. Раньше ее всегда раздражали морщинки у него на щеках и в уголках глаз. Она говорила, что, когда он улыбается, становится похож на старика. Теперь же внутри все разрывалось от желания расцеловать каждую бороздку.              Волот рассеянно поморгал, будто пытался избавиться от морока, и вскочил с земли, подав ей руку.              — Может, еще в чем-нибудь посоревнуемся? Например, кто дальше плюнет. Я точно тебя сделаю.              — Некогда. Сегодня у жрецов богослужение.              Лада обиженно поджала губы и, посильнее оттолкнувшись от земли, запрыгнула к нему на спину, обняв его талию ногами. Сладкий запах пота проник в ноздри, и она уткнулась носом во влажную шею, вдыхая его еще глубже.              — Ну, пусть тогда твои жрецы тебе еду готовят, дом убирают и пятки массируют, — пробурчала она и укусила его в плечо до того сильно, что он дернулся, зашипев.              — Не дуйся, Колючка. И ты не массируешь мне пятки.       Погода стояла дождливая, и, хотя до избы старейшины было рукой подать, Лада шла медленно, то и дело увязала в грязи и кляла ненастную погоду за испачканные сапоги. Платье стелилось по мокрой земле, поэтому пришлось задрать подол, но так стало еще хуже, и теперь грязная холодная вода при каждом шаге окатывала голые щиколотки.              Когда она услышала из уст Вереи, что они с Драганом всеми силами пытаются зачать ребенка, перед глазами сразу предстала картина, как эта парочка целыми ночами не отлипает друг от друга в постели. Вообще ее забавляло то, что этим занимаются или занимались когда-то все. Прямо все, поголовно. Так любой человек переставал выглядеть грозно в ее глазах. Даже Борай когда-то кого-то вдавливал в матрас, похотливо пыхтя. Даже Ингигерда перед кем-то раздвигала ноги, хотя сейчас, конечно, представить ее горячей обольстительницей удавалось с трудом. Самые серьезные и взрослые люди, дедушки и бабушки, все, абсолютно все кувыркались в кровати, потные, вопящие, и это казалось уму непостижимо.              — Детская комната пока свободна, — сказала Верея и поставила на тумбочку поднос с земляникой. — Если вдруг Волот тебя достанет, то добро пожаловать. Двери нашего дома для тебя всегда открыты.              — Скорее уж я его, — рассмеялась Лада и уселась на пол рядом с сестрой, поджав под себя ноги. — Может, скажешь своему муженьку, чтобы перестал его гонять и в хвост, и в гриву? Кажется, Волот скоро уйдет от меня к Драгану.              — Испокон веков все жители деревни подчиняются старейшине. Не могу ничего поделать.       Они весь день чирикали и ели землянику, хохотали, сплетничали, и, хотя Верея проявила редкое гостеприимство, все же висела между сестрами некоторая напряженность из-за того, что они намеренно избегали разговоров о родителях и Ганне. Каждой было неловко даже вскользь упоминать отца, который в последнее время совсем замкнулся в себе, поэтому беседовали они на отвлеченные темы, и обеих это устраивало.              Молва о возможном безумии Ратмира разнеслась с бешеной скоростью, но сказать об этом вслух означало признать, что проблема есть. И Верея, и Лада считали, что теперь это не их забота, а ответственность за Ганну ни одна из них взять была не готова. Лучше болтать об урожае, о мужьях, о скотине, о нарядах, о чем угодно, только не о семье и не о том кошмаре, в котором они росли.              — Я так понимаю, никакой первой брачной ночи у вас не было? — ошарашила Верея внезапной догадкой. Лада аж подпрыгнула на месте от ее проницательности, в глубине души радуясь тому, что теперь им есть чем заполнить неловкое молчание.              — Как ты поняла?              — О, Лада, я ведь тебя знаю как облупленную. Тебя хлебом не корми, дай только потрещать о причинных местах мужчин. Если бы хоть что-то между вами случилось, ты бы прожужжала мне все уши, едва шагнула на порог.              «Глумиться вздумала? — обиженно подумала Лада. — Сейчас поплатится за это».              Она медленно поднялась с пола и протянула свои ладони прямо к лицу Вереи с очень серьезным и загадочным видом. Та напряглась и сосредоточенно уставилась на них, приготовившись услышать что-то крайне важное и глубокомысленное.              — Видишь эти руки, Верея? — ровным, но интригующим тоном проговорила Лада и поднесла их еще ближе к носу завороженно кивающей сестры. — Видишь эту идеально гладкую кожу? Это божественное сияние? — Она выдержала паузу, наслаждаясь впечатлением, которое произвела. — Посмотри внимательнее. От моих рук исходит чарующий свет. А почему? Потому что я никогда не держала в них уд.              Обозлившись, Верея со всей яростью отпихнула от себя ее руки, и Лада свалилась прямо на кровать, заливисто гогоча. Скольких же трудов ей стоило сдержать смех, видя перед собой это увлеченное выражение лица!              — Дура… — буркнула Верея, но все-таки не смогла сдержать улыбки. — Дуракам помогать надо, и так уж вышло, что я знаю как тебе помочь.       С этими словами она взяла с прилавка крошечную скляницу с зеленоватой жидкостью и потрясла ею в воздухе.       — Если бы я хотела отравить Волота, я бы уже давно это сделала, — заметила Лада и чуть подняла голову. Полка была вся уставлена разноцветными снадобьями, травами и порошками. Похоже, Драган был помешан на всяких знахарских штуках.       — Шпанская мушка, — пояснила Верея и потрясла пузырьком в воздухе. — Хоть каплю примет — захочет нагнуть даже Ингигерду.       Лада сморщилась с отвращением, но все же забрала снадобье из рук сестры, вглядываясь одним глазом в плескающуюся полупрозрачную жидкость.       — А нет какой-нибудь любовной привораживающей травы, чтобы Волот до конца жизни хотел нагнуть только меня?       Задумчиво почесав затылок, Верея еще раз оглядела прилавок, но, не обнаружив ничего дельного, равнодушно повела плечом.       — Есть крушина, — сказала она и показала на скляницу с такой же зеленой жижой, только чуть гуще и светлее.       — То, что надо, — фыркнула Лада, не скрывая иронии, и встретила порицающий взгляд сестры. — В нужнике его точно не найдут жрецы.       — Будешь выпендриваться — вообще ничего не получишь.       Вечером Лада встречала Волота со всеми почестями за накрытым столом и с широкой улыбкой на губах. Ее будоражили фантазии о том, что с ним может сделать столь чудное зелье. Он уже давно живет под одной крышей с такой прекрасной женщиной, как она, но ни разу не испытал влечения. Это ставило под сомнение, работает ли вообще его мужское естество так, как должно, потому в своих глазах она выглядела благодетельницей, которая поможет ему вновь обрести мужественность.       — По какому поводу пиршество? — улыбнулся он, увидев хмельной сбитень, разлитый по кружкам.       — Ну… Мы так и не отметили помолвку, вот я и решила: лучше поздно, чем никогда.       Взвинченное состояние Лады сразу бросалось в глаза. Она то и дело поправляла фартук, глазела невидящим взором на стол, кусала губы и гладила косы.       Бдительность Волота немного притупилась от восхитительных ароматов мяса, овощей и хлеба, а все-таки он тут же почуял неладное. На то, что что-то здесь нечисто, его натолкнул сбитень. В его кружке он выглядел каким-то мутным, необычайно густым и пах подозрительно. Не сказав ни слова, он скинул с себя накидку и поменял местами их кружки, пока она занималась тем самым злосчастным пирогом с капустой и яйцами. В этот раз она была довольна собой, пирог вышел румяным, тесто — мягким, да и вся начинка по счастью осталась внутри.       Солнце уже давно скрылось в кронах деревьев, вся деревня сладко спала, погрузившись в тишину ночи, и только в одной избе не затихали смех и радостные голоса. Они пили за мир, за дружбу и любовь, за милость богов, мужчин, женщин и детей, но, едва Лада договорила последний тост, на лбу ее проступила испарина, а живот свело судорогой.       — Ты не захворала, радость моя? — спросил Волот, изо все сил стараясь запрятать подальше нотку издевательства в голосе. Его палец нежно огладил ее влажную от пота щеку, белую, как снег. Изнутри разрывали жалость и желание помочь, но, с другой стороны, вернее будет проучить ее, чтобы больше не выкидывала ничего подобного.       Лада в ужасе вскочила со скамьи, почувствовав, как по затылку потекли капли пота, живот скрутило, а в горле заклокотало. Волот хотел удержать ее, спросить, не с дуба ли она рухнула и какого черта в его кружке вообще делало послабляющее, но не успел.       Секунда — и Лада уже на всех парах летела в отхожее место, только пятки сверкали. Подойдя ближе, он тихо хохотнул в кулак и, немного смягчившись, спросил:       — Принести тебе что-нибудь, милая?       — Отстань! — донеслось из-за двери.       «Вот глупая! — со злостью думала Лада, от скуки разглядывая деревянные доски перед собой. — Глупая Верея!»